Текст книги "Клочок земли чужой"

Автор книги: Фрэнсис Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

– И автор ее – мисс Маргарет Локвуд?

– Да нет же, нет, профессор Курода!

Тут мне пришлось оставить их и идти встречать входящих гостей, а когда через четверть часа я отыскал профессора, он опять был один и, стоя спиной ко всем, рассматривал мои книги. Я подошел к нему.

– Ну, теперь я позакомлю вас с мистером Долби.

– Нет-нет, мистер Кинг. Пожалуйста, не надо!

– Он вам понравится.

– Но у меня нет опыта в... общении с политическими деятелями... Я... я не знаю, как...

Подошел мистер Долби.

– Право, Кинг, у вас сегодня очень мило, очень.– Он жадно глотнул виски.– Сейчас у меня был прелюбопытный разговор с мэром.– Он указал бокалом на губернатора.– На редкость забавный старикан.

– Он губернатор,– сказал я.

– Ну, пускай губернатор. Мы говорили о моей предстоящей речи в Асоке.

– В Осаке.

– Да, вот именно. И он дал мне кое-какие советы. Очень даже полезные советы. А с вами мы, кажется, знакомы, не так ли?

Он повернулся к профессору Курода, причем на лице у профессора появилась страдальческая улыбка, почти гримаса, и он бросил на меня взгляд, полный ужаса.

– Понимаете, у меня еще не было времени просмотреть вашу брошюру, но я непременно это сделаю. Мой личный секретарь, вон тот, Дэвид Суинтон, говорит, что перелистал ее. Этот Дэвид – малый с головой, и у него на все хватает времени. Японские университеты, основанные миссионерами, – эта тема заслуживает внимания. – Он снова глотнул виски и, прежде чем я успел вмешаться, продолжал: – Профессор, вы-то мне и нужны, я хочу с вами посоветоваться. Насколько я представляю себе положение в Японии – если я ошибаюсь, вы меня поправляйте без церемоний, – война многое изменила здесь в лучшую сторону – демократизировался общественный уклад, возрос жизненный уровень. Но вместе с тем она в какой-то мере подорвала традиционные моральные устои японского народа...

– Мне кажется... вы ошибаетесь... – начал Курода, но Долби не дал ему сказать.

– Смею вас заверить! Этого не видит только слепой.

Тут мне пришлось их оставить, чтобы попрощаться с одним высокопоставленным гостем. Когда я снова посмотрел в их сторону, Долби все еще раскачивался перед профессором Курода, который замер на месте, словно загипнотизированный.

– первостепенная важность семейной основы... упадок веры... эти мальчики, разодетые, как попугаи, битники, малолетние преступники...

Громкий, привычный к парламентским речам голос гремел. Что ж, пожалуй, лучше всего было оставить их вдвоем.

Без десяти восемь явился Пьер, он влетел в гостиную в своем кимоно, привлекая к себе удивленные взгляды.

– Кажется, я опоздал... А мартини у тебя слишком сладкий, нельзя ли разбавить?

Я взял у него бокал и отошел.

– Так будет хорошо? – спросил я, вернувшись.– Я долил немного воды.

Он сделал глоток, поморщился и помахал рукой профессору Курода, который в ответ приподнял свой бокал.

– Что, профессор пьян?

– Не знаю. Надеюсь, что нет.

– Он весь красный.

– Быть может, на него просто подействовало красноречие мистера Долби.

– Это твой почетный гость?

– Да, пойдем, я тебя представлю.

– Потом. Сначала я должен подкрепиться. Я просто умираю с голоду. Ты не мог бы сделать мне сандвич, только настоящий, терпеть не могу эти крохи.

– Мы скоро будем ужинать, и, я надеюсь, ты не откажешься присоединиться к нам.

– Конечно. Только ведь эта толпа гостей будет расходиться еще битый час.

Его предсказание оказалось слишком оптимистическим – было почти без четверти десять, когда мы отправились. Профессор Курода к этому времени совсем обессилел и сидел в одиночестве на кушетке, изредка улыбаясь и кивая неизвестно кому.

– Мой шофер отвезет вас домой,– предложил я ему.

– Очень рад, очень рад, – отозвался он.

– Скоро он подъедет.

– Очень рад.– Он поставил бокал на столик обеими руками, словно держал какое-нибудь из своих сокровищ эпохи династии Сун или Тан.– Ах, я вам скажу решительно: ваша смесь просто сокрушительна.

– Профессор Курода, вы ведь поужинаете с нами?– Пьер плюхнулся на кушетку, так что Курода подскочил, словно на качелях.

– Я лучше поеду домой.

– Вздор. Мы вас не отпустим. Правда, Фрэнсис?

– Разумеется. Если только профессор не против,– сказал я неохотно.

– Нет ничего печальней, как вернуться домой в десять часов после питья коктейлей. Что остается делать? Либо завалиться спать и проснуться на целый час раньше обычного, либо же открыть жестянку печеных бобов, вам, профессор, я не желаю ни того, ни другого.

– Печеных бобов?

– Ну, вы ведь японец и, наверное, достанете из холодильника пирожки с рыбой. Нет уж, вы непременно должны с нами поужинать.

Мы отправились всемером,– кроме нас троих, поехали Долби, его помощник Дэвид Суинтон и Энид Ивенс со своим мужем Бобом. Долби хотел «отведать чего-нибудь в японском вкусе». Энид, страдавшая «желудочной коликой», уверяла, что для неё вредны японские блюда, а Боб без конца напоминал ей, что все европейские ростораны в Киото закрылись в восемь часов. Пьер ограничился тем, что все предложения называл «ужасными» или «чудовищными». Шел обычный пустой спор, какой завязывается всегда после приемов, где пьют коктейли, с той лишь разницей, что теперь спорили в прихожей под шум воды, низвергавшейся в унитаз за дверью уборной, куда заходили все по очереди. Молчал один лишь Курода.

– Придумал! – воскликнул наконец Пьер. – Предлагаю компромисс: отведаем китайских кушаний. Недавно открылся новый китайский ресторан. Все только о нем и говорят. Он называется «Елисейские поля».

– Как-как?

– Да не все ли равно! Друзья уверяли меня, что готовят там великолепно.

– Не знаю, окажутся ли китайские блюда полезней для моего желудка, чем японские...

– Закажешь рис,– сказал Боб с неприязнью.

– Нет уж, спасибо.

– А вы что скажете, сэр? – спросил Пьер у Долби.

– Веди, Макдуф!

– Фрэнсис?

– Пожалуйста, располагай мной.

– Ну, вы-то, профессор Курода, конечно, любите китайскую кухню? Ведь профессор жил одно время в Китае. Он переведет нам меню.

Профессор Курода справился с этим докучливым и сложным делом лучше, чем я ожидал: по-видимому, пока мы ехали в автомобиле, он протрезвел. Каждый выбирал то одно, то другое, заказы менялись множество раз. Мы снова и снова подзывали метрдотеля, и с каждым разом длинные нити бус, отделявшие наподобие занавески наш стол от общего зала, стучали все яростней. В ожидании ужина Боб и Энид перебранивались вполголоса, Пьер с Долби затеяли спор о генерале де Голле, Дэвид Суинтон расспрашивал меня, знаю ли я ту или иную знаменитость, а профессор Курода тихонько похрапывал, склонив голову на грудь.

Наконец на столе выстроились бесчисленные тарелки.

– Восхитительно! – воскликнула Энид.

– Чудесно! – подтвердил Боб. Они сразу забыли о своей ссоре.

– Скажите, когда вы были в Хельсинки, вас не приглашали в миленький китайский ресторанчик близ русской церкви? – спросил меня Дэвид Суинтон. – Одни мои друзья, барон с баронессой...

– Говорят, старик терпеть не может возражений, но при мне ничего подобного не было. Если я преподношу что-нибудь напрямик, в открытую, ему это может прийтись не по вкусу, но он всегда выслушает внимательно – не раз мне удавалось даже его переубедить. К сожалению, Черчилль...

– Профессор Курода, вы ничего не едите,– заметил Пьер.

– Ах, да-да. – Курода встрепенулся. – Боюсь, что я... м-м... прикорнул и чуть было совсем не уснул. Простите меня, пожалуйста. Это поистине лукуллов пир. Да, поистине.

Мы закончили ужин около полуночи, когда в ресторане уже не было никого, кроме нас, метрдотеля и официанта, который время от времени подходил взглянуть на нас сквозь занавеску.

– Мне кажется, нам пора,– сказал я и, когда хмурый официант подошел в очередной раз, попросил подать счет.

Когда он вернулся, я разговаривал с Долби и не заметил, что он подошел к профессору и поставил перед ним серебряную тарелочку со сложенным счетом. Пьер потом рассказывал, что Курода сперва побелел, потом покраснел и снова побелел. Наконец он наклонился ко мне через стол и прошептал голосом, исполненным ужаса:

– Мистер Кинг... я прошу прощения... извините, пожалуйста... но я никак не могу... к несчастью, у меня нет...

Тут Пьер, сидевший в конце стола, вскочил с места и выхватил счет из рук профессора.

– Бедный профессор Курода! Он подумал, что мы хотим заставить его платить. Нет, профессор, нет, мы вовсе не собирались сыграть с вами такую шутку. Вот человек, который за все заплатит. Он может отнести расходы на счет английских налогоплательщиков. Не так ли, Фрэнсис?

Было бы неучтиво возражать ему, и я покорно взял протянутый счет. Взглянув на него, я сам побледнел, покраснел и снова побледнел. Проскользнув за занавеску, я договорился с надменным метрдотелем, что счет пришлют мне завтра утром по служебному адресу.

– Бедный профессор Курода! – Когда я вернулся, Пьер все еще посмеивался над профессором.– Вам пришлось пережить неприятную минуту, правдам? Если б вы могли себя видеть!

Мы отвезли Долби и Суинтона в отель, после чего я и Курода поехали дальше в моем автомобиле, сохраняя молчание, которое почему-то становилось все тягостней.

– Надеюсь, вы не скучали?

– Разумеется, нет, мистер Кинг.

– Вы довольно долго разговаривали с Долби.

– Да.

– Говорят, он очень способный человек. Но это говорят о многих людях, а способности обнаруживаются далеко не сразу. Как вы думаете?

Ответа не было.

– Такие приемы всегда проходят отвратительно. Именно этот западный обычай японцам перенимать не стоит.– Молчание.– А знаете, я открыл новую болезнь– коктейльный синдром. Боль в пояснице, в затылке и в плечах, сильная жажда и отвращение к людям.

Больше не было сказано ни слова, пока мы не остановились у ворот его дома.

– Благодарю вас, мистер Кинг. Вы оказали мне большую любезность. Я получил огромное удовольствие.

Эти вежливые фразы, сопровождаемые натянутой улыбкой и частыми поклонами, он произносил, как автомат.

– Надеюсь, мы скоро увидимся. Если вы свободны, милости прошу ко мне завтра вечером на чашку кофе.

– Благодарю вас, мистер Кинг.

– И не забудьте, в воскресенье мы идем на концерт.

– Благодарю вас, мистер Кинг.

Но он не пришел на чашку кофе, и, когда я позвонил ему, напоминая о концерте, он отказался, сославшись на болезнь своей невестки. Прошло больше двух недель, прежде чем мы увиделись снова, и больше месяца, прежде чем наша дружба вошла в прежнюю спокойную колею. Что же произошло? Чем я его обидел? Должно быть, я не сумел догадаться вовремя, что каким-то образом, по его понятиям, он подвергся унижению, и всякий раз, вспоминая об этом, я невольно возвращался к недоразумению со счетом. Видимо, в нем-то и было дело.

***

Хотя мы часто говорили о том, что он должен побывать в Англии, Курода всячески избегал прямых разговоров об осуществлении этой заветной его мечты.

– Это слишком трудно, слишком сложно, я слишком стар, Япония слишком далеко от Европы,– таков неизменно бывал его ответ, и этот презренный фатализм приводил меня в неистовство.

– Ведь вы хотите туда поехать, не так ли? – спросил я однажды

– Конечно, хочу.

– Тогда надо что-то сделать.

– Но что же я могу сделать, мистер Кинг?

– Другие профессора добиваются субсидий в своем университете или в министерстве просвещения.

– Они молоды.

– Не все.

– Ну тогда это знаменитые ученые, они слава нации и гордость нашей культуры. К несчастью, я не принадлежу к их плеяде.

– Нет, принадлежите. Вы выдающийся ученый. И скромничать просто глупо.

– Вы мне льстите, мистер Кинг.

– Нисколько. Каким образом, например, этот старый дурак профессор Нозава попал в Европу!

Курода сделал вид, будто он в ужасе от моих слов, но ему было приятно это слышать: он не любил профессора Нозава и относился к нему с презрением.

– Профессор Нозава не дурак, мистер Кинг. Он крупнейший в Японии специалист по Марку Рутерфорду[19]19
  Псевдоним английского писателя XIX века Уильяма Райта.


[Закрыть].

– Нет, он дурак. И вы это прекрасно знаете.

Курода прикрыл рот рукой и хихикнул.

– В таком случае я выyнжден согласиться с известной поговоркой: «дуракам счастье».

– Где он достал деньги?

– Какие деньги, мистер Кинг?

– На эту поездку.

– Из многих источников, надо полагать,– в своем университете, в министерстве, в каких-нибудь фондах.

– Почему бы вам не последовать его примеру?

– Меня никто не приглашал.

– Какое это имеет значение?

– Если бы меня пригласили, тогда, возможно, хоть и не наверняка, мне удалось бы добиться субсидии. Все зависит от приглашения.

– Кто должен вас пригласить?

– Какой-нибудь университет или колледж. Профессор Нозава будет читать лекции в Калифорнии.

– О Марке Рутерфорде? – спросил я с удивлением.

– Нет, мистер Кинг. О буддизме, о позднем буддизме.

– Что за вздор!

– Нет-нет, он знаток буддизма, очень большой знаток.

– А вы не могли бы прочитать лекции о буддизме?

– Я? Вы шутите.

– Итак, если вы получите приглашение от какого-нибудь университета или научного общества, тогда, быть может...

– Пожалуй, это облегчит дело. Но я не уверен. Все так сложно. У меня есть друзья в министерстве, и в университете я старался достойно себя поставить. Можно так выразиться? – Я видел, что он заранее, готов отказаться от всяких попыток. –  Право, боюсь, что все это слишком трудно. Пожалуйста, не беспокойтесь. У вас много других забот.

Но я уже твердо решил устроить ему поездку в Англию, и то, что он не хотел меня затруднять, лишь укрепляло мою решимость. Я написал в Лондон своему начальству, в Оксфорд – бывшему своему руководителю и друзьям, которые теперь там преподавали, обратился ко многим писателям, членам парламента и японофилам. Все делали вид, будто заинтересованы, изъявляли полнейшую готовность помочь, но по той или иной причине никто не мог сделать ничего определенного. А потом, к своему удивлению и радости, я получил ответ на письмо, которое за несколько недель перед тем послал Генри Хантеру.

Я знал Генри Хантера с тех самых пор, как он двадцать лет назад напечатал мое первое стихотворение; и после этой любезности – стихотворение было плохое, как и все остальные, которые я выложил перед ним,– он не раз столь же любезно мне помогал. Ведь Генри сам поэт– я едва не написал «был поэтом»; теперь он широко известен главным образом как профессиональный деятель из тех, что постоянно заседают на разных конференциях и в комитетах, а также разъезжают по свету, то произнося речи о свободе культуры, то входя в состав жюри литературных конкурсов, то читая лекции о писательском творчестве в американских университетах. Генри был постоянным членом многих комитетов Британского совета; с неизменной щедростью он читал лекции в зале совета трем десяткам бразильцев, или поляков, или японцев за вознаграждение, которого не хватило бы, чтобы потом угостить директора обедом.

«... меня заинтересовало то, что вы сообщаете об этом профессоре,– писал он.– Но действительно ли он так достоин помощи, как вы это изображаете? Возникает невольное опасение, не выискали ли вы снова какого-нибудь неудачника, которому только протяни палец – и он отхватит всю руку. Но так или иначе, я, как вам, вероятно, уже известно, приглашен участвовать в предстоящей конференции Пен-клуба в Токио, и лондонское правление вашего совета предложило мне заодно прочитать там несколько лекций. Если хотите, я готов провести вечер в Киото, и вы сможете познакомить меня с этим профессором. Если он действительно таков, как вы пишете, у меня есть некоторые соображения, как ему помочь. Если вы желаете, чтобы разговор касался какой-либо определенной темы, дайте мне знать заранее. На мой взгляд, можно было бы поговорить об «официальном и неофициальном представительстве».

Я поспешил к профессору Курода, чтобы сообщить ему новость.

– Вы ведь слышали о Генри Хантере?

– Ну как же. У меня даже есть где-то его первая книга стихов. Она теперь, кажется, стала редкостью. Издание Блекуэлла, а сам он в то время был еще студентом Оксфорда.

– Прекрасно. Не забудьте захватить эту книгу с собой, когда с ним встретитесь, и попросите автограф.

– При первой же встрече?

– Да. Такие вещи льстят его самолюбию.

– А вы в самом деле уверены... – Он замолчал.

– В чем?

– Ну, вы в самом деле уверены... Понимаете, я не могу избавиться от чувства, что мистер Хантер так любезен просто из... из дружбы к вам.

– Ничего подобного. Генри совсем не таков. Если он чего-нибудь не может или не хочет сделать, то говорит об этом прямо.

– Я не хочу беспокоить столь выдающегося человека из-за таких пустяков.

– Генри любит помогать людям. Он что-нибудь сделает для вас, я уверен. Ведь он пользуется очень большим влиянием.

– Но я боюсь показаться ему совсем не таким интересным человеком, как вы меня изобразили. Он будет разочарован.

– Пустое!

Его малодушие начало приводить меня в отчаяние.

– Как многие обаятельные люди, Генри легко поддается обаянию других.

– Но у меня нет никакого обаяния, ровным счетом никакого, мистер Кинг.

– Нет, есть. Вы ему понравитесь. Вот увидите.

Я договорился, что Курода встретится со мной и с Генри на лекции, а потом мы пообедаем все вместе в японском ресторане, гда Курода угощал меня несколько месяцев назад. Но когда лекция началась, я не нашел профессора в переполненном зале.

Генри читает лекции экспромтом. Если он в ударе, это удается ему блестяще; если же нет, он начинает перескакивать с одного на другое, повторяться и порой несколько фраз подряд произносит, закрыв глаза. Но в тот день он не закрыл глаза ни разу. Едва он кончил, его с шумом и смехом окружила толпа студентов, многие просили автограф. Ко мне подошел мой секретарь, японец.

– Только что звонил профессор Курода.

– Профессор Курода? Почему же вы меня не позвали?

– Это было во время лекции. К сожалению, он заболел.

– Заболел? Что с ним такое?

Я видел его не далее как утром.

– Желудочное расстройство. Он выразил сожаление, что не мог присутствовать на лекции.

– Но теперь-то он приедет?

– Он сказал, что не уверен в этом. Просил передать вам и мистеру Хантеру, чтобы вы обедали без него. Если ему станет лучше, он приедет в ресторан.

К сожалению, дома у профессора не было телефона.

– Он в самом деле болен?

– Так он сказал, мистер Кинг.

– А голос у него был какой? Нездоровый?

– Вы спрашиваете, какой у него был голос, мистер Кинг?

– Нет, это не имеет значения. Благодарю вас.

Генри читал студентам свои стихи. Кончив, он отдал книгу владельцу и повернулся ко мне.

– Ну что? Двинем?

– Курода не явился.

– Этот профессор?

– Он позвонил и просил передать, что заболел. Что-то с желудком. Но я этому не верю, у него желудок, как у страуса.

– И как страус, он норовит спрятать голову в песок перед встречей со мной. Вы не могли бы ему позвонить?

– У него нет телефона.

– Что ж, в крайнем случае я мог бы встретиться с ним завтра.

– До половины девятого?

– Да, непременно до половины девятого. В такую рань – это просто ужас.

– Если мне не удалось свести его с вами теперь, едва ли вероятно, что это удастся в такое время.

– Как бы там ни было, я умираю с голоду. Мы идем? До свидания друзья. Увидимся как-нибудь еще... Чудесные ребята. Право, чудесные. Сегодня мне надо будет лечь поранше. Так что не вздумайте меня искушать. Но мне рассказывали, что в Токио, где-то недалеко от вокзала, есть небольшой бар – я уверен, вы его знаете...

***

Домой я вернулся около полуночи, а Генри остался пьянствовать в баре с каким-то случайным собутыльником, которого он, по крайней мере в ту минуту, без сомнения предпочитал мне. Я был встревожен, огорчен, и, несмотря на поздний час, меня тянуло зайти к профессору Курода домой и узнать, что с ним. Незачем и говорить, что он не пришел в ресторан. Я чувствовал, что не усну, и долго полировал шкатулку сандалового дерева, которую купил накануне, а потом, томясь от бессонницы, решил прогуляться с собаками, причем неизбежно должен был пройти вдоль канала, на берегу которого жил Курода.

К моему разочарованию, свет в его окнах не горел: должно быть, профессор спал, А поскольку он редко ложился раньше двух или трех часов ночи, я решил, что болезнь его не притворство. Мне стало совестно, что я сердился, упрекал его в том, что он меня подвел, а он все это время страдал и мучился! Не нажать ли кнопку звонка? Если бы он жил не один, я непременно так бы и сделал.

Я пошел дальше, поднимаясь на взгорье, и ночь, непохожая на летние японские ночи, обычно насыщенные сыростью, была так хороша, что я незаметно забыл свою досаду и разочарование. Я спустил собак с поводка, хотя это запрещено японскими законами, и шел не спеша, потому что теперь они не тянули меня за собой. Возвращаясь назад вдоль канала, я услышал стук гета, японских деревянных башмаков, – невидимые, они постукивали впереди меня в ночной тишине: на мой взгляд, это один из самых красивых и вместе с тем пугающих звуков на свете. Вдруг все три собаки ринулись вперед, не обращая внимания на мои окрики. Подойдя ближе, я увидел, что они прыгают вокруг человечка в летнем кимоно, который отбивается полотенцем и эмалированным тазом – очевидно, он шел в японскую баню или возвращался оттуда.

– Бен! Арабелла! Назад! Ко мне! Малыш!

Собаки тотчас повернули головы, они даже виляли хвостами, но не шли ко мне. Я вгляделся в темноту.

– Профессор Курода!

– А, мистер Кинг... Это вы. Я боялся, что меня, как Актеона[20]20
  Согласно древнегреческому мифу, охотник Актеон увидел Артемиду во время купания. Разгневанная богиня превратила его в оленя, и он был растерзан собаками.


[Закрыть], растерзают эти звери...

– Значит, все в порядке?

– О да, конечно. Мне кажется, они и не собирались меня трогать. Ведь они меня знают.

– Я спрашиваю про ваш желудок.

– Ах, вы об этом.– Он смутился. – Да, благодарю вас. Это недомогание быстро прошло. Боюсь, что я слишком много съел за завтраком. Благодарю вас. Теперь мне гораздо лучше. Можно сказать, я совершенно здоров... Насколько может быть здоров человек в моем возрасте. Мне очень жаль, что я был лишен возможности...

– Да, вы поступили нехорошо. Ведь я так старался все устроить. И если вы не повидаетесь с мистером Хантером завтра рано утром, до половины девятого...

– До половины девятого?

– В девять ему надо быть в аэропорту.

– Ах, я не смею беспокоить его в столь ранний час. Это невозможно. Право, я глубоко сожалею...

– Да поймите же, другого случая не будет! Он сделал бы что-нибудь для вас, я уверен. Может быть, он и теперь еще что-нибудь сделает, хоть и не познакомился с вами, но это менее вероятно. Гораздо менее.

– Да, я понимаю. Разумеется.– Он вытер полотенцем лоб и шею. – Я кругом виноват. – Он теперь смотрел на луну, как cмотрел в тот вечер, когда впервые пришел ко мне домой, и мне показалось, что это было давным-давно.– В такую ночь... – начал он.

– Хотите вы поехать в Англию? – воскликнул я в отчаянии. – Хотите или нет?

– Гм,– сказал он, беря меня под руку. – Позвольте, я вас провожу.

– Я не верю, что вы хотите поехать! Ну? – Это была провокация, я знал, что поступаю жестоко, впервые в жизни, и понимал, что он при этом чувствует, но мне уже было все равно.– Хотите?

– Хотел, – сказал он. – Очень хотел.

– Но почему же в прошедшем времени?

– В прошедшем?

– У вас появились сомнения?

Мы помолчали. Потом он слегка сжал мне руку.

– Да,– сказал он наконец.– Да. У меня появились сомнения. Я очень боюсь, что... что не оправдаю ожиданий там, в Англии.

– И это все?

– Все?

– Или же... – Я вдруг догадался.– Или же вы боитесь, что Англия не оправдает ваших ожиданий?

– Как вы сказали?

Я повторил вопрос.

И вдруг он засмеялся.

– Да, пожалуй,– согласился он.– У меня ведь есть своя Англия. И мои друзья японцы смеются надо мной, потому что я в ней живу... Но найду ли я... Найду ли я ее там? Раньше я в этом не сомневался. Но по мере того как она становилась все ближе и ближе – я говорю про Англию,– сомнения начали расти. Этот прием у вас в доме... все эти люди... Конечно, это прекрасные люди, прекрасные, пожалуйста, не думайте, что я их осуждаю. Но они какие-то... м-м... Какие-то не совсем такие, как я ожидал. Понимаете, они вызвали у меня тревогу. И я начал думать об этой... этой проблеме,– заключил он с печальной улыбкой.

– Я понимаю.

– Моя Англия – это Англия Джейн Остин, Вордсворта, Джордж Элиот, Томаса Гарди и даже... – он рассмеялся.– Даже Марка Рутерфорда. Я... я не хочу потерять эту Англию. Наверное, это очень глупо?

– Нет,– сказал я, подумав.

– Значит, вы не слишком сердитесь на меня?

– Нет. Конечно, нет.

– Но вы огорчены?

– Немного.

Он вздохнул.

– Да я и сам огорчен. Но лучше испытать небольшое огорчение, чем разочароваться всерьез, и я не хочу рисковать.– Он снова сжал мою руку.– Так что я не стану беспокоить вашего друга, милейшего мистера Хантера, завтра рано утром.

– Как вам угодно, профессор Курода.

Его глаза блеснули.

– После болезни мне надо хорошенько выспаться.