Текст книги "Три часа между рейсами [сборник рассказов]"

Автор книги: Фрэнсис Скотт Фицджеральд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

В океане [70]70
  Рассказ опубликован в феврале 1941 г. под псевдонимом Пол Элджин. В письме редактору «Эсквайра» А. Гингричу (февраль 1940 г.) Фицджеральд мотивировал это желанием получить «непредвзятые отзывы читателей». Не считая студенческих опусов, это его единственное произведение, изданное под псевдонимом.


[Закрыть]

I

Гастон Т. Шеер – человек, фирма, кредо – с видом завоевателя прохаживался по палубе океанского лайнера, решительно и надменно перемещая над ней свои пять футов восемь дюймов. [71]71
  То есть 173 см.


[Закрыть]В ту пору – весной 1929 года – само по себе слово «американец» предполагало нечто в этом роде. [72]72
  Великая депрессия началась с биржевого краха в октябре 1929 г.


[Закрыть]

Тем утром ОʼКейн, его доверенный секретарь, отыскал Шеера на прогулочной палубе в носовой части судна.

– Виделся с ней? – спросил Шеер.

– Да, конечно. Она в порядке.

– А почему она может быть не в порядке?

ОʼКейн замялся:

– Как оказалось, часть багажа помечена ее настоящими инициалами, и судовая горничная…

– Проклятье! – буркнул Шеер. – Ей следовало позаботиться об этом еще в Нью-Йорке. Вечно одно и то же – эти девицы, когда не замужем, все такие ранимые, знай себе ноют и жалуются, что ими пренебрегают, их унижают… Проклятье!

– Она держится хорошо.

– Женщины – мелочные твари, – брезгливо заметил Шеер. – Кстати, ты видел телеграмму, которую сегодня прислал мне Клод Хэнсон, – о том, что он готов отдать за меня свою жизнь?

– Я прочел ее, мистер Шеер.

– Вот это мне понравилось, – сказал Шеер. – Думаю, Клод сказал правду. Думаю, он и вправду готов умереть за меня.

Клод Хэнсон был еще одним секретарем мистера Шеера. ОʼКейн мог бы выдать по сему поводу массу циничных комментариев, но благоразумно оставил их при себе.

– Я уверен, многие люди готовы сделать то же самое, мистер Шеер, – сказал он вслух, успешно справившись с позывом к рвоте.

«Черт, а ведь это не так уж далеко от истины», – подумалось затем. Мистер Шеер многое делал для многих людей, давая им работу и средства к существованию.

– Мне нравится такое настроение, – сказал Шеер, глубокомысленно взирая на волны. – А мисс Дензер не стоит жаловаться – осталось плыть всего-то четыре дня и двенадцать часов. Никто не принуждает ее все время сидеть в каюте, но она не должна привлекать к себе внимание и разговаривать со мной – на всякий случай.

На тот случай, если кто-нибудь видел их вместе в Нью-Йорке.

– По крайней мере, – заключил он, – моя жена до сих пор с ней не встречалась и ничего о ней не слышала.

Мистер ОʼКейн подумал, что и сам он, пожалуй, согласится отдать жизнь за мистера Шеера, если тот еще лет десять будет снабжать его ценными подсказками при игре на бирже. К концу этого срока он вполне созреет для самопожертвования – за десять лет таким манером можно сколотить изрядный капиталец. Тогда и он сможет отправляться в заграничные туры с двумя женщинами сразу, но, так сказать, в отдельной упаковке.

Оставшись в одиночестве, Гастон Т. Шеер подставил лицо сильному западному ветру, несущему соленые брызги. Он не боялся им же самим созданных трудностей – он вообще ничего не боялся с того самого дня, когда еще молодым рабочим измолотил своего бригадира куском калиброванной цепи. Однако порой он испытывал странные чувства, гуляя по палубе с Минной и детьми и представляя, что в этот самый момент за ними со стороны наблюдает Кэтрин Дензер. Посему во время таких семейных прогулок он напускал на себя равнодушный и недовольный вид, дабы Кэтрин не подумала, что он хорошо проводит время. Но он всего лишь притворялся. На самом деле ему нравилось общество Минны хотя бы потому, что она была занимательной собеседницей.

В Европе этим летом все должно устроиться куда как проще. Минна и дети будут подолгу жить то здесь, то там, в Париже и на Ривьере, а он сможет отправляться в деловые поездки вместе с Кэтрин. Задумка была дерзкой и рискованной, но ему всегда требовалось вдвое больше, чем другим мужчинам. И судьба просто обязана была даровать ему двух женщин одновременно.

За прошедший день он лишь однажды мельком видел Кэтрин Дензер, разойдясь с ней в пустом коридоре. Она в целом соблюдала правила игры, позволив себе лишь тоскливый взгляд искоса и секундный поворот очаровательной белокурой головки в его сторону, отчего у него вдруг пересохло в горле и ужасно захотелось развернуться и последовать за ней. Но он справился с собой – до прибытия в Шербур оставалось всего пятьдесят часов.

Миновал еще один день – он провел его в брокерской конторе на борту судна, отдав несколько распоряжений посредством закодированных телеграмм и один раз воспользовавшись радиотелефонной связью с берегом.

Тем вечером он оставил Минну в шезлонге на открытой палубе – где у нее завязалась беседа с каким-то пристроившимся по соседству профессором – и отправился в бесцельные блуждания по судну. Он постоянно думал о том, что можно прямо сейчас спуститься в каюту Кэтрин Дензер, но только тешился этой мыслью и не более, благо оставалось всего двадцать четыре часа до прибытия в Париж и ситуация была под его полным контролем.

Тем не менее он не удержался от соблазна пройтись туда-сюда по коридорам на ее палубе, время от времени как бы невзначай заглядывая в боковые ответвления, ведущие к пассажирским каютам. И вот так, совершенно случайно, в одном из таких ответвлений он вдруг заметил Минну и профессора, самозабвенно сжимавших друг друга в объятиях. Сомнений тут быть не могло.

II

Шеер тихонько попятился из коридора. Его первая мысль была очень проста: перескочив сразу несколько ступенек – ярость, жгучую ревность и изумление, – он подумал, что все его планы на это лето разрушены. Следующая мысль была о неминуемой и жестокой расплате, ожидающей Минну, но потом он вновь перескочил несколько ступенек. У него была, говоря языком медицины, «шизоидная организация психики» – и в бизнесе он заставал врасплох конкурентов, быстро пропуская промежуточные ступени и сразу, без всякой видимой логики, приходя к наиболее жестким и радикальным решениям. Вот и сейчас он мигом пришел к одному из таких решений, сам ничуть этому не удивившись.

Спустя час раздался стук в дверь каюты мистера ОʼКейна, после чего на пороге возник профессор Доллард из Уэстонского технического колледжа. [73]73
  Учебное заведение, расположенное на юго-западе Англии, близ Бристоля.


[Закрыть]Это был худой тихий мужчина лет сорока, в твидовом костюме, который сидел на нем как на вешалке.

– А, вот и вы, – сказал ОʼКейн. – Проходите, присаживайтесь.

– Благодарю вас, – сказал Доллард. – Могу я узнать, зачем вы хотели меня видеть?

– Сигарету?

– Нет, спасибо, я уже собирался лечь спать. Скажите же, в чем дело?

ОʼКейн кашлянул, подавая сигнал, и тотчас из ванной комнаты позади Долларда появился дюжий стюард Кейтс, запер на ключ входную дверь и стал перед ней на страже. Следом из ванной вышел Гастон Т. Шеер собственной персоной. Узнав его, Доллард мгновенно побагровел.

– Э, добрый вечер… – промямлил он, – мистер Шеер. Что все это значит?

И он поспешно снял очки, ожидая, что Шеер с ходу ударит его по лицу.

– Что вы преподаете, профессор?

– Математику, мистер Шеер… я вам это уже говорил. С какой целью меня сюда позвали?

– Вам следовало бы заниматься своим делом, – сказал Шеер. – Лучше бы вы сидели у себя в колледже и учили студентов, вместо того чтобы втираться в компанию солидных людей.

– Но я вовсе не втирался…

– Не стоит затевать такие игры с людьми, которые могут купить тебя со всеми потрохами десять тысяч раз и при этом даже не заметят, что потратились на покупку.

Доллард поднялся со стула.

– Ты откусил больше, чем сможешь проглотить, – продолжил Шеер. – Ты всего-навсего жалкий учителишка, попытавшийся прыгнуть выше своей головы.

Стюард Кейтс нетерпеливо пошевелился. Он оставил полученные авансом двести фунтов в своем рундуке и хотел скорее покончить с этим делом, чтобы вернуться к себе и припрятать их понадежнее.

– Я все еще не понял, в чем меня обвиняют, – сказал Доллард.

На самом деле он прекрасно понимал, в какую историю влип. Давным-давно он взял себе за правило избегать богатых самодуров, а сейчас его угораздило стать поперек дороги, пожалуй, наихудшему из людей этого сорта.

– Ты откусил больше, чем сможешь проглотить, – мрачно повторил Шеер, – но больше ты такой ошибки не сделаешь. Потому что скоро ты будешь кормить рыб там, за бортом, уяснил?

Мистер ОʼКейн, перед тем основательно заправившийся виски, очень живо представил себе Клода Хэнсона, всегда готового отдать жизнь за мистера Шеера, на месте профессора Долларда, который отнюдь не предлагал себя в жертву. Еще оставались мгновения, когда Доллард мог позвать на помощь, но он чувствовал свою вину и не смог выдавить из себя крик. А потом все его силы ушли на борьбу за возможность дышать – борьбу, которую он быстро проиграл, так и не издав ни звука.

Минна Шеер ждала на прогулочной палубе, развлекаясь перемещениями с номера на номер по нарисованным мелом клеткам шаффлборда. [74]74
  Старинная игра сродни «классикам», в которой «шайбу» перемещают по зонам толчками специальных лопаток.


[Закрыть]Она была взволнована и счастлива. Делая шаг за шагом, она ощущала себя юной, босоногой и бесшабашной. Она тоже могла играть – какую бы игру с ней ни затеяли. Слишком долго она была примерной девочкой, но сейчас большинство знакомых ей людей вдруг пустились во все тяжкие, и для нее стало волнующим открытием то, что и сама она способна на такие вещи, получая при этом огромное удовольствие. Ее кавалер запаздывал, но это придавало ощущениям еще большую остроту и прелесть. Периодически она поднимала глаза от расчерченной палубы и, вполне довольная собой, оглядывалась на белые пенистые буруны в кильватерной струе лайнера.

Женщина из «Клуба 21» [75]75
  Рассказ опубликован в июне 1941 г.


[Закрыть]

Ах, что за день выдался у Рэймонда Торренса! До чего же приятно раз в пять лет возвращаться сюда, сознавая, что ты уже прочно врос корнями в иную землю, далекую от всех мегаполисов. Они с Элизабет проснулись в окружении застывшей музыки на пересечении Пятой авеню и 59-й улицы [76]76
  Судя по адресу, это отель «Плаза» – одна из достопримечательностей Нью-Йорка.


[Закрыть]и первым делом нанесли визит его издателям на Пятой авеню. Элизабет – по крови наполовину яванке, впервые приехавшей в Америку, – чрезвычайно понравилось в издательстве, поскольку на тамошнем стенде во множестве красовались экземпляры только что вышедшей книги ее мужа. Ей также понравился магазин, где она крепко сжимала руку Рэя всякий раз, когда люди справлялись о его книге, и еще крепче – когда они ее покупали.

Обедали они в клубе «Аист» [77]77
  «Аист» (Stork Club) – один из самых модных клубов Нью-Йорка в 1930–1960-х гг., посещаемый звездами кино и театра, богачами, аристократами и всякого рода знаменитостями.


[Закрыть]с Хэтом Милбэнком, университетским однокашником и фронтовым товарищем Рэя. Разумеется, после стольких лет никто там не узнал Рэя, но зато один из посетителей вошел, неся в руках его книгу с уже помятой суперобложкой. После обеда Хэт звал их в Олд-Уэстбери [78]78
  «Аристократическое предместье» Нью-Йорка, расположенное на Лонг-Айленде, в 35 км от Манхэттена.


[Закрыть]посмотреть игру в поло с его участием, однако они предпочли вернуться в отель для послеобеденного отдыха, к которому привыкли на Яве. Да и впечатлений для начала набралось уже предостаточно. Элизабет написала письмо детям в Суву, не преминув отметить, что «весь Нью-Йорк» зачитывается книгой их отца и что всех здесь потрясла сделанная Дженис фотография девочки, пораженной тропической фрамбезией.

Вечером они отправились в театр, где шла пьеса Уильяма Сарояна. А через пять минут после поднятия занавеса объявилась женщина из «Клуба 21». [79]79
  Это бывшее бутлегерское заведение ориентировано на более разгульную публику по сравнению с упомянутым выше клубом «Аист».


[Закрыть]

Это была красивая брюнетка лет тридцати пяти. Усевшись рядом с Рэем Торренсом, она продолжила начатый ранее разговор, ничуть не понижая голос, как будто все еще находилась на улице. Элизабет стало за нее неловко – женщина явно не осознавала, что мешает окружающим. Они пришли вчетвером – двое заняли места в предыдущем ряду, а женщине составил пару высокий импозантный мужчина. Женщина наклонилась вперед, беседуя с сидящим там приятелем и отвлекая Рэя от спектакля, но это было еще терпимо до момента, когда она произнесла голосом, наверняка донесшимся до самой сцены:

– Давайте вернемся в «Двадцать один»!

Ее сосед ответил шепотом, и на несколько мгновений установилась тишина. Затем женщина издала протяжный и громкий вздох, переходящий в стон, сквозь который можно было расслышать слова: «О боже мой…»

Приятель спереди обернулся с такой сладкой увещевательной улыбкой, что Рэю подумалось: не иначе, рядом сидит какая-то очень известная и влиятельная особа – из Асторов, или Вандербильтов, или Рузвельтов.

– Подожди еще немножечко, – попросил ее приятель.

Женщина из «Клуба 21» резким движением навалилась на спинку переднего кресла и выдала довольно громкую, но невнятную тираду, в которой можно было разобрать лишь часто повторяемое название все того же клуба. А когда она раздраженно откинулась назад и снова простонала: «Боже мой!» – на сей раз по адресу пьесы, – Рэймонд повернулся к ней и попросил:

– Тише, пожалуйста…

Даже произнеси Рэй вместо этого самое грубое оскорбление, более возмущенной реакция быть не смогла бы. Женщина мгновенно вперила в него гневный взгляд, изнутри загодя подогретый множеством порций мартини и еще кое-чего покрепче. Это был безошибочно узнаваемый взгляд «миссис Богатая стерва» – порождения левацкой сатиры, столь же недвусмысленного, как и миссис Джиггс. [80]80
  Персонаж цикла комиксов «Джиггс и Мэгги» (публиковался с 1913 по 2000 г.), стервозная супруга ирландского иммигранта, которая всеми силами старается пробиться в высшее общество.


[Закрыть]И, встретив этот взгляд, полный испепеляющего высокомерия, – точь-в-точь как у русской аристократки, которая оставляет своего кучера мерзнуть на улице перед театром, пока она оплакивает сценические страдания бедняков, – Рэймонд вдруг узнал в этой женщине девчонку, с которой двадцать лет назад в Питтсбурге играл в «Бегите, овечки, бегите». [81]81
  Разновидность игры в прятки, когда часть ребят изображает «лис», а другие «овечек». Последние прячутся, тогда как «пастух» должен отвлекать «лис» и криком предупреждать «овечек», чтобы они могли из своего укрытия добежать до спасительного «загона».


[Закрыть]

Женщина не стала обращаться напрямую к Рэю, но повторно навалилась на переднюю спинку с такой силой, что содрогнулся весь ряд скрепленных между собой кресел.

– Нет, вы подумайте только!.. Нет, вы можете себе представить?!.

И она продолжила распространяться на эту тему хриплым торопливым шепотом, а затем обернулась, чтобы поведать о нанесенном ей жестоком оскорблении своему спутнику в соседнем кресле. Тот на секунду встретился взглядом с Рэем и смущенно отвел глаза. По другую сторону от Рэя напряглась Элизабет, почуяв неладное.

Рэй не запомнил происходившее на сцене в последние пять минут акта – рядом с ним вулканом кипела ярость, имя и внешность которой были ему очень даже знакомы. Да и сам он теперь жаждал крови, надеясь на то, что в антракте ее спутник даст повод к открытой ссоре каким-нибудь замечанием в его адрес или хотя бы косым взглядом. Однако по окончании акта вся их компания сразу же поднялась и двинулась к выходу.

– А теперь едем в «Двадцать один»… – донеслись до него слова женщины.

В перерыве, на заполненном гуляющими зрителями пятачке перед театром, Элизабет постаралась успокоить Рэя. Сама она не придала большого значения этому инциденту, но была встревожена тем, как это подействовало на ее мужа. Понемногу Рэй остыл, однако по возвращении в зал они увидели женщину из «Клуба 21» на прежнем месте – та курила, помахивая дымящейся сигаретой.

– Пожалуй, схожу позову билетера, – пробормотал Рэй.

– Не стоит, поспешила остановить его Элизабет. – Ничего страшного, курят же зрители во французских мюзик-холлах.

– Но там хотя бы есть пепельницы, чтобы загасить окурок. А она, похоже, собирается гасить его о мое колено!

В конце концов женщина бросила окурок на ковер, затоптала его и потом еще долго растирала туфлей. А поскольку дама в подпитии – как и джентльмен в аналогичной кондиции способна сконцентрироваться лишь на чем-то одном, методичная возня с окурком отвлекла ее внимание от Рэя, и второй акт прошел в напряженном молчании.

Когда в зале зажегся свет, из прохода Рэя окликнул знакомый голос. Это был Хэт Милбэнк.

– Привет, Рэй! Добрый вечер, миссис Торренс! Как насчет того, чтобы после театра отправиться в «Двадцать один»?

Тут его взгляд упал на людей, находившихся между ними.

– Привет, Джидж, – сказал он спутнику женщины.

Трое остальных также откликнулись с чуть ли не подобострастной готовностью, называя Хэта по имени; он же ограничился общим кивком в их сторону.

Рэй и Элизабет поднялись и выбрались в проход. Когда Рэй поведал о случившемся Хэту, последний, как и ранее Элизабет, не счел инцидент достойным внимания и перевел разговор на Фиджи, куда он задумал отправиться следующей весной.

Однако на Рэе это все сказалось очень тягостно – он вспомнил, что как раз из-за подобных вещей в свое время решился покинуть Нью-Йорк. Та женщина была скорее правилом, нежели исключением. Ей бы сидеть себе смирно и тихо, не эпатируя публику, но она, смутившись в непривычной обстановке, сочла эпатаж наилучшим вариантом поведения.

…Когда Рэй и Элизабет срочно отбудут к себе на Яву, никто здесь не огорчится их отъезду, кроме разве что Хэта Милбэнка. Элизабет будет слегка расстроена, поскольку ей хотелось посмотреть еще несколько пьес и побывать в Палм-Бич, [82]82
  Курорт во Флориде.


[Закрыть]– а также потому, что пришлось посреди ночи в авральном порядке заниматься упаковкой вещей. Но она поймет все без лишних слов. В каком-то смысле она даже обрадуется, подумав, что Рэя гонит обратно тревога за детей, которых надо спасти и защитить от всех этих ходячих мертвецов цивилизации…

Вернувшись на свои места перед третьим актом, они уже не застали компанию из «Клуба 21». Не появилась эта четверка и позднее по ходу пьесы – игра «Бегите, овечки, бегите» явно пошла по новому кругу.

Три часа между рейсами [83]83
  Рассказ опубликован в июле 1941 г. Тема его была навеяна встречей автора в октябре 1937 г. с Джиневрой Кинг, своей первой юношеской любовью.


[Закрыть]

Шанс был ничтожный, но у Дональда случилось подходящее настроение: самочувствие в норме, с утомительными делами покончено, в ближайшие часы делать совершенно нечего, – так почему бы не развеяться? Если удастся, конечно.

По приземлении он вышел из самолета в летнюю среднезападную ночь и направился к зданию транзитного аэропорта, внешне напоминавшему павильоны старинных железнодорожных станций. Он ничего о ней не знал: жива ли, осталась ли в этих местах и сохранила ли прежнюю фамилию? Волнуясь все сильнее, он пролистал телефонную книгу в поисках ее отца, который вполне мог скончаться за прошедшие двадцать лет.

Но нет, вот он: судья Хэрмон Холмс, Хиллсайд, 3194.

Женский голос в трубке удивленно среагировал на его вопрос о мисс Нэнси Холмс:

– Нэнси теперь – миссис Уолтер Гиффорд. А кто ее спрашивает?

Дональд повесил трубку, не вдаваясь в объяснения. Он узнал, что хотел, а в запасе имелось всего три часа. Никакого Уолтера Гиффорда он не помнил. Последовало еще несколько мгновений неопределенности, пока он заново листал книгу, – ведь она могла, выйдя замуж, перебраться в другой город.

Но нет, вот он: Уолтер Гиффорд, Хиллсайд, 1191. Кровь снова прилила к побелевшим было кончикам пальцев.

– Алло?

– Здравствуйте. Могу я поговорить с миссис Гиффорд? Это ее старый друг.

– Я слушаю.

Он узнал (или ему почудилось, что узнает) загадочное очарование ее голоса.

– Это Дональд Плант. Когда мы виделись в последний раз, мне было двенадцать.

– О-о-о!

Это прозвучало удивленно-вежливо, но в интонации он не уловил признаков радости или хотя бы узнавания.

– Дональд! – На сей раз в голосе угадывалось нечто большее, чем просто попытка расшевелись свою память. – Когда ты вернулся в город? – И далее, уже с ноткой сердечности: – Где ты сейчас?

– Я в аэропорту. Пробуду здесь лишь несколько часов.

– Ну так приезжай ко мне, повидаемся.

– Но ты, наверно, уже собираешься спать.

– Господи, да нет же! – воскликнула она. – Сижу тут одна, потягиваю виски с содовой. Как возьмешь такси, скажи водителю…

Всю дорогу до ее дома Дональд анализировал этот разговор. Словами «в аэропорту» он как бы намекнул на свою принадлежность к состоятельным слоям общества, могущим себе позволить воздушные путешествия. С другой стороны, одиночество Нэнси могло означать, что она утратила былую привлекательность, а заодно и друзей. Ее муж либо был в отъезде, либо уже лег спать. И еще – поскольку в его воспоминаниях она сохранилась десятилетней девочкой – он был поначалу шокирован упоминанием о виски. Но, сделав поправку на прошедшие годы, улыбнулся – сейчас ей уже около тридцати.

И вот в конце изогнутой подъездной аллеи он увидел миниатюрную темноволосую красавицу, с бокалом в руке стоявшую на фоне света из распахнутой двери. Несколько ошеломленный такой материализацией своих воспоминаний, он выбрался из такси со словами:

– Миссис Гиффорд?

Она включила свет на крыльце и, широко открыв глаза, всмотрелась в гостя. Затем сквозь озадаченное выражение лица проявилась улыбка.

– Дональд, это и впрямь ты! Все мы меняемся со временем. Как здорово, что ты меня навестил!

Когда они вошли в дом, в каждой их фразе рефреном звучало: «Сколько лет!» – и Дональду стало как-то не по себе. Отчасти из-за воспоминания о их последней встрече – она тогда проехала мимо на велосипеде с таким видом, будто его знать не знает, – а отчасти из боязни, что им будет не о чем говорить. Это как на слете университетских однокашников – но там утрата прежних связей не так ощутима в обстановке нарочито шумного веселья. Здесь же он с ужасом осознал, насколько тягостным и пустым может оказаться предстоящий час, и тогда решился пойти ва-банк:

– Ты всегда была привлекательной, но я, признаться, не ожидал увидеть тебя такой красавицей.

И это сработало. Своевременное признание того факта, что оба они стали другими, вкупе со смелым комплиментом разом превратило двух испытывающих неловкость друзей детства в парочку интересных незнакомцев.

– Как насчет бокала виски с содовой? – спросила она. – Нет? Только не подумай, будто я стала тайной алкоголичкой. Просто выдалась грустная ночь. Сегодня должен был приехать мой муж, но он позвонил и сказал, что задержится еще на пару дней. Он у меня очень славный, Дональд, и собой недурен, что и говорить… Кстати, похож на тебя, в том числе цветом волос… – Тут она запнулась. – Мне кажется, у него в Нью-Йорке кто-то есть, но точно сказать не могу.

– Глядя на тебя, в это просто не верится. – сказал он, чтобы ее подбодрить. – Я провел в браке шесть лет и одно время мучился такими же мыслями. Но однажды взял и отбросил их раз и навсегда. Позднее, когда моя жена умерла, я понял, что поступил правильно. В памяти осталось только хорошее – ничего пошлого, гнетущего или стыдного.

Она слушала очень внимательно, а потом и с участием.

– Сожалею, что так вышло, – сказала она и выдержала необходимую паузу. – А ты сильно изменился. Ну-ка, поверни голову. Помнится, мой папа однажды сказал: «У этого парня есть мозги!»

– Вряд ли ты с ним согласилась.

– Я была впечатлена. До той поры я считала, что мозги есть у всех вообще. Потому-то мне так запомнилась папина фраза.

– А что еще тебе запомнилось? – спросил он с улыбкой.

Внезапно Нэнси поднялась и отошла на несколько шагов в сторону.

– Ну, это уже нечестно! – сказала она с упреком. – Пусть я была гадкой девчонкой…

– Ничего подобного, – заявил он решительно. – Кстати, вот сейчас я бы не отказался от выпивки.

Пока она наполняла бокалы, стоя к нему спиной, он спросил:

– По-твоему, ты была единственной маленькой девочкой, которая целовалась с мальчишками?

– Не пора ли сменить тему? – сказала она раздраженно, однако тут же смягчилась. – Хотя какого черта! Мы тогда славно веселились. Прямо как в песне.

– На санях катались.

– Точно! И еще тот пикник – кто же его устраивал? Ах да, Труди Джеймс. И во Фронтенаке [84]84
  Летний курорт в штате Миннесота, на правом берегу р. Миссисипи.


[Закрыть]тогда – да вообще каждым летом…

Дональд лучше всего запомнил зимнее катание, когда он целовал ее в холодные щеки на соломе в углу саней, а она глядела на ледяные звезды в вышине и заливалась смехом. Соседняя парочка повернулась к ним спинами, и он целовал ее шею и уши, но в губы – ни разу.

– Еще была вечеринка у Макков, где все целовались по кругу, но я не смог прийти, потому что болел свинкой, – сказал он.

– Что-то не припоминаю.

– Ты была там, это точно. И тебя там целовали, а я чуть не свихнулся от ревности – никогда потом не ревновал так сильно.

– Странно, что я не помню. Быть может, мне очень хотелось это забыть.

– Но почему? – изумился он. – Мы были вполне невинными детьми. Знаешь, Нэнси, рассказывая жене о своем прошлом, я всякий раз признавался, что любил тебя почти так же сильно, как ее. На самом деле, думаю, моя любовь к тебе была ничуть не слабее. Когда наша семья переехала в другой город, я увез эту любовь, как здоровенную занозу в своем сердце.

– Неужели тебя это так… зацепило?

– Господи, еще бы! Да я… – Внезапно Дональд обнаружил, что они стоят лицом к лицу всего в полушаге друг от друга и он обращается к Нэнси так, будто речь идет не о прошлом, а о настоящем, тогда как она внимает ему с приоткрытыми губами и затуманенным взором.

– Продолжай, попросила она. – Стыдно сознаться, но мне приятно это слышать. Я ведь и думать не думала, что ты тогда так страдал. Мне казалось, что страдаю я одна.

– Ты?! – вскричал он. – А разве ты не помнишь, как отшила меня в магазине? – Он рассмеялся. – Ты показала мне язык.

– Нет, этого я не помню. Я всегда считала, что это ты меня отшил. – Ее рука легко и утешающе опустилась на его предплечье. – У меня где-то наверху лежит старый фотоальбом, давным-давно его не открывала. Пойду отыщу.

Следующие пять минут Дональд провел в одиночестве, занятый двумя мыслями – во-первых, о печальной невозможности согласовать воспоминания разных людей об одних и тех же событиях и, во-вторых, причем с некоторым испугом, о том, что нынешняя, взрослая Нэнси привлекает его ничуть не меньше, чем та маленькая Нэнси из детства. За прошедшие полчаса в нем пробудились чувства, каких он не испытывал после смерти жены и уже не надеялся когда-нибудь испытать вновь.

Они сели рядышком на диване и раскрыли альбом. Нэнси улыбалась и выглядела счастливой.

– Это просто чудо! – говорила она. – Просто чудо, что ты оказался таким милым и сохранил обо мне такие… такие прекрасные воспоминания. Ах, если бы я знала все это тогда! После твоего отъезда я тебя возненавидела.

– Мне очень жаль, – сказал он тихо.

– Но все это в прошлом, – заверила она, уже начиная заводиться. – Давай поцелуемся и представим себе…

– …Примерные жены обычно так не поступают, – продолжила она спустя минуту. – После замужества я от силы пару раз целовалась с другими мужчинами.

Он был взволнован, но в еще большей мере смущен. Кого он сейчас целовал: Нэнси? свою память о ней? или вот эту прелестную трепещущую незнакомку, которая тут же отвела взгляд и перевернула страницу альбома?

– Погоди, – сказал он. – Мне нужно несколько секунд, чтобы прийти в себя, а то я не смогу разглядеть фотографии.

– Больше мы этого делать не будем. Я и сама никак не опомнюсь.

Далее Дональд произнес одну из тех банальных фраз, которые могут значить очень многое либо не значить ничего:

– Еще не хватало нам снова влюбиться друг в друга.

– Прекрати! – Она рассмеялась, но почти беззвучно. – Прошлое не вернуть. Это был лишь мгновенный порыв, о котором я постараюсь забыть.

– Не рассказывай об этом мужу.

– Почему бы и нет? Я не держу от него секретов.

– Его это больно заденет. Никогда не рассказывай мужчине такие вещи.

– Ладно, не буду.

– Поцелуй меня еще раз, – вырвалось у него, однако Нэнси уже открыла новую страницу и радостно ткнула пальцем в фотографию.

– А вот и ты! – сказала она. – Как раз вовремя нашелся!

На снимке он увидел маленького мальчика в шортах, стоявшего на пирсе, а позади него виднелась парусная шлюпка.

– Я помню, – сказала она, торжествующе смеясь. – Отлично помню тот самый день. Снимала Китти, а потом я украла у нее это фото.

С первого взгляда Дональд не узнал себя на снимке, а потом присмотрелся, нагнувшись поближе, – не узнал себя совершенно.

– Это вовсе не я, – сказал он.

– Именно ты. Снимок сделан во Фронтенаке в то лето, когда… словом, когда мы часто лазили в пещеру.

– В какую пещеру? Я всего-то три дня провел во Фронтенаке. – Он вгляделся в слегка пожелтевший снимок. – И это точно не я. Это Дональд Бауэрс. Мы с ним были немного похожи.

Теперь она уставилась на него, откинувшись назад и как бы сразу отдалившись.

– Но ты ведь и есть Дональд Бауэрс! – вскричала она громче прежнего, но сразу же поправилась: – Нет, конечно же. Ты – Дональд Плант.

– Я так и сказал тебе по телефону.

Она поднялась с дивана, шокированная этим открытием:

– Плант! Бауэрс! Я что, схожу с ума? Или это из-за виски? Как-то все смешалось в голове, когда я тебя увидела. Ну-ка, вспомни – что я тебе наговорила?

Он постарался изобразить полное спокойствие и перевернул очередную страницу.

– Да ничего особенного, – сказал он, меж тем как перед мысленным взором мелькали картины, увы, без его участия: Фронтенак, пещера, Дональд Бауэрс… – И все же это ты меня отшила!

Нэнси уже находилась в противоположном конце комнаты.

– Только никому не рассказывай эту историю, – сказала она. – Слухи расходятся быстро.

– Да тут и рассказывать-то нечего! – заверил он, но при этом подумал: «Так, значит, она впрямь была гадкой девчонкой».

И в следующий миг его накрыла волна жгучей, бешеной ревности к маленькому Дональду Бауэрсу – притом что он, казалось, навсегда изгнал ревность из своей жизни. Быстрыми шагами он пересек комнату, этим движением словно обращая в ничто двадцать прошедших лет и сам факт существования Уолтера Гиффорда.

– Поцелуй меня еще раз, Нэнси, – попросил он, опускаясь на одно колено рядом с ее стулом и кладя руку ей на плечо.

Но она резко отстранилась:

– Ты опоздаешь на свой рейс.

– Пустяки. Я могу его пропустить. Сейчас это не имеет значения.

– Прошу тебя, уйди, – сказала она холодно. – И попытайся понять, каково мне сейчас.

– Сейчас ты ведешь себя так, будто совсем меня не помнишь! – вскричал он. – Неужели ты не помнишь Дональда Планта?

– Отчего же, я помню и тебя… Но это было так давно. – В ее голосе вновь появились жесткие нотки. – Для вызова такси звони «Крествуд восемьдесят четыре восемьдесят четыре».

…Всю дорогу до аэропорта Дональд обескураженно покачивал головой. Он уже полностью пришел в себя, но пока что был не в силах осмыслить происшедшее. И только когда самолет с ревом взмыл в темное небо и пассажиры образовали свой маленький мирок, оторванный от большого мира внизу, начала вырисовываться некая аналогия между той встречей и этим полетом. Пять ослепляющих минут он прожил как безумец одновременно в двух мирах – он был двенадцатилетним мальчиком и мужчиной тридцати двух лет, и эти две сущности слились в нем неразрывно и безнадежно.

Дональд многое утратил за эти часы между рейсами, но, поскольку вторая половина нашей жизни и так большей частью состоит из утрат, данное обстоятельство можно считать не столь существенным.