Текст книги "Больше чем просто дом (сборник)"

Автор книги: Фрэнсис Скотт Фицджеральд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

II

Натужно и мучительно, как при попытке сдвинуть с места тяжеленный груз, расписание Рене начало работать. Не обходилось без сбоев – уже на третий день Ноэль потеряла свою копию и преспокойно отправилась с другими школьниками на ботаническую экскурсию, тогда как брат Акилы (темнокожий парнишка, недавно заменивший в качестве слуги своего куда-то запропавшего родича, но так и не удостоенный обращения по собственному имени) два часа ждал ее у школы, из-за чего Бекки пропустила тренировку, а мадемуазель Сегюр, так же напрасно прождавшая Ноэль, пожаловалась Рене. В тот же самый день Рене потратил впустую массу времени, добиваясь того, чтобы платиновые электроды в тысяче стеклянных колб вышли на оптимальный режим работы. По возвращении домой он сорвался и накричал на Ноэль, напоследок отправив ее ужинать в спальню.

С каждым днем он все глубже увязал в своих экспериментах – один из них представлял собой попытку реализовать на практике идею нового катализатора, а другой основывался на недавнем открытии двух совершенно разных типов воды. Запланированное разложение электролизом ста тысяч галлонов воды позволило бы ему изучать каждый из типов спектрографически, что могло дать науке бесценные сведения. Этот эксперимент получил поддержку не только от Фонда, но и от одной коммерческой фирмы и уже поглотил десятки тысяч долларов, включая постройку специально для него небольшой электростанции, изготовление тысячи платиновых электродов, каждый в отдельной колбе, а также затраты на долгий и утомительный монтаж оборудования.

На этом фоне домашние дела отступили для Рене на второй план. Он был рад сознавать, что его девочки в порядке и заняты полезными делами и что вечером дома он увидит их радостные лица. Но в данное время он не мог уделить больше внимания своей семье. Бекки занималась теннисом и чтением книг из списка, который он составил по ее просьбе. Она хотела быть достойной женой для Рене и знала, что как раз сейчас он пытается заложить надежный фундамент для их будущего семейного благополучия; и она догадывалась, что только напряжение этих дней порой становится причиной его чрезмерной придирчивости. Когда Рене стал расходовать немногие минуты общения с Ноэль на строгие нотации вместо родительской ласки – и все потому, что в дневнике ее появились пометки «невнимательна на уроках», – Бекки выразила протест по этому поводу. В свою очередь, Рене настаивал, что его озабоченность поведением Ноэль вызвана стремлением избавить ее от возможных проблем в будущем – она должна сохранить свои дарования для действительно полезных дел, а не растрачивать их на попытки завоевать дешевую популярность среди одноклассников.

– Если человек в кругу своей семьи не научится правильному поведению, – говорил Рене, – позднее большой мир научит его этому посредством кнута – много молодых американцев сломались, не выдержав такой науки. Так ли важно мне сиюминутное «обожание» Ноэль? Я готовлю ее не себе в жены, а к самостоятельной жизни.

Несмотря на все усилия Рене, эксперимент не давал положительных результатов. И все чаще в его ход вмешивались обстоятельства личной жизни. Так, если бы он мог провести в лаборатории лишние полчаса в тот день, когда снаружи на предусмотрительном удалении его дожидалась Бекки, – или хотя бы имей он возможность открыто передать ей сообщение о своей задержке, – кран не остался бы отвернутым, обычная вода не добавилась бы к воде с уже измененным изотопным составом и всю работу не пришлось бы начинать заново. Работа, любовь, ребенок, – собственно, не так уж много он требовал от этой жизни; и он заранее обо всем позаботился, создав расписание с учетом всех могущих возникнуть неурядиц.

– Давайте заново обсудим ситуацию, – сказал он, устроив еще одно совещание со своими девочками. – У нас имеется система, воплощенная в этом расписании. А система всегда берет верх над случайностями.

– Не всегда, – возразила Бекки.

– Что значит это «не всегда», детка?

– Машины могут ломаться, как это на днях случилось с нашей, Рене. И тогда бесполезно стоять перед ними, зачитывая расписание.

– Верно, дорогая, – подхватил он. – Расписание предназначено для нас, а не для машин. И согласно этому расписанию, нам следует регулярно заправлять машину и проверять на станции двигатель.

– Что ж, мы постараемся справляться лучше, – пообещала Бекки, – так, Ноэль? Мы все: ты, я и машина.

– Ты все шутишь, но я говорю серьезно.

Она подошла к нему ближе.

– Я вовсе не шучу, милый. Я люблю тебя всем сердцем и готова делать все, что ты скажешь, – даже играть в теннис, хотя было бы лучше, если бы я перебралась сюда и поддерживала чистоту в доме.

– В моем доме? – Он удивленно огляделся по сторонам. – С какой стати? Здесь вполне чисто. Сестра Акилы приходит и делает уборку каждую пятницу.

Он припомнил этот разговор неделю спустя, воскресным вечером, когда в доме гостил его главный помощник, Чарльз Юм, вместе с супругой. Это были старые друзья, и Рене сразу же ощутил исходящее от них тепло дружеского участия.

– А где же малютка Ноэль? – первым делом спросили они.

Прошлым летом Ноэль прожила у них дома целую неделю.

Рене громко позвал Ноэль, обернувшись к лестнице на второй этаж, но не получил ответа.

– Наверно, гуляет по округе. – Он неопределенно махнул рукой. – Мы тут живем на деревенский лад.

– Это прекрасно, спору нет, – сказала Долорес Юм, – но не забывай, что детей иногда похищают.

Рене поспешил выбросить из головы эту тревожную мысль.

– Как ты себя чувствуешь, Рене? – спросила Долорес. – По словам Чарльза, ты слишком надрываешься на работе.

– Да нет же, дорогая! – запротестовал Чарльз. – Я ничего такого…

– Скоро и ты надорвешься. Я знаю Рене дольше, чем ты. Вы на пару целыми днями возитесь со своими колбами, а по вечерам у Рене забот полон рот с Ноэль.

И она пристально взглянула на Рене – неужели он себя как-то выдал или она просто хотела увидеть его реакцию на эти слова?

– Чарли сказал, что работа ваша продвигается туго, и мы подумали: может, взять Ноэль на недельку к нам, а ты пока отдохнешь?

Рене ответил быстро и раздраженно:

– Я не нуждаюсь в отдыхе и не могу оставить работу.

Это прозвучало грубо, притом что Рене высоко ценил своего помощника.

– Не в обиду – я знаю, что Чарльз может справиться с работой не хуже меня.

– Я не только о тебе забочусь, но и о малютке Ноэль. За детьми нужен глаз да глаз.

Чувствуя, как в нем нарастает гнев, Рене ограничился простым кивком.

– Если тебя такой вариант не устраивает, – продолжила Долорес, – почему бы тебе не нанять цветную девчонку, чтобы та присматривала за Ноэль после школы. Заодно помогла бы и с уборкой в доме. Может, французы и аккуратнее американцев, но с чистотой у них дела никак не лучше.

И она для проверки провела рукой по поверхности ближайшего шкафа.

– Боже мой! – секунду спустя прозвучал ее потрясенный крик.

На ладони остался густой черный слой из пыли, вековой сажи, смолы и глубоко въевшейся в дерево грязи.

– Какой кошмар! – вырвалось у Рене. Не далее как на прошлой неделе он в очередной раз отказался от предложения Бекки сделать уборку в доме. – Тысяча извинений. Сейчас я принесу…

– Ничего-ничего, так мне и надо, – сказала Долорес. – Я сама найду дорогу, не беспокойся. Этот дом я знаю вдоль и поперек.

Когда она удалилась, Чарльз Юм сказал:

– Похоже, мне стоит извиниться перед тобой за Долорес. Она женщина своенравная, как ты знаешь, но вот так бесцеремонно совать нос в чужие дела…

Он запнулся. В комнату стремительно вернулась его супруга, и мужчины тотчас поняли: что-то здесь не так. На лице ее застыла гримаса изумления и обиды, словно ей только что нанесли жестокое оскорбление.

– Зачем ты позволил мне подняться наверх? – обратилась она к Рене. – Меня не касается твоя личная жизнь, но будь на твоем место кто-нибудь другой, я бы решила, что это просто дурацкий розыгрыш.

В первый миг Рене остолбенел. Затем он начал догадываться, но не успел открыть рот, как Долорес заявила ледяным голосом:

– Разумеется, я подумала, что это Ноэль в ванной комнате, и потому спокойно туда вошла.

Рене не нашелся с ответом; он только издал протяжный громкий вздох, медленно поднес руки к глазам и покачал головой в такт размеренному тиканью часов. Затем, разом опустив руки, словно выбрасывал на стол свои карты, он попытался объясниться. Мол, девушка в ванной – это племянница соседа… но, еще не закончив свою фразу, он понял, что его усилия тщетны. Долорес была годом-двумя старше того военного поколения, которое уже ничему не удивлялось и принимало все вещи такими, какие они есть. Рене знал, что до своего замужества она была слегка влюблена в него, и не сомневался, что о случившемся очень скоро узнает весь университетский городок. Он знал это даже тогда, когда она притворилась, что верит его объяснению, и когда Чарльз перед их уходом понимающе заглянул в глаза Рене, молчаливо пообещав держать свою благоверную в узде.

– Ужас как неловко вышло, – чуть позже сокрушалась Бекки. – Нынче у Слокумов вода не текла совсем, а я запарилась и вспотела, вот и забежала быстренько обмыться. Видел бы ты лицо той женщины, когда она вошла в ванную! «Ох, это не Ноэль!» – сказала она. А что могла сказать я? По ее гримасе было видно, что она поняла все.

Наступил ноябрь, и кампус раз в неделю взрывался разноцветьем фиалок и хризантем, наполнялся запахом горячих хот-догов и мельканием футбольных эмблем, а окрестные дороги выглядели туннелями из желто-красной листвы над нескончаемыми потоками автомобилей. Обычно Рене не пропускал футбольные матчи, но только не в этом сезоне. Теперь все свое время и силы он отдавал драгоценной воде, которая не была водой в обычном смысле, – это была божественная, загадочная жидкость, быть может способная излечивать от бешенства носорогов или просто выращивать волосы на голом камне, – либо раболепно склонялся перед катализатором с обмоткой из платиновой проволоки ценой в пять тысяч долларов, по утрам встречавшим его тусклым мерцанием из своей кварцевой темницы.

Однажды утром они выехали из дома раньше обычного, и он решил показать Ноэль и Бекки свою лабораторию. Реакция Ноэль его слегка разочаровала – та слушала объяснения вполуха, не отрывая взгляда от своей копии расписания. А вот Бекки нашла нечто романтичное в электрически напряженной, пронизанной солнечными лучами атмосфере комнаты, с запахами неведомых газов, слабым ароматом нарождающихся открытий и низким гудением, исходящим от стеклянных колб.

– Папа, можно взглянуть на твое расписание? – попросила Ноэль. – Тут одно слово никак не могу разобрать.

Он протянул ей лист, уже переключая внимание на другое: смена громкости и тембра звука в лаборатории подсказала ему, что происходит что-то необычное. Рене опустился на колени перед кварцевой емкостью и выхватил из кармана авторучку.

Накануне он изменил условия эксперимента и теперь торопливо записывал показания приборов:

Расход 500 см ³в мин., температура 255 °C.

Состав газовой смеси: 2 части кислорода

на 1,56 части азота.

Слабая реакция, ок. 1 %.

Изменяю состав: 2 части кислорода на 1,76 азота.

Температура 283 °C, платиновая нить раскалилась

докрасна…

Он работал быстро, то и дело поглядывая на манометр. Прошло десять минут; платиновая нить то раскалялась, то затухала, а Рене заносил в блокнот длинную череду цифр. Наконец он встал и, оглядевшись с отрешенным выражением лица, как будто удивился, что Бекки и Ноэль все еще находятся здесь.

– Вот это я называю везением! – объявил он.

– Мы опаздываем в школу, – строго напомнила Бекки, но тут же сменила тон. – А что это было, Рене?

– Слишком долго объяснять.

– Ты, конечно же, помнишь, папа, – с упреком сказала Ноэль, – что все мы должны следовать расписанию.

– Конечно-конечно. Ступайте.

На прощание он чмокнул каждую в затылок, радостно и гордо проводил их взглядом, а затем его мысли вернулись в прежнее русло, и он прошелся по лаборатории с видом, крайне далеким от мирской суеты, как у алтарного служки. Электролиз также протекал успешно. Оба его эксперимента вдруг начали работать – подобно строптивым спортсменам, наконец-то подчинившимся тренеру, чья настойчивость сломила их упрямство.

Появился Чарльз Юм, но Рене не сразу сообщил ему о катализаторе, поскольку оба сосредоточили внимание на эксперименте с электролизом воды. Лишь к полудню у него выдалась минута, чтобы показать коллеге свои утренние заметки, – и тут он с изумлением обнаружил, что никаких заметок нет. Обратная сторона расписания, на которой он их делал, таинственным образом опустела, словно он писал исчезающими чернилами, а то и вовсе стал жертвой иллюзии. Затем он догадался, что случилось: записи были сделаны на обратной стороне копии Ноэль, которая забрала ее с собой в школу. Когда приехал брат Акилы, доставив с почты какую-то посылку, Рене немедля послал его в школу, чтобы произвести обратный обмен экземплярами расписания. Зафиксированные им данные представляли уникальную ценность, тем более что – несмотря на его периодически звучавшие возбужденные возгласы: «Вот оно! Сюда, Чарльз, смотри!» – катализатор больше ни разу не продемонстрировал подобие утренних результатов.

Брат Акилы непозволительно задерживался, и, когда они с Чарльзом отправились обедать на Мейн-стрит, Рене уже начал испытывать тревогу. После обеда Чарльзу надо было ехать в офис одной химической фирмы, чтобы поторопить ее с поставками.

– Да не нервничай ты так, – сказал он перед отъездом. – И не забудь открыть окна в лаборатории, там не продохнешь из-за хлористого азота.

– Об этом не беспокойся.

– Знаешь… – Чарльз на секунду замялся. – Я не согласен с давешним замечанием Долорес, но мне кажется, ты и вправду перенапрягся.

– Ничего подобного, – запротестовал Рене. – Просто мне не терпится получить обратно свои записи. Могут пройти месяцы, прежде чем мы снова методом тыка добьемся такого же сочетания параметров.

Он пробыл в одиночестве недолго, когда раздался телефонный звонок – Ноэль звонила из школы.

– Папа, это ты?

– Да, милая.

– Тебе по телефону понятнее французский или английский?

– Что? Мне одинаково понятны оба.

– Я звоню насчет расписания.

– В этом все и дело. Ты забрала мой экземпляр. Как ты это объяснишь?

Голос Ноэль зазвучал обиженно:

– Я его не забирала, папа. Ты сам дал мне свою копию с какими-то каракулями на обороте.

– Это не каракули! – вскричал он. – Это очень важные записи. Вот почему я послал брата Акилы, чтобы он обменялся с тобой копиями. Вы это сделали?

– Я была на французском, когда он приезжал, но он не стал дожидаться – наверное, запомнил тот случай, когда тупо проторчал у школы. Теперь у меня нет никакого расписания, и я не знаю, заедет Бекки за мной после тенниса или мне уехать с Шериданами и потом от них идти домой.

– У тебя что, нет ни одной копии расписания? – спросил он, чувствуя, как вокруг него рушится весь мир.

– Не знаю, куда оно подевалось. Может, оставила его в машине.

– Оставила в машине?!

– Это ведь была не моя копия.

Рене уронил трубку, ибо нуждался в обеих руках для жеста, удержаться от которого он был не в силах. Ладони взметнулись вверх так высоко, что, казалось, оторвались от кистей и были пойманы в обратном свободном падении. Затем он снова схватил трубку.

– …потому что школа закрывается в четыре, и если я останусь ждать Бекки, а она не приедет до четырех, меня выставят на улицу.

– Послушай, – сказал Рене. – Ты меня слышишь? Мне говорить по-английски или по-французски?

– Это все равно, папочка.

– Хорошо. Тогда слушай: до сви-да-ни-я.

Он повесил трубку. Впервые пожалев, что дома у него нет телефона, он добежал до Мейн-стрит, поймал такси и погнал его в направлении своего дома, бессознательно давя ногой несуществующую на пассажирском сиденье педаль газа.

Дом оказался заперт; машина отсутствовала; служанка отсутствовала; Бекки отсутствовала. Куда они все подевались, он не имел ни малейшего понятия, и Слокумы тоже ничего не знали. Его записи сейчас могли быть где угодно – их могли просто выбросить на улицу, скомкав как ненужную бумажку.

– Но Бекки увидит, что это расписание, – успокаивал он себя. – И она ни за что не выбросит наше расписание.

Однако он вовсе не был уверен, что листок остался в машине. Положившись на удачу, он направил такси в цветной район с намерением получить какую-нибудь информацию от брата Акилы. Рене никогда еще не доводилось искать чернокожего в негритянских кварталах американских городов. Поначалу он слабо представлял себе, во что ввязывается, но спустя полчаса проблема обрела внушительный размах.

– Вы не подскажете… – обращался он к озадаченным неграм на тротуарах, – где находится дом брата Акилы или сестры Акилы – кого-нибудь из них?

– Я не знаю даже, кто такой этот Акила, босс, – звучало в ответ.

Рене попытался вспомнить, имя это или фамилия, но вспомнил только, что никогда этого не знал. С течением времени он все более утверждался в мысли, что гоняется за призраком; ему даже стало стыдно наводить справки о таком призрачном, явно не существующем в реальности объекте, как дом брата Акилы. Изложив свою просьбу добрую дюжину раз (с лицемерными вариациями насчет местонахождения сестры Акилы), он почувствовал, что вот-вот сойдет с ума.

Между тем заметно похолодало. По всем признакам, назревал первый зимний снегопад, и с мыслью о том, что его записи могут быть втоптаны в снег и погребены под сугробом, Рене приказал таксисту ехать обратно к дому – вдруг Бекки уже вернулась. Но в доме было пусто и холодно. Под урчание таксомотора снаружи, он быстро подкинул угля в печь и принял решение ехать обратно в центр. Ему подумалось, что на Мейн-стрит он рано или поздно увидит Бекки или свою машину – в семитысячном поселении с четко регламентированной жизнью не так уж много мест, ежедневно посещаемых большинством его обитателей. У Бекки тут совсем не было друзей – ему только сейчас это пришло в голову. Собственно, ей больше некуда было податься.

Ощущая себя почти таким же призраком, как неуловимый брат Акилы, он бесцельно бродил по улице и заглядывал во все попадавшиеся на пути магазины или закусочные. Полно молодежи, и все что-нибудь едят. Но ему не у кого было справиться насчет Бекки, поскольку здесь она была лишь тенью, никому не известной, – он сам постарался держать ее в стороне от местной жизни. Только две вещи были сейчас реальными: его расписание, без которого он оказался потерянным и беспомощным, и заметки, сделанные на обратной стороне листа.

С каждой минутой становилось все холоднее; по-настоящему зимний ветер, налетевший со стороны Колледж-холла, вызвал еще одну мысль: забрала ли Бекки Ноэль из школы? Что там Ноэль говорила о закрытии школы в четыре, после чего она может остаться на улице? Только не в такую погоду! Внезапно встревожившись и кляня себя, Рене поймал еще одно такси и поехал к школе, но та была уже заперта, и ни огонька внутри.

«Возможно, она тоже потерялась, – думал он. – Не исключено, что она отправилась домой пешком и по пути была похищена, или подхватила сильнейшую простуду, или попала под автомобиль».

Он уже было собрался заехать в полицейский участок, но отказался от этой затеи, после того как не смог загодя сформулировать свое обращение в полицию так, чтобы не выглядеть при этом жалко и глупо.

«…солидный человек, ученый муж, умудрился среди бела дня разом потерять все, что ему было дорого».

III

Тем временем Бекки отнюдь не скучала. Около полудня брат Акилы пригнал ей машину и вручил экземпляр расписания, сообщив только, что не смог передать эту бумажку Ноэль. На сегодня с брата Акилы было довольно всех белых с их белыми проблемами, и мыслями он уже был в своем квартале, не реагируя на попытки Бекки вытянуть из него какие-нибудь пояснения.

Перед тем знакомая девушка из теннисной секции выпросила для себя и Бекки разрешение поиграть в послеполуденные часы на одном из клубных сквош-кортов. Сквош ей понравился; Бекки вся взмокла в ходе непривычно жесткого, динамичного, на мужской манер состязания, а после душа, чувствуя себя приятно посвежевшей, просмотрела собственное расписание, уточняя свои обязанности на остаток дня. Согласно расписанию, ей следовало забрать Ноэль из школы, и Бекки выехала туда, по пути размышляя понемногу обо всем – о себе самой и о теннисе; о Ноэль, которую она лучше узнала и успела полюбить за долгие вечера, когда Рене засиживался в своей лаборатории; о Рене, который при всей его мягкости был очень волевым и целеустремленным человеком. Но когда по прибытии в школу она нашла приколотую к стойке ворот записку от Ноэль, в ней пробудился дух противоречия.

Дорогая Бекки, я потеряла папино расписание и не знаю, приедешь ты за мной сегодня или нет. Миссис Юм сказала, что я могу подождать у нее дома. Если ты это прочла, пожалуйста, заезжай за мной туда.

Ноэль

Из всех людей на свете Бекки менее всего желала бы встречаться с миссис Долорес Юм. Это было ясно как день – она просто не могла представить себе, как приезжает в дом Юмов. И уж конечно, ее ничуть не тянуло продолжить знакомство с дамой, которая так враждебно на нее таращилась, застав за мытьем в ванной, – мягко говоря, Бекки не огорчилась бы, узнав, что ей больше никогда в жизни не доведется повидать миссис Юм.

Затем ее раздражение перекинулось на Рене. С какой стороны на это ни взгляни, выходило так, что он ее стыдится. Она, конечно, понимала всю сложность его положения, но сейчас – такая цветущая, со здоровым румянцем после физических упражнений – находила возмутительным, что кто-либо может думать о ней с пренебрежением. Рене рассуждал разумно и здраво, но Бекки была бы в сто раз счастливее, если бы они сразу объявили о помолвке, – и не беда, что на нее месяц-два будут глазеть, злословя за спиной, все эти любопытные кумушки. Бекки казалось, что ее считают здесь человеком второго сорта, и на этой почве у нее даже начал формироваться комплекс неполноценности. Это, в свою очередь, заставляло ее воспринимать расписание как одно из проявлений тирании, и в последнее время Бекки начала задумываться, не слишком ли многим она жертвует, полностью – ежедневно и ежечасно – подчиняясь чужой воле.

«Он сам может заехать туда за Ноэль, – решила она. – Я делала все по правилам, а если он такой предусмотрительный, то мог бы найти способ избегать подобных ситуаций».

Прошел еще один час, а Рене так и не сообразил, где в это время могла бы находиться Бекки. Он планировал ее дни, но до сих пор ни разу не задумывался, чем она занимается, помимо его планов. Возвращаясь к лаборатории в самом мрачном расположении духа, он резко ускорил шаги при виде здания – появился новый повод для беспокойства. Он отсутствовал более трех часов, в течение которых барометр неуклонно падал, тогда как три окна были приоткрыты для проветривания. Рене не мог вспомнить, кто из них двоих – он или Чарльз – должен был предупредить сторожа, чтобы тот не отключал отопление в лаборатории на уик-энд. Его колбы с драгоценной водой… Он взлетел по заледенелым ступеням старинного здания, заранее страшась того, что увидит.

Одна закупоренная колба с треском раскололась в тот самый момент, когда он, отдуваясь, перешагнул порог лаборатории. Тысяча колб плотными рядами были выстроены в трех больших комнатах, и он затаил дыхание, ожидая, что сейчас все они лопнут одновременно, – в ушах, как предчувствие, уже возник этот жуткий и безысходный звук. Он заметил еще одну лопнувшую колбу, а потом еще одну, в дальнем ряду. В комнате стоял лютый холод, окна были уже закрыты, но в щели по углам рам просачивались снежинки, а на кончике водопроводного крана образовалась сосулька.

На цыпочках, чтобы лишним шумом не спровоцировать еще девятьсот девяносто семь катастроф, он отступил на лестничную площадку; и там его замершее было сердце вновь забилось с надеждой – из котельной в подвале глухо доносился недвусмысленный звук: там орудовал лопатой сторож.

– Топи на полную! – крикнул он вниз, а затем спустился на один пролет, чтобы наверняка быть услышанным. – Чтобы нагрелось быстрее, кидай в огонь сразу всю… – тут он запнулся, забыв, как будет по-английски «щепа для растопки», – кидай в огонь все деревяшки!

Он поспешил обратно в лабораторию, снова войдя туда на цыпочках. Лопнули еще две колбы у северного окна; однако рука его, скользнув по батарее, уже ощутила первые признаки потепления. Сняв пальто и пиджак, он заткнул ими щели в самом проблемном окне, а затем включил переносной электрический обогреватель и вообще все электроприборы, имевшиеся в лаборатории. Совершая эти манипуляции, он периодически замирал и тревожно прислушивался, но резкий предсмертный треск стекла более не прозвучал ни разу. К тому времени, когда он изолировал пять лопнувших колб и проверил степень замерзания остальных, от батарей шел ощутимый поток тепла.

Он продолжал уже машинально перемещаться по комнате, пытаясь унять дрожь в руках, когда с нижней лестничной площадки донесся голос Ноэль, а вскоре она появилась в дверях, сопровождаемая Долорес Юм, – обе были обмотаны шарфами по самые уши для защиты от холода.

– Вот ты и нашелся, Рене! – бодро приветствовала его Долорес. – Мы трижды звонили сюда и еще по всему городу. Предложили Ноэль остаться у нас на ужин, но она все твердит, что ты будешь волноваться. Что там у вас за история с расписанием? Боитесь опоздать на поезд?

– О чем это ты? – пробормотал он, еще не оправившись от всех потрясений. – Ты хоть представляешь, Долорес, что случилось в этой комнате?

– Тут очень холодно.

– Вода в колбах замерзла. Еще немного – и мы потеряли бы их все!

Далеко внизу с грохотом захлопнулась дверца топки, и чуть погодя на лестнице послышались шаги сторожа.

Рассерженный безразличной реакцией на его последние слова, Рене повторил с нажимом:

– Мы чуть не потеряли их все!

– Ну а поскольку этой трагедии не случилось… – Долорес сфокусировала взгляд на произвольно выбранной точке среди блестящих колб в дальнем конце недавнего поля битвы, – и поскольку мы все здесь, я хочу сказать тебе кое-что – полагаю, не менее важное, чем эти твои стекляшки. Есть нечто воистину прекрасное в образе вдовца, который заботится о маленькой дочке, защищает ее и воспитывает. И я думаю, что столь прекрасный образ не следует так легкомысленно разрушать.

Во второй раз за этот день Рене начал это движение – руки его резко взметнулись вверх, – но если в прошлый раз он лишь слегка растянул запястья, то сейчас, совсем не владея собой, рисковал уже вывихнуть кисти.

– У меня нет ответа на этот вопрос, – простонал он. – Послушай, Долорес, ты должна почаще приходить в мою лабораторию. Возможно, ты увидишь нечто воистину прекрасное и в платиновом электроде.

– Меня заботит только судьба Ноэль, – невозмутимо ответила Долорес.

И в этот момент на пороге показался сторож, черты лица которого были едва различимы под толстым слоем угольной пыли. Ноэль оказалась первой, кто узнал в этом стороже Бекки Снайдер.