Текст книги "Поводок"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Взявшись за руки, мы шагали по улочкам Капри. В лавке на крохотной площади Лоранс купила единственную драгоценность, представляющую настоящий интерес: черный жемчуг в изумительной оправе из старинной платины. К тому же за бесценок: Лоранс, как и все ее окружение, обожала выгодные сделки; и по их примеру она бы спокойно купила у слепого антиквара картину Ван Гога за сто франков, не предупредив о ее ценности, уж не говоря о том, чтобы с ним поделиться… Быть может, я так долго продержался у нее лишь потому, что дешево ей обходился. Да еще и полностью покрыл все издержки, чего вообще никто не ожидал. Я мог уйти на совершенно законных основаниях. А как же супружеские обязанности? Мои супружеские обязанности – могут сказать мне. Да разве можно про это говорить как про обязанности? С такой прекрасной и преданной женой? Назвать это обязанностями было бы просто хамством. И все-таки, все-таки не из-за одного лишь опасения жить в бедности я не решался уйти из дому – меня угнетало, что я обворован. Не деньги у меня украли, нет – другое…

Когда я вспоминаю это путешествие, воодушевление и… скромность, да-да, скромность Лоранс… Она так волновалась, нравится ли мне. Постоянно мучилась, не кажется ли мне глупой, повсюду ей мерещились зловещие признаки моих возможных измен. И, естественно, я, уже тогда ненавидевший семейные отношения, основанные на превосходстве, и презиравший мужчин, снисходительных к своим взбалмошным женам, старался успокоить Лоранс, а ее оговорки и случайные бестактности казались мне привитыми ее обычным окружением, а не свойственными ее натуре, только… каким же простачком я тогда был! Я приписал ей две дюжины добродетелей, не сообразив, что даже если она и впрямь обладает ими, то ей всего-то не хватает умения проявить их, умения, которого не может дать самое изысканное воспитание. Например, Лоранс образованна, но не умна; расточительна, но не щедра; красива, но не очаровательна; преданна, но не добра; подвижна, но не оживленна; завистлива, но не честолюбива. Она злоречива, но не злобна; надменна, но не горда; участлива, но не задушевна; ранима, но не уязвима. К тому же инфантильна, но не наивна; жалоблива, но не беспомощна; хорошо одета, но не элегантна; злопамятна, но не гневлива. А еще – непосредственна, но не откровенна; боязлива, но не предусмотрительна; и наконец, страстна, но на любовь-то как раз не способна. Я нашел в машине карандаш и свою знаменитую нотную тетрадь, тщательно записал туда то, что, наверное, назову «Литании ^[13]святой Лоранс»; я повторял на разные лады все эти определения, порой чуть их подправляя, переставлял прилагательные местами, но каждый раз находя их еще более справедливыми и меткими. В упоении от своего опуса и если не отомщенный, то успокоенный, я вышел из машины на бульвар Распай и захлопнул дверцу медленным и широким жестом, как это делают миролюбивые до поры до времени правдолюбцы из американских сериалов. Вдруг я вспомнил, как оторваться не мог от одного космического телебоевика: из серии в серию космонавты 3000 года болтались на борту своей летающей тарелки между необитаемыми небесными светилами и все такое прочее (в общем-то, набившее уже оскомину). В один прекрасный вечер Лоранс решила переменить программу. Ну как я позволил отнять космический корабль с моими остроухими героями? Почему, как какой-то деспот, она мне навязала поцелуи каких-то загорелых троглодитов из Лос-Анджелеса? Не могу уже припомнить. Короче, вышло так, что Кориолан в течение месяца пересказывал мне очередные серии, пока и его не начало от них тошнить. Почему же Лоранс не купила второй телевизор? Почему я сам его не купил? Ну это я знаю: мой карманный банк сразу бы лопнул. А как и почему я не завел собаку, ведь я обожаю собак? И почему я растерял всех друзей (мне бы так хотелось приглашать кого-нибудь домой на стаканчик вина)? Что же это вообще за дом у меня такой, куда я никого никогда не мог привести, когда еще хоть с кем-то дружил? Ну а почему мне приходилось выдумывать какие-то невероятные предлоги, чтобы просто пойти погулять? И почему это называлось не выйти из дома, а покинуть его? Почему я не сказал, что ее друзья – спесивые невежды, конформисты, в позапрошлом веке с восторгом приветствовали бы гильотину? Как можно совершенно игнорировать мои желания, а к перепадам своего собственного настроения относиться словно к непреложным законам, почти метеорологическим явлениям? Почему? Как? Из-за кого? Вопреки чему? Даже теперь, хотя я стал еще эгоистичнее, трусливее да и безразличнее к собственной судьбе, плохо это помню. Но сначала-то, сначала… как я мог отказаться от своей жизни, своих взглядов, безропотно подчиниться судьбе, ни разу даже не побунтовать, без малейшего конфликта? Действовала ли она медленно, решительно, как настоящий тактик… или, от природы деспотичная, этакий прирожденный палач, следовала своей интуиции? При всем при этом я ни разу не крикнул: «Хватит!» – или хотя бы пробормотал уловки ради где-нибудь на лестничной клетке, что более сообразно моему характеру: «Дорогая, по-моему, с меня уже довольно. Прощай, дорогая».

И вправду, к своему ужасу, я не мог припомнить ни одного настоящего спора, ни одного скандала с криками, яростными обвинениями и ни одного разрыва, ну хоть бы дня на три! Мне так и не припомнилось ни одной вспышки ненависти, которые проходят пунктиром через жизнь счастливых пар. Порой она о чем-то плакала, я ее за что-то отчитывал – кажется, еще на первых порах, раз в три месяца. Потом и до недавнего времени – ничего. Ни слез, ни бурь у Лоранс не наблюдалось, хотя она, как озеро, неспокойна, скучна, ну а теперь еще и опасна. Так, где же мои литании? «Опасна, но не азартна; беспокойна, но не порывиста…» Да, неплохие определения… И я их приписал к остальным. Захлопнул тетрадку и машинально положил ее в карман: сработал давно приобретенный рефлекс – ничего не бросать на виду. Да нет же. Лоранс непременно должна на нее наткнуться, прочитать или заставить меня прочитать вслух. Из скрытного, непослушного паренька я превращусь наконец в мужчину, в настоящего мужчину. Я усмехнулся: с тех пор как я разразился этими вымороченными литаниями, записал их, мои мысли перемалывались в готовые сентенции… Больше я не восклицал про себя раздраженно и кратко: «О-ля-ля! Вот мерзавка, черт возьми! Мерзавка!» Вместо этого начинал выговаривать резкий голос, прорезавшийся позавчера: «Эта дорогуша Лоранс – тварь последняя. Давно с ней пора развязаться, да поскорее, мой милый». Да-да… «мой милый»! Так я сам себе и сказал. Кориолан всегда утверждал, что вместо того, чтобы сочинять сонаты или трио, я должен был писать книги… Дорогой Кориолан! Не только это «вместо того, чтобы», но и все это высказывание в целом говорит лишь о дружеском отношении ко мне Кориолана – слепом и необъективном. Мне, наверно, надо было жениться на очаровательной блондиночке, легкомысленной, уживчивой, пусть и без гроша в кармане. Я представлял себя в двухкомнатной квартирке с орущими детьми и увядающей женой – такого ли я себе хотел? Но лучше ли было еще молодому человеку, с иголочки одетому, без единой морщины на лбу – ни забот, ни усталости, которого связала и заточила в ловушке – прекрасных апартаментах – истеричная и глупая женщина? Выглядел бы я мужественнее, если бы надрывался на каком-нибудь заводе? Был бы этим более горд? В лучшем случае моей гордости пришлось бы довольствоваться преподаванием игры на фортепиано соплякам из неразличимо жутких кварталов, а дома – выжатой как лимон женой – и это все? Не знаю… не уверен. Мое честолюбие здесь бы не ужилось – я бы и не поселил его там – не стал бы тратить ни средств, ни усилий. Оно на месте, лишь когда я счастлив, и только! Легко сказать, труднее принять. Но и себя самого я принимал лишь счастливым!

Сегодня мне грустно, и снова обиды и унижения зашевелились в сердце. Как и всем, избегающим потрясений, как всем дезертирам чувств, мне было достаточно крохотной ранки, чтобы получить инфекцию. Что бы я там ни решил, чего бы ни намудрил в своей жизни, прежде всего и как можно быстрее я должен промыть эту ранку, и не важно – обманами, низостью или величием. Должен выбросить из памяти все дурное о недавнем и даже о сегодняшнем дне, чтобы снова обрести ну если не само счастье, то хотя бы тягу к нему, его вкус; без этого я долго еще не смогу даже и думать о нем – моем счастье, не добавляя тут же: «постыдное».

Через квартиру я прошел, даже не замедлив шага у дверей гостиной, и все так же по подсобному коридору – никогда еще я не пользовался им так часто – добрался прямо до студии. До сих пор мои маршруты автоматически пролегали через гостиную Лоранс, ее будуар, спальню, нервные и эмоциональные узлы дома. Раньше мне и в голову никогда не приходило пользоваться этой кишкой со встроенными стенными шкафами, за которыми тянулись бельевая комната, пустынная кухня; потом коридор выходил в крохотный холл, прозванный «кабинетом Одиль», а за ним уже моя студия, бывший чулан. Вообще-то из этого чулана на черную лестницу есть еще одна дверь, теперь заколоченная, о чем я страшно сожалею, потому что мое заточение – вопрос лишь времени. Но я испытывал совсем не то ощущение, которого ждал (если я вообще способен ждать каких-либо неприятностей, в чем я сильно сомневаюсь), – не неудобство мужа, избегающего встреч с женой, сентиментальное и мучительное, – скорее, так молодой человек увиливает от своей мамаши. Матушка у меня была очень доброй, может быть, немного церемонной, но ее и сравнивать зазорно с такой матерью, как Лоранс: даже если жена меня и любила, так все равно с помощью ее воспитательных мер я мог бы стать лишь садистом и (или) импотентом.

Кстати, об импотенции, меня тут кое-что интересовало: Лоранс не могла подолгу обходиться без знаков внимания с моей стороны; может быть, она считала, что я все это проделываю на манер гимнастических упражнений? Или, скорее всего, ей представлялось, что наша очередная ссора только распаляет мои аппетиты? Похоже, она и впрямь закоренела в убеждении, будто, рассердившись, я становлюсь еще более пылким. Не знаю, неужели она действительно думала, что, если человека только что обчистили, у него на душе поют соловьи? Но, в конце концов, почему бы и нет?.. И дело тут не в женской логике или в ее своеобразной зыбкой сентиментальности – подобные оптимистические развязки можно было предвидеть, только глядя на мир в кривое зеркало. Мне еще повезло, что она не укоряла меня: «О чем это ты? Ах, о деньгах? Фи! Только, пожалуйста, без вульгарностей!» Может быть, это меня и впечатлило бы и я заткнулся… Слава богу, в денежных делах Лоранс брала, так сказать, быка за рога, и так бесстыдно лицемерить ей бы даже в голову не пришло. Счастливая забывчивость или рассеянность, хотя, в общем-то, состояния эти вполне нормальные… Если ваши собственные доводы приходят на ум противнику, ни о каком сражении не может быть и речи. «И сражение прекратилось за отсутствием сражающихся сторон», – заявил господин Журден, разместившийся в моей голове, как только подавленно смолк ее постоянный обитатель, то есть я сам.

После веселого столпотворения на скачках пустая и безмолвная квартира показалась мне мрачной. Довольно странно для шести часов вечера, разве что Лоранс и Одиль, страшась моего праведного гнева, забились под стол. После Лоншана глаза у меня слипались, и я уже засыпал… Случайно на глаза мне попался конверт, валявшийся на полу; очевидно, я его стряхнул с постели, снимая покрывало; конверт был надписан – «Венсану». Я тут же узнал красивый почерк Лоранс, правильный и разборчивый, но, перед тем как вскрыть конверт, заколебался. А если она требует от меня собирать манатки и катиться? На мгновение меня охватила паника: но я же пропаду, и она это знает… Не двигаясь, я смотрел на письмо – да, гротескное положение… но вдруг меня передернуло: что за омерзительная трусость, и если бы только, так сказать, своя, врожденная, а то и Лоранс здесь постаралась! Я не вскрыл конверт, скорее, разодрал его и прочитал не отставку себе, но приглашение, приказ. «Венсан, – писала она, – не забудь, что сегодня мы ужинаем у Валансов. Твой смокинг висит в ванной. Разбуди меня, пожалуйста, в семь часов. До семи я должна обязательноотдохнуть».

Все это меня страшно разозлило. Во-первых, она подчеркнула «обязательно», как будто обычно я мешал ей спать; потом обед у Валансов, самых зажиточных из ее друзей, явно был для меня испытанием, особенно после Лоншана. Да, письмо это меня страшно разозлило, но я почувствовал и облегчение, что только лишь разозлило: в конце концов, я бы мог и сам довольно точно угадать, что она там понаписала.

Глава 8

Быть может, оттого, что, по его словам, он принадлежит к старинному протестантскому роду, а в газетах о нем упоминалось главным образом как о старейшем представителе парижской адвокатуры, мэтр Поль Валанс, казалось, прекрасно сохранился в свои семьдесят два года. Впрочем, так же как и его супруга Манни, лет на пятнадцать его моложе. С полным на то основанием он утверждал, что вместе они уже без малого тридцать лет; а вообще-то говоря, один из них неизменно выражал изумление по поводу рассказов другого об их совместной жизни.

Например, Валанс рассказывал: «На прошлой неделе в Лондоне мы встречали двух англичан, которых обвинили в том, что они сражались на дуэли». – «Но это невозможно!» – восклицали окружающие, правда, уже вторя Манни, удивленной больше их всех. Или же: «Я видела, как бедняжечку Жаклин укусил щенок в Плаззе», – заявляла Манни. Но все встревоженные возгласы перекрывал мощный голос ее супруга: «Как? Укусил? Жаклин? Но кто?» Зато уж на старости лет беседы у них случались куда как увлекательнее и неожиданнее, чем у многих других; правда, легко было себе вообразить и такую ситуацию, когда Манни как-нибудь за обедом, услышав от соседа: «Бедный Валанс! Я его видел всего лишь несколько дней тому назад! Как это печально!» – придет в недоумение: «Простите? Мой муж умер? Но отчего?»

Своего единственного сына Филибера, умственно отсталого ребенка, Валансы никому не показывали лет двадцать пять, но в конце концов выпустили его на божий свет и как бы заново усыновили. «Филибер сказал… Филибер сделал…» – после воссоединения они говорили о нем с таким чувством и запалом, что собеседнику это могло показаться ужасным или смешным, в зависимости от характера. Лоранс, конечно же, считала, что они измучены этим скандальным положением, я же все воспринимал не так драматично. Очаровательное, благословенное детство может стать уродливым, даже чудовищным, если затягивается до бесконечности. Зато, получив эту привилегию пусть и рановато, можешь потом ею пользоваться как довольно-таки забавной льготой. Родители стыдятся отсталых детей, вундеркиндами хвастаются. Скорее всего, Валансы были подавлены зрелищем деградации своего сына, начинавшейся в десятилетнем возрасте, с тех пор он так и оставался «все еще незрелым» подростком, юношей… Но, в общем-то, фактически забыв о нем, когда ему исполнилось двадцать пять, они вновь обрели его, тридцатилетнего, «приятно помолодевшим». Его детскость из феномена патологического превратилась в психологический. И Филибер после двадцати пяти лет, проведенных в одиночестве, тоске, одичании, несомненно, наслаждался своим триумфальным возвращением. Как только мы приехали, этот увалень, посверкивая глазами, тут же примостился около меня, поскольку лишь я разговаривал с ним, когда его родителей не было в комнате. Манни подошла ко мне и еще любезнее, чем обычно, пожала руку:

– А, Венсан! Вы уже знаете, что Лейтон хочет сделать фотопортрет вашей жены, нашей очаровательной Лоранс? Он мне говорил, что у нее этрусский профиль! Представляете себе, Билл Лейтон наконец-таки решился сделать портрет!

– Но он с ума сошел! Это так мило! – воскликнула Лоранс, покраснев от счастья.

– Вы не удивлены, мой дорогой Венсан? – Манни наконец выпустила мою руку. – Вы не удивлены, что у вашей жены этрусский профиль?

Я даже бровью не повел.

– Нет, это его не удивляет. Ничто его больше не удивляет, ничто не поражает! – подала свою реплику Лоранс, и рядом почему-то рассмеялись.

Я поклонился и парировал:

– Дорогая Манни, Лоранс никогда не перестанет меня удивлять. – Посмотрел на жену, и она тотчас отвела взгляд.

Я видел ее профиль: от страха Лоранс напряглась и застыла. Забавно, как эта женщина, еще сегодня днем готовая прощать и не замечать все мои обиды, вздрагивала теперь от любого ироничного намека, боялась выглядеть смешной на людях. Надо сказать, дом Валансов – одно из тех редких мест, где ей «легко дышится», как Лоранс всегда говорила, и я долго терпел эти ее восторги, находя их ребяческими; теперь-то понимаю: на самом деле все это пустой снобизм.

Что бы там ни было, наша маленькая или большая семейная туча не наводит тень на этот очаровательный, как и всегда у Валансов, вечер. Любезный тон приглашенных, интерес и внимание, которое они проявляли по отношению друг к другу, в том числе и ко мне, не звучали назойливо и производили на меня восхитительно успокаивающее действие. Валансы любили проявить оригинальность, собирая у себя самых разных гостей – от актерской пары, возглавляющей благотворительное общество, до дремлющего академика; здесь были и промышленники, интересующиеся искусством, не обходилось и без нескольких молодых и красивых женщин, которые, очевидно, символизировали былую любвеобильность хозяина дома.

Филибер, надраенный и расфуфыренный, утративший все возрастные признаки, но приставучий как банный лист, решительно увел меня из гостиной в курительную, указал мне на кресло тем характерным жестом, в котором было нечто от изящества его отца.

– Садись! – сказал он сипло.

Выше меня ростом, с тусклыми глазами, какими-то бесцветными волосами, то ли желтоватыми, то ли сероватыми, он вполне мог бы напугать женщину на углу улицы и даже изнасиловать ее.

– Скажи, скажи мне. – И он рассмеялся бухающим смехом. – Это правда насчет денег? У тебя есть деньги?

– Откуда ты знаешь? Ты теперь хочешь денег, и ты тоже?

– Родители сказали. Да все говорят, что ты теперь при деньгах.

Да уж, в самом деле! Даже этот младенец интересовался моим состоянием! Теперь меня не так удивлял тот радушный прием, который оказали мне его родители, и еще менее – особая приветливость и сердечность моих собеседников. Я не выступал уже в роли рассеянного мужа Лоранс; я стал богатым композитором, автором «Ливней», я стал личностью. И денежные воротилы в этот вечер быстренько стушевались перед баловнем эфемерного успеха. До сих пор на меня смотрели как на вассала, мужа и прихлебателя Лоранс. Сегодня же – и я это отлично понимал – меня короновали, я стал сюзереном и полномочным супругом!.. Они пока не знали, что я уже превратился в никчемного статиста, почти выставленного за порог… Мне внове были эти уважительные взгляды и слова, но только все они запоздали.

– Хочешь посмотреть на свою картину? – спросил Филибер.

Валансы действительно обладали прекрасной коллекцией импрессионистов, которую приобрел глава семьи благодаря своему нюху и, как он говорил, буквально за кусок хлеба (но, думаю, уже в то время на подобную покупку ушло куда больше кусков хлеба, чем нюха). Там было два Мане, один Ренуар, один Вюйяр и в углу – мой любимый Писсарро: на первом плане он поместил деревню, за ней округлые холмы, цвета зеленого яблока, как на рисунках детей, по их склонам струился мягкий, чистый свет, ликующий свет лета в разгаре. Свет омывал колосья на картине, пригибал их и будто причесывал в одну сторону. Он словно накинул креп на сверкающие, пышные, как гривы, кроны вытянувшихся в струнку деревьев. Свет разбросал серебряные блики по реке, остановив ее течение, как будто и не торопилась она к морю. И уже казалось, этот безыскусно-простодушный пейзаж весь создан светом, а потом уже пришел художник и нарисовал его таким, каким застал: недвижным. Той ложной, притягательной неподвижностью, которой кажется нам вечность, запечатленная и обещанная на его полотнах… За свою жизнь я наслаждался многими картинами, нередко более тонкими и сложными или более безумными, но эта… в ней больше всего меня трогал образ счастья, и счастья вполне доступного.

– Вы пришли посмотреть на своего Писсарро?

Я обернулся. Старейшина парижской адвокатуры вошел в курительную и изящным жестом предложил мне присесть и выпить. Я с опаской расположился в кресле: кажется, во мне возникает предубеждение против курительных комнат…

– Итак, мой дорогой Венсан? – сказал Валанс, широко улыбаясь; и, смутившись, я понял, что не был здесь с тех самых пор, как начал «преуспевать»; и теперь за столом, разумеется, никак не обойдется без поздравлений в мой адрес. Я поднял руку:

– Поговорим об этом позже, если вы не возражаете, Поль!

Он благодушно кивнул:

– Как хотите, как хотите! А пока что, если он вам по-прежнему нравится, буду счастлив уступить вам этого маленького Писсарро, он ведь и вправду «маленький»! Я купил его на аукционе «Sotheby's», и он стоил не слишком дорого. Вы же понимаете, я не буду на вас наживаться…

Я улыбнулся ему в ответ, но про себя пожалел, что это не одна из тех картин, которые он купил за кусок хлеба. Не повезло на этот раз, картинку-то, оказывается, продавали на аукционе!.. По дороге к гостиной Валанс положил руку на мое плечо:

– Нет, мой дорогой друг, я совсем не рассчитываю, что вы тут же достанете из кармана свои новые звонкие монеты! – Он улыбнулся. – Я отношусь к вам в какой-то мере как к своемусыну, вы же знаете. – Тут он посмотрел на Филибера, ковылявшего перед нами, и быстро поправился: – Ну, то есть… как к сыну…

Выпутался Валанс довольно ловко, с точки зрения светских приличий, но для отца омерзительно-неуклюже. Правда, он покраснел, нервно оглянулся, словно его могли подловить на слове, но, успокоившись, направил меня к дверям.

– Идемте, пора садиться за стол. Приехала наша последняя гостья. Вы ее знаете? Вивиан Беллакур. Изумительная женщина! Вдова, – добавил он, слегка дотронувшись до моей руки и лукаво поглядывая на меня.

Впервые за все время нашего знакомства Валанс позволил себе некоторую вольность в моем присутствии, и я понял, что, помимо респектабельности и особой привлекательности, которые придал мне финансовый успех, я как бы заново возмужал в глазах людей этого круга. И в этой мужественности уже не было ничего от по-домашнему смирного и смурного для меня бремени нашей с Лоранс супружеской жизни; новое состояние давало и новые права, и мне даже как бы вменялось в обязанность провожать всех женщин, в том числе и жен моих знакомых, похотливым взглядом. Раньше так смотреть, пока я еще не выкарабкался из бедности, мне было запрещено; но я и не очень-то был этим удручен и все эти семь лет ходил, сам того не ведая, в презренных черномазых среди белых людей. Чудом меня тогда не линчевали, и можно было поздравить себя задним числом, что все-таки мне удалось разделить с ними их прекрасных белых женщин, прежде чем я получил на это законное право состоятельного человека. Так что будет о чем вспомнить и утешиться, когда прояснится мое бедственное финансовое положение; я нисколько не сомневался, что моего богатства не хватит на то, чтобы заручиться сколько бы то ни было продолжительным уважением этих людей. Мало быть жадным, нужно еще быть и скупым; или, проще говоря, хитрость не в счет, важнее дальновидность. Короче, стать богатым – полдела, важно им остаться!

Пока нас не было, в гостиной прибавилось народу: прежде всего я увидел двух подруг Лоранс, с которыми я был немного, хоть и довольно близко, знаком (если можно так сказать о стремительных любовных играх в затемненной комнате с женщиной, которая, требуя от вас страстных признаний, печется об анонимности и конфиденциальности). Обе в сопровождении мужчин; и без представления было ясно, что это их мужья. Они жаловались на разницу во времени между Парижем и Нью-Йорком и доверительно мне сообщили: «Мы так много путешествуем!» А я кивал и бормотал про себя: «Знаю, знаю! Давайте, продолжайте!» В подобных случаях на лицах жен написано презабавное беспокойство: ну и как же мой любовник находит моего мужа? Мнение противоположной стороны интересует обычно меньше; да и кто об этом спрашивает? Поскольку в партию мужей меня приняли недавно, я сделал вид, что эти экземпляры произвели на меня сильное впечатление.

Лоранс затеяла беседу с академиком, уставшим, кажется, от всего на свете; одна еда его еще интересовала, и он беспокойно косился на двери в столовую. Слишком блондинка, слишком загорелая – но очень хороша, – молодая вдовушка беспокойно поглядывала то на Валанса, то на его сына, и ее чуть воспаленный с поволокой взгляд, взгляд женщины, у которой давно уже не было мужчины, казалось, не без грусти говорил: «Ну, с тем – уже поздно! А для того – и всегда будет слишком рано!» Конечно же, именно поэтому она и меня одарила пылким взглядом; ну и мои мимолетные любовницы, видимо, припомнив наши встречи, тоже дарили нежные взгляды. Так что я сменил амплуа: из жиголо прямо в очаровательные принцы; и этот принц поневоле вынужден разбрасываться, если он хочет выглядеть не более чем галантным.

За столом я оказался по левую руку от Манни, место справа было все же предназначено Французской академии.

– Придется все-таки справа посадить Вальдо, – сказала Манни извиняющимся тоном, как будто не я сидел у нее всегда в конце стола или рядом с Филибером, если не хватало одной дамы. – Это расплата за вашу молодость, – продолжала она, – но, поверьте, небольшая расплата, у вас чудесное место, не говоря уж о том, что рядом сидит старая добрая Манни!

Ну а слева от меня молодая вдовушка разворачивала салфетку своими длинными, хищными коготочками; немного дальше, по ту же сторону стола, между Валансом и каким-то промышленником, сидела Лоранс и следить оттуда за мной никак не могла. Я сунул ноги под скатерть, как всегда длинную, до полу, и вздохнул заранее. Меньше пяти блюд у Валансов не бывало.

– А знаете, в жизни вы лучше! – без обиняков озадачила меня вдовушка.

– В жизни?

– Да, лучше, чем на фотографиях.

– На каких фотографиях?

Вивиан смутилась (бедняжку звали Вивиан).

– Других газет я не читала, – извинилась она, – я имею в виду только сегодняшнюю.

Но так как я по-прежнему сидел с вытянутым лицом, она недоверчиво покосилась на меня и, похоже, даже начала нервничать:

– Вы, наверное, уже читали «Ле суар»?

– Нет, а зачем?

Через мою голову она обратилась к Манни:

– Манни! Мсье… ну, мой сосед уверяет меня, что он не видел вечернего выпуска!..

– Вполне возможно, – снисходительно ответила улыбчивая Манни, – он так рассеян! Лоранс, вы ему не показывали газету?

В ее голосе прозвучал упрек, как будто сами они с мужем всегда друг другу все рассказывают. Лоранс наклонилась вперед и скользнула по мне бесцветным взглядом.

– Я не успела, – сказала она. – В восемь часов он еще спал…

– А у меня! Я все это храню, да! – пробасил Валанс, разыгрывая из себя восторженного почитателя; однако его иронии хватило и на то, чтобы встать и сходить за газетой.

Размахивая номером, он протянул мне его раскрытым на том месте, где речь шла обо мне. С удивлением я увидел свою фотографию, но не сразу понял, что меня сняли на террасе «Фуке». Над тремя колонками текста стоял заголовок: «Новый Мидас ^[14]в мире музыки ищет вдохновения на террасе кафе».

«Мидас! Мидас!» Этот журналист попал прямо в точку! Нет, и вправду талантливо. Уж не знаю, Иов ^[15]или Мидас, только этот хлипкий тип с блаженно-пьяненьким выражением лица, по-моему, не слишком на меня похож. Убедившись в этом, я все-таки невольно поискал на фотографии чуть выше, справа от себя, Жанин, на том самом месте, где я ее подцепил… но там ее не было. Она еще не пришла… и, расстроившись, я чуть было не стал искать ее на следующей полосе.

– Любуетесь? Вы действительно не видели газету, Венсан? – прозвучал голос Манни, и я поднял голову.

Манни умильно мне улыбалась, и я до конца понял, почему меня так принимали, откуда эта заинтересованность Валансов, предложение купить Писсарро, сообщнические взгляды женщин, внимание и тех и других. Я не только приобрел состояние, что не так уж и трудно, но получил гораздо более того – известность. Что я говорю? Я стал звездой!

– Нет, не видел. И даже не знал. – Я попробовал встретиться взглядом с Лоранс, но тщетно. Между нами сидели пять человек.

– Во всяком случае, Лоранс статью читала! – ответила Манни чуть ехиднее обычного. – Посмотрите, что она говорит! Это восхитительно… восхитительно…

Я наклонился и увидел, что посреди статьи, в медальоне, помещена фотография не автора материала, а самой Лоранс. Надо сказать, удачное фото; должно быть, она сама дала его журналисту после того, как он записал ее ценное высказывание: «Обычно мой муж находит свои темы на террасах кафе, – сказала нам очаровательная Лоранс, жена композитора, внезапно ставшего известным благодаря музыке „Ливней“. И тут же на него обрушился настоящий ливень долларов…» – и так далее…

Я быстро перегнул газету, смутно ожидая, что журналист добавил что-нибудь в таком роде: «Здесь же, на террасах кафе, композитор проводит свое время в объятиях проституток». Но репортер был славный малый, неболтливый, может быть, и не по своей воле.

– Лоранс, – крикнула Манни, – ваш Венсан притворяется, что ему это все равно: он даже не дочитал свою статью до конца!

«Свою статью»! Теперь это уже было… «моей статьей»! Я нацарапал какую-то музычку, которая им, конечно, уже осточертела, да и вообще, как повсюду трепался Ксавье Бонна, была не моя; а я – я всего лишь жиголо, быть может, плагиатор, но и это все ничего: я заработал кучу денег, моефото напечатано в такойгазете – толпе ничего не оставалось, как преклоняться.

Конец статьи был под стать началу: «Шагая по Парижу… задумчивые прогулки… его внимательная жена… прекрасная Лоранс… с десяти лет… женаты… в двадцать два года… жизнь, исполненная труда и тайны… его „Стейнвей“…» Это было омерзительно.

– Это омерзительно, – сказал я вполголоса и выронил газету… Ну а что тут еще прибавишь?

– Кажется, вы, скорее, должны быть довольны? – с тихой укоризной выдохнула вдовица.

Как и все присутствующие, она была слегка шокирована моей неблагодарностью по отношению к прессе. Конечно, жаловаться на усталость от популярности очень эффектно, однако для этого нужно иметь о себе не одну статью, пусть даже и в три колонки. Надо царствовать на полосах целого ряда газет и журналов, чтобы уж потом плакаться о праве на частную жизнь и сетовать на безвкусие публики.