355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Фридрих Дюрренматт » Ромул Великий » Текст книги (страница 3)
Ромул Великий
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 21:46

Текст книги "Ромул Великий"


Автор книги: Фридрих Дюрренматт


Жанр:

   

Драматургия


сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Действие третье

 Ночь после Мартовских Ид четыреста семьдесят шестого года... Спальня императора. Слева – окна. В глубине сцены – дверь. Справа кровать и еще одна дверь. Посредине два дивана, которые, соединяясь, образуют угол, раскрытый к публике. Между диванами небольшой низкий стол изящной формы. На переднем плане справа и слева два стенных шкафа. Полнолуние. Комната во тьме. Лишь на полу и на стенах яркими квадратами лежит лунный свет. Дверь в глубине сцены открывается. Входит Пирам с трехглавым светильником и зажигает второй такой же, стоящий у кровати. Потом он выходит на авансцену и ставит светильник на стол. Из правой двери появляется император в довольно пoношенной ночной рубахе. За ним входит Ахилл.

Ромул. После хорошего ужина вдвойне приятно искупаться. Сегодня был волнующий день, а я таких не выношу. Чтобы прийти в себя, лучше всего принять ванну. Я ведь, Ахилл, не трагический герой.

Ахилл. Угодно вашему величеству накинуть императорскую тогу или прикажете подать халат?

Ромул. Давай халат. Я сегодня больше не буду управлять государством.

Ахилл. Вашему величеству еще нужно подписать обращение к римскому народу.

Ромул. Отложим до завтра.

 Ахилл хочет подать ему халат.

(Смущенно.) Принеси парадный халат. Этот очень уж непригляден.

Ахилл. Парадный халат государыня уже упаковала, ваше величество. Он принадлежал ее отцу.

Ромул. Ах так? Тогда помоги мне влезть в эти лохмотья. (Надевает халат и снимает лавровый венок.) Я все еще в лавровом венке. Забыл снять, когда купался. Повесь его пад кроватью. Пирам. (Отдает Пираму лавровый венок, тот вешает его над кроватью.) Сколько там еще листочков?

Пирам. Два.

 Император вздыхает и подходит к окну.

Ромул. Сегодня у меня был тяжелый день. Хоть свежим воздухом подышать. Ветер подул в другую сторону, и дым унесло. После обеда началась просто пытка. Только и радости, что архивы сгорели. В кои-то веки мой министр внутренних дол отдал разумный приказ.

Пирам. Историки будут в отчаянии, государь.

Ромул. Чепуха. У них найдутся источники понадежнее наших государственных архивов. (Садится на правый диван.) Дай Катулла, Пирам... или моя жена его тоже упаковала? Он ведь из библиотеки ее отца.

Пирам. Именно, что упаковала, государь.

Ромул. Ну, ничего. Катулла я попробую почитать на память. Хорошие стихи где-то застревают. Налей вина, Ахилл.

Ахилл. Угодно вашему величеству фалернского или сиракузского?

Ромул. Фалернского. В такие времена надо пить самое лучшее.

 Ахилл ставит на стол бокал. Пирам наливает.

Пирам. Ваше величество, это последняя бутылка фалернского семидесятого года.

Ромул. Оставь ее здесь.

Ахилл. Императрица желает поговорить с вашим величеством.

Ромул. Пускай императрица войдет. Второй светильник мне больше не нужен.

 Камердинеры кланяются и уходят. Пирам уносит светильник, стоящий у кровати. Теперь освещена только авансцена. Лунный свет на заднем плане становится ярче. В глубине сцены появляется Юлия.

Юлия. Обергофмейстер сбежал к германцам. Я же тебя предупреждала насчет этого Эби.

Ромул. А чего бы ты хотела? Чтоб германец умирал за римлян?

 Молчание.

Юлия. Я пришла поговорить с тобой в последний раз.

Ромул. Ты в дорожном костюме, дорогая.

Юлия. Этой ночью я отплываю на Сицилию.

Ромул. Тебе нашли рыбачью лодку?

Юлия. Плот.

Ромул. А это не опасно?

Юлия. Оставаться еще опаснее.

 Молчание.

Ромул. Ну что ж, счастливого пути.

Юлия. Мы, вероятно, долго теперь не увидимся.

Ромул. Мы уже никогда не увидимся.

Юлия. Я буду продолжать сопротивление. Любой ценой.

Ромул. Самое нелепое, что можно придумать, это сопротивление любой ценой.

Юлия. Ты пораженец.

Ромул. Я просто считаюсь с фактами. Если мы станем защищаться, наша гибель будет еще страшнее. Может быть, это и величественно, но кому это нужно? Зачем раздувать пожар, когда все и так уже сгорело.

 Молчание.

Юлия. Ты, стало быть, не хочешь, чтобы Рея вышла за этого Цезаря Рупфа?

Ромул. Нет, не хочу.

Юлия. И на Сицилию не хочешь ехать?

Ромул. Император не спасается бегством.

Юлия. Ты поплатишься головой.

Ромул. Прикажешь мне потерять голову заранее?

 Молчание.

Юлия. Мы уже двадцать лет женаты, Ромул.

Ромул. Чего ради ты вспомнила этот прискорбный факт?

Юлия. Было время – мы любили друг друга.

Ромул. Ты отлично знаешь, что это вранье.

 Молчание.

Юлия. Значит, ты на мне женился, чтобы стать императором?

Ромул. Ну, конечно.

Юлия. И ты смеешь спокойно говорить мне это в лицо?

Ромул. Разумеется. Наш брак был ужасен, но я не давал тебе повода заблуждаться насчет того, зачем я на тебе женился. Я женился на тебе, чтобы стать императором, а ты вышла за меня, чтобы стать императрицей. Ты стала моей женой, потому что я происхожу из высшей римской аристократии, а ты дочь императора Валентиниана от его рабыни. Я тебя узаконил, а ты меня короновала.

 Молчание.

Юлия. Выходит, мы были нужны друг другу.

Ромул. Конечно.

Юлия. В таком случае, твой долг – ехать со мной на Сицилию. Мы принадлежим друг другу.

Ромул. У меня нет по отношению к тебе никакого долга. Ты получила от меня все, чего хотела. Ты стала императрицей.

Юлия. Нечего меня попрекать. Мы действовали одинаково.

Ромул. Нет, неодинаково. Между нашими поступками есть существенное различие.

Юлия. Я этого не нахожу.

Ромул. Ты за меня вышла из честолюбия. Всеми твоими поступками движет честолюбие. Вот и теперь ты из честолюбия не хочешь признать, что война проиграна.

Юлия. Я уезжаю на Сицилию потому, что люблю родину.

Ромул. У тебя не может быть родины. Ты любишь абстрактную идею государства, ведь она-то дала тебе возможность, выйдя замуж, стать императрицей.

 Оба опять молчат.

Юлия. Ну, хорошо. Отчего не сказать правду? Отчего не поговорить друг с другом начистоту? Да, я честолюбива. Самое дорогое для меня – императорская власть. Я правнучка Юлиана, последнего великого императора. И я горжусь этим. А ты кто? Сын обнищавшего патриция. А тоже ведь честолюбив, иначе не стремился бы стать повелителем мира, а остался бы тем ничтожеством, каким был.

Ромул. Я пошел на это не из честолюбия, а по необходимости. То, что для тебя – цель, для меня – средство. Я стал нмператором из серьезных политических соображений.

Юлия. Когда же у тебя появились серьезные политические соображения? Двадцать лет, пока ты сидел на троне, ты только ел, пил, спал, читал и разводил кур. Ты никуда не выезжал из этой виллы, никогда не бывал в столице и довел финансы империи до того, что мы вынуждены жить, как поденщики. Единственное, что ты умеешь, это высмеять всякую мысль, которая тебе угрожает. Тобой руководили серьезные политические соображения? Да это наглая ложь. В мании величия Нерона или в безумии Каракаллы больше политического смысла, чем в твоем пристрастии к курам. Тобой владела только лень.

Ромул. Вот именно. Таково мое политическое кредо – ничего не делать.

 Юлия. Ради этого не стоило становится императором.

Ромул. Только это и придало моему бездействию смысл. Какой же прок от безделья частного лица?

Юлия. А император, бездельничая, подрывает основы государства.

Ромул. Как видишь.

Юлия. Что ты хочешь этим сказать?

Ромул. Ты сама поняла, в чем смысл моего безделья.

Юлия. Но как же можно сомневаться в необходимости государства?

Ромул. Я не сомневаюсь в необходимости государства вообще, я сомневаюсь лишь в необходимости нашего государства. Оно до меня уже стало великой державой, и от этого пошли массовые убийства, открытый разбой, угнетение и ограбление других народов.

Юлия. Если ты такого мнения о великой Римской империи, не понимаю, зачем ты стал императором!

Ромул. Римская империя веками держится на том, что ею правит император. Таким образом, у меня не было другой возможности ликвидировать империю, кроме как самому стать императором.

Юлия. Либо ты помешался, либо весь мир сошел с ума.

Ромул. Я уверен в последнем.

Юлия. Стало быть, ты на мне женился только для того, чтобы разрушить Римскую империю?

Ромул. Других побуждений у меня не было.

Юлия. И ты с самого начала думал только о гибели Рима?

Ромул. Ни о чем другом.

Юлия. Ты сознательно препятствовал спасению империи?

Ромул. Вполне сознательно.

Юлия. Ты разыгрывал циника и прожорливого скомороха только для того, чтобы нанести удар в спину?

Ромул. Можно и так это формулировать.

Юлия. Ты меня обманул.

Ромул. Это ты во мне обманулась. Ты полагала, что я так же одержим властью, как ты. На это ты и рассчитывала. Да только расчет твой был неверен.

Юлия. Зато ты рассчитал верно.

Ромул. Риму конец.

Юлия. Ты предал Рим.

Ромул. Нет, я осудил Рим.

 Они молчат, потом императрица в отчаянье восклицает.

Юлия. Ромул!

Ромул. Отправляйся на Сицилию. Мне больше нечего тебе сказать.

 Императрица медленно уходит. В глубине сцены появляется Ахилл.

Ахилл. Государь!

Ромул. У меня пустой кубок. Налей еще вина.

 Ахилл наливает.

Ты дрожишь?

Ахилл. Так оно и есть, ваше величество.

Ромул. Что с тобой?

Ахилл. Ваше величество не любит, когда я говорю о военном положении.

Ромул. Я же тебе это строго-настрого запретил. Военное положение я обсуждаю только со своим парикмахером. Он единственный, кто хоть что-то в этом смыслит.

Ахилл. Но вот и Капуя пала.

Ромул. Это, однако, не повод проливать фалернское.

Ахилл. Прошу прощения. (Кланяется.)

Ромул. Шел бы ты спать.

 Ахилл. Принцесса Рея хотела поговорить с вашим величеством.

Ромул. Пускай войдет.

 Ахилл уходит. Из глубины сцены появляется Рея.

Рея. Отец!

Ромул. Войди, дитя мое. Сядь рядом со мной.

 Рея садится подле него.

Что ты хотела мне сказать?

Рея. Отец, Рим в опасности.

Ромул. Странно, что нынче все хотят поговорить со мной о политике ночью. А на это есть обед.

Рея. О чем же мне говорить?

Ромул. Ну, о чем говорят с отцом ночью? О том, что у тебя на сердце.

Рея. У меня на сердце Рим.

Ромул. Стало быть, Эмилиана, которого ты так дожидалась, ты больше не любишь?

Рея. Что ты, отец!

Ромул. Но не так пылко, как раньше, не так, как прежде любила?

Рея. Я люблю его больше жизни.

Ромул. Так расскажи мне про Эмилиана. Если ты его любишь, то он тебе дороже, чем эта развалившаяся империя.

 Молчание.

Рея. Отец, разреши мне выйти замуж за Цезаря Рупфа.

Ромул. Этот Рупф, доченька, и мне по душе, хотя бы потому, что у него есть деньги. Но он выдвигает совершенно неприемлемые условия.

Рея. Он спасет Рим.

Ромул. Это меня и пугает. Если фабрикант штанов рвется спасти римское государство, он, должно быть, спятил.

Рея. Но другой возможности спасти родину нет.

Ромул. Я с этим вполне согласен. Родину можно спасти только за деньги, не то она погибнет. Приходится выбирать между губительным капитализмом и капитальной гибелью. Но ты не можешь выйти замуж за этого Цезаря Рупфа, дитя мое, ты ведь любишь Эмилиана.

 Молчание.

Рея. Я должна его бросить во имя спасения родины.

Ромул. Это легче сказать, чем сделать.

Рея. Отечество превыше всего.

Ромул. Ты все-таки слишком долго разучивала трагедии.

Рея. Разве мы не должны любить свою родину больше всего на свете?

Ромул. Нет, мы должны ее любить меньше, чем человека. Прежде всего родине не стоит слишком доверять. Никто не становится убийцей быстрее, чем родина.

Рея. Отец!

Ромул. Что, дочка?

Рея. Не могу же я бросить родину на произвол судьбы.

Ромул. Тебе нужно это сделать.

Рея. Мне не жить без родины.

Ромул. А без любимого как жить? Куда возвышеннее и куда труднее хранить верность человеку, чем государству. Рея. Речь идет о родине, а не о государстве.

Ромул. Когда государство начинает убивать людей, оно всегда называет себя родиной.

Рея. Наша беззаветная любовь к родине сделала Рим великим.

Ромул. Но наша любовь не сделала Рим хорошим. Своими добродетелями мы откармливали изверга. Как от вина, мы хмелели от величия нашей родины, но то, что мы любили, стало горше полыни.

Рея. В тебе нет чувства благодарности к родине.

Ромул. Отнюдь! Я просто не похож на героического отца из трагедии, который желал государству приятного аппетита, когда оно пожирало его детей. Выходи-ка ты замуж за Эмилиана!

 Молчание.

Рея. Эмилиан меня отверг, отец.

Ромул. Если в твоей любви есть хоть капля подлинного чувства, ото не может вас разлучить. Ты останешься с ним, даже если он тебя оттолкнет, ты будешь с ним, стань он даже преступником. А от родины ты можешь оторваться. Раз она стала разбойничьим вертепом и притоном палачей, отряхни ее прах со своих ног, ибо твоя любовь к ней бессильна.

 Молчание. Слева в комнату через окно проникает человек, который тут же скрывается где-то в темной глубине сцены.

Рея. Если я к нему вернусь, он опять меня прогонит. Он будет снова и снова меня отталкивать.

Ромул. А ты возвращайся к нему снова и снова.

Рея. Он меня больше не любит. Он любит только Рим.

Ромул. Рим погибнет, и ничего, кроме твоей любви, у него не останется.

Рея. Мне страшно.

Ромул. А ты учись побеждать страх. Это единственное искусство, которым в наше время надо владеть. Не бояться видеть вещи, как они есть, не бояться поступать, как подобает. Я всю жизнь старался этому научиться. И ты теперь тоже старайся. Иди к нему.

Рея. Хорошо отец, я так и поступлю.

Ромул. Вот и правильно, дитя мое. Я люблю тебя такую. Ступай к Эмилиану. Давай попрощаемся. Ты меня уже не увидишь, я ведь умру.

Рея. Отец!

Ромул. Германцы меня убьют. Я на такую смерть всегда и уповал. Это моя тайна. Жертвуя собой, я жертвую Римом.

 Тишина.

Рея. Отец!

Ромул. Но ты должна жить. Ступай теперь, дитя мое, ступай к Эмилиану.

 Рея медленно выходит. Из глубины сцены появляется Пирам.

Пирам. Ваше величество.

Ромул. Что тебе?

Пирам. Императрица отбыла.

Ромул. Вот и хорошо.

Пирам. Не угодно ли вашему величеству лечь спать?

Ромул. Нет, мне надо еще кое с кем потолковать. Принеси-ка еще бокал.

Пирам. Слушаюсь, ваше величество. (Приносит второй бокал.)

Ромул. Поставь его рядом с моим. Налей вина.

 Пирам наполняет бокал.

А теперь и мне налей.

Пирам (наливает). Вот, ваше величество, все фалернское и выпили.

Ромул. Тогда иди спать.

 Пирам кланяется и уходит.

(Сидит неподвижно, пока не затихают шаги.) Иди сюда, Эмилиан. Мы одни.

 Закутанный в черный плащ Эмилиан медленно выходит из глубины сцены.

Эмилиан. Ты знал, что я тут?

Ромул. Минуту назад ты влез ко мне в окно. Я увидел твое отражение в своем бокале. Не хочешь ли присесть?

Эмилиан. Я постою.

Ромул. Поздно ты пришел. Уже полночь.

Эмилиан. Есть дела, для которых полночь – самое подходящее время.

Ромул. Как видишь, я тебя жду. Бокалы полны отличного фалернского. Мы можем чокнуться.

Эмилиан. Быть по сему. Ромул. Выпьем за твое возвращение.

Эмилиан. За то, что свершится этой ночью.

Ромул. Ты о чем?

Эмилиан. Выпьем за справедливость, император Ромул.

Ромул. Справедливость ужасна, Эмилиан.

Эмилиан. Она ужасна, как мои раны. Ромул. Ну что ж, за справедливость!

Эмилиан. Мы одни. И кроме ночи нет свидетелей тому, что римский император и беглый пленник германцев подымают за справедливость две чаши кровавого фалернского.

 Ромул встает, и они чокаются. В то же мгновение кто-то вскрикивает, и из-под дивана, на котором сидел император, показывается голова министра внутренних дел Тулия Ротунда.

Ромул. Господи, министр внутренних дел, что случилось?

Тулий Ротунд. Ваше величество наступили мне на пальцы. (Стонет.)

Ромул. Мне очень жаль. Но не мог же я в самом деле предполагать, что ты расположился у меня под диваном. Стоит выпить за справедливость, и министр внутренних дел тут же поднимает крик.

Тулий Ротунд. Я, ваше величество, намеревался лишь замолвить словечко за введение в Римской империи всеобщего страхования по старости. (Смущаясь, вылезает. Он в таком же черном плаще, как Эмилиан.)

Ромул. У тебя кровь на руке, Тулий Ротунд.

Тулий Ротунд. Я со страха руку кинжалом порезал.

Ромул. С кинжалом, мой дорогой Тулий, следует обходиться особенно осторожно. (Идет налево.)

Эмилиан. Ты хочешь кликнуть камердинеров, император Ромул?

 Враждебный и решительный Эмилиан и улыбающийся Ромул стоят друг против друга.

Ромул. Зачем, Эмилиан? Ты ведь знаешь, что ночью они спят. Но надо же чем-то перевязать рану моему министру внутренних дел.

 Идет к шкафу, находящемуся слева на авансцене, и открывает его. Внутри, сгорбившись, стоит император Зенон Исаврийский.

Ромул. Прости, повелитель Восточной Римской империи. Я не предполагал, что ты спишь у меня в шкафу.

3енон. Ничего. При той бродячей жизни, которую я веду после бегства из Константинополя, я ко всему привык.

Ромул. Я искренно тебе сочувствую.

Зенон (выходит из шкафа и с удивлением оглядывается по сторонам. Он тоже в черном плаще). О, да здесь уже кто-то есть!

Ромул. Не обращай внимания. Они попали сюда совершенно случайно. (Берет с верхней полки шкафа платок.) Там внутри еще кто-то.

Зенон. Мой камергер Сульфурид.

 Сульфурид вылезает. Это долговязый субъект, тоже в черном плаще, он торжественно кланяется Ромулу, тот его разглядывает.

Ромул. Добрый вечер. Ты мог бы, венценосный брат, спрятати его в другом шкафу. А куда ты девал своего камергера Фосфорида?

3енон. Он у тебя под кроватью, император Ромул.

Ромул. Нечего ему смущаться. Пускай вылезает.

 Маленький Фосфорид вылезает из-под кровати. Он тоже в черном плаще.

Сульфурид. Мы пришли, ваше величество...

Фосфорид. ...чтобы прочесть вам элегию...

Сульфурид. ...которую ваше величество не имело удовольствия дослушать до конца.

Ромул. Пожалуйста. Только не этой тихой ночью. (Садится и дает Тулию Ротунду платок.) Перевяжи рану, министр внутренних дел. Я не люблю крови.

 Правый стенной шкаф открывается как бы сам собой, и на пол с грохотом вываливается Спурий Тит Мамма.

Ах, наш рекордсмен тоже не спит?

Спурий Тит Мамма. Я устал. Я смертельно устал... (С трудом поднимается.)

Ромул. Ты обронил кинжал, Спурий Тит Мамма.

Спурий Тит Мамма (растерянно поднимает кинжал и прячет его под черным плащом). Я не спал уже сто десять часов.

Ромул. Может быть, тут еще кто-нибудь спрятался? Выходите пожалуйста!

 Из-под левого дивана вылезает Mapес, за ним солдат, оба в черных плащах.

Марес. Прости, государь, мне хотелось поспорить с тобой о тотальной мобилизации.

Ромул. А кого это ты прихватил на дискуссию, рейхсмаршал?

Марес. Моего адъютанта.

 Из-под дивана медленно вылезает повар в высоком белом колпаке и тоже в черном плаще. Император впервые явно потрясен.

Ромул. И ты, повар? С тем самым ножом, которым ты зарезал столько императоров?

 Повар, опустив глаза, присоединяется к остальным, окружающим теперь императора с трех сторон.

Вы я, вижу, все в черном. Один вылез у меня из-под кровати, другой из-под дивана, третий из шкафа. Сгорбившись в три погибели, вы просидели там полночи. Зачем?

 Все молчат.

Тулий Ротунд. Мы хотим поговорить с тобой, римский император.

Ромул. Император не знал, что наш этикет требует от желающих с ним поговорить подобной акробатики. (Встает и звонит.) Пирам! Ахилл!

Из глубины сцены дрожа выбегают Ахилл и Пирам, оба в халатах и ночных колпаках.

Ахилл. Государь!

Пирам. Ваше величество!

Ромул. Ахилл, императорскую тогу! Пирам, лавровый венец!

 Ахилл накидывает ему на плечи императорскую тогу. Пирам надевает лавровый венец.

Ахилл, убрать стол и вино! Настал торжественный миг.

 Ахилл и Пирам уносят стол направо.

Теперь идите досыпайте.

 Пирам и Ахилл кланяются, и до крайности смущенные и напуганные, уходят в центральную дверь.

Император готов вас выслушать. Что вы ему скажете?

Тулий Ротунд. Верни нам провинции.

Марес. Верни легионы.

Эмилиан. Верни империю.

 Полная тишина.

Ромул. Император не обязан давать вам отчет.

Эмилиан. Ты несешь ответственность перед Римом.

3енон. Ты ответишь перед историей.

Марес. Ты опирался на нас.

Ромул. Я не опирался на вас. Если бы вы завоевали мне мир, у вас было бы основание так говорить. Но я потерял мир, который не вы завоевали. Я кинул его сам, как фальшивую монету. Я свободен. Мне до вас нет дела. Вы только мошки, которые кружат в моем сиянии, вы только тени, которые исчезнут, когда я перестану светить.

 Заговорщики отступают от него.

Лишь один из вас вправе с меня спрашивать, с ним одним я и буду говорить. Подойди, Эмилнан.

 Эмилиан медленно подходит к нему справа.

Не мне говорить с тобой, как с офицером, потерявшим честь. Я – человек штатский, и в офицерской чести никогда не разбирался. Я говорю с тобой, как с человеком, хлебнувшим горя и претерпевшим пытки. Я люблю тебя, как сына, Эмилиан. Как человек, который пострадал, как тысячекратно униженная жертва власти, ты мог бы стать величайшим укором для тех, кто, как я, не хочет защищаться. Чего ты требуешь от своего императора, Эмилиан?

Эмилиан. Я требую ответа, император Ромул.

Ромул. Хорошо, я дам тебе ответ.

Эмилиан. Что ты сделал, чтобы твой народ не оказался под пятой германцев?

Ромул. Ничего.

Эмилиан. Что ты сделал, чтобы Рим не был унижен, как я был унижен?

Ромул. Ничего.

Эмилиан. Как же ты думаешь оправдаться? Ты обвиняешься в измене родине.

Ромул. Не я изменил родине. Рим сам себе изменил. Он знал правду, а предпочел силу. Он знал человечность, а предпочел тиранию. Он вдвойне унизился – перед самим собой и перед народами, которые оказались в его власти. Ты стоишь у призрачного трона, Эмилиан, у трона римских императоров, и я последний, кому он достался. Я хочу раскрыть тебе глаза, чтобы ты взглянул на этот трон, на эту гору нагроможденных черепов, на потоки крови, дымящиеся на его ступенях. Какого ты ждешь ответа с вершины гигантского здания римской истории? Глядя на твои раны, что может сказать император, восседающий над трупами своих и чужих сыновей, над гекатомбами жертв, сваленных к его ногам, павших на войнах во имя чести Рима и на аренах на потеху Риму? Рим ослабел, это старик, едва держащийся на ногах, но вина с него не снята, и преступления ему не отпущены. Этой ночью пришла пора. Сбылись проклятия, которые посылали Риму его жертвы. Ненужное дерево валят. Топор ударил пo стволу. Идут германцы. Мы проливали чужую кровь, теперь приходится платить собственной. Не отворачивайся, Эмилиан, не прячь глаз от того, кто обнажил перед тобой давние грехи нашей истории, еще более страшные, чем твои раны. Речь идет о справедливости, за которую мы пили. Теперь ты мне отвечай: есть у нас право защищаться? Есть у нас право на большее, чем быть просто жертвами?

 Эмилиан молчит.

Ты молчишь.

 Эмилиан медленно отходит к тем, кто с трех сторон окружил императора.

Ты снова с теми, кто, как воры, забрались ко мне этой ночью. Поговорим начистоту. Да не будет отныне меж нами и тени лжи и тени притворства. Я знаю, что вы прячете под черными плащами, я знаю, к чему потянулись теперь ваши руки. Но вы просчитались. Вы надеялись расправиться с безоружным, а я поражаю вас силой правды и пронзаю острием справедливости. Не вы на меня напали, я нападаю на вас. Я не обвиняемый, я вас обвиняю. Защищайтесь! Разве вы не знаете, перед кем стоите? Я сознательно погубил родину, которую вы хотите защищать. Я ломаю у вас под ногами лед, я выжигаю из земли ваши корни. Что же вы молча жметесь у стен, бледные, как зимняя луна? Вам надо выбирать – убейте меня, если уверены, что я неправ, или сдайтесь германцам, если поняли, что у нас нет больше права защищаться. Отвечайте!

 Они молчат.

Отвечайте!

Эмилиан (высоко заносит кинжал). Да здравствует Рим!

 Выхватывая кинжалы, все медленно подходят к Ромулу. Он неподвижен и невозмутим. Кинжалы занесены над ним. В это мгновение из глубины сцены раздается оглушительный, полный ужаса крик: «Германцы!» Все в панике обращаются в бегство, кто через окна, кто через двери. Император по-прежнему неподвижен. Из глубины сцены появляются бледные от ужаса Пирам и Ахилл.

Ромул. Где же, однако, германцы?

Пирам. В Ноле, ваше величество.

Ромул. Зачем же тогда кричать? Выходит, здесь они будут только завтра. В таком случае, я иду спать. (Встает.)

Пирам. Как вам будет угодно, ваше величество. (Снимает с Ромула императорскую тогу, лавровый венок и халат.)

Ромул (намеревается лечь. Вдруг настораживается). Ахилл, у меня еще кто-то лежит возле кровати.

 Ахилл подносит светильник.

Ахилл. Это Спурий Тит Мамма, ваше величество. Он храпит.

Ромул. Слава богу, наконец-то рекордсмен заснул. Не будем его тревожить. (Перешагнув через префекта, укладывается в постель.)

 Пирам гасит светильник и вместе с Ахиллом уходит в темноту.

Ромул. Пирам!

Пирам. Что, ваше величество?

Ромул. Когда германцы явятся, пусть войдут.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю