Текст книги "Город живых мертвецов (ЛП)"

Автор книги: Флетчер Прэтт

Соавторы: Лоуренс Мэннинг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Флетчер Прэтт, Лоуренс Мэннинг
Город живых мертвецов

The City of the Living Dead 1930

ГЛАВА I

Затерянная долина

Солнце медленно опускалось за далекие, изломанные скалистые утесы, швырнув в небо последнюю багровую вспышку, словно прощальный крик, когда белый зуб горы Херьёхогмен погасил последние лучи над Альвросдейлом. Над вечерним простором разнёсся звучный гул медного колокола. Оставив танцы на льду, молодые люди, смеясь и переговариваясь, небольшими группами потянулись вверх по тропе к Залу Собраний. Их яркие одежды пестрыми пятнами выделялись на фоне ослепительного снега в северных сумерках, которые здесь часто кажутся продолжением дня.

У входа в Зал они прощались – не без грусти, ибо для многих это прощание было последним. Одни вошли внутрь, другие направились дальше по тропе к ряду домов. Те, кто вошел в Зал, сразу становились серьезными, хотя еще мгновение назад на их лицах играли улыбки. И всё же это было славное собрание – где-то трижды по двадцать человек, и все в расцвете юности.

Внутри Зала виднелись скамьи, большой очаг у одной стены, а у противоположной – полуистлевшие останки тех Машин, что были последними реликвиями древних времён. В центре зала располагался помост с местами для старейшин Альвроса, и на самом видном месте сидел престарелый, но отнюдь не дряхлый мужчина. Сильный, суровый, седовласый, он носил на руке серебряную ленту власти, а в руке держал маленькую блестящую Машину круглой формы с белым циферблатом, на котором чернели двенадцать символов. Когда юноши и девушки заняли свои места, он что-то провернул в Машине, и она издала резкий, пронзительный звон. Воцарилась тишина, и старик поднялся, собираясь говорить.

– Друзья мои, – сказал он, – завтра вы покинете Альвросдейл. Ваши лыжи уже готовы, а крылья для полетов ждут снаружи. Мы собрались ныне в этом Зале Собраний, некогда именовавшимся Домом Энергии, дабы я, по обычаю нашего народа, поведал вам историю последних Англесков и рассказал о тех опасностях, что подстерегают впереди. Некоторые из вас – дай бог, чтобы таких было немного! – будут подхвачены коварными ветрами и брошены на Южную гору, где и погибнут. Иные могут попасть во власть Демона Энергии, которому поклонялись Англески. Кто-то найдет зеленые поля и процветание, встретившись с теми из наших, кто ушел раньше… Но найдутся среди вас и те, кто захочет вернуться. Им я говорю сейчас – оставайтесь! Здесь вам будет лучше. И я не продолжу свой рассказ, пока не спрошу: есть ли среди вас те, кто предпочтет жизнь в этой тихой долине внешнему миру с его Энергией, его горами и его живыми мертвецами?

Он сделал паузу, и краткий миг никто не шевелился. Затем одна из девушек поднялась; рыдая, она накинула шаль на лицо и объявила, что останется жить и умрет в Альвросдейле. Вслед за ней вышел и юноша, ее избранник. Когда дверь Зала с грохотом захлопнулась за ними, остальные подсели ближе и затаили дыхание, внимая голосу старца.

– Ныне уже не осталось в живых никого, – произнёс он, – кто помнил бы Хала Хальстрёма в его ранние годы. Но я даю вам слово, что я был таким же пылким юнцом, как и любой из вас. Я был лёгок на подъём и весел и смаковал вкус грядущих приключений, словно драгоценное вино. В те времена, которые по древнему счету именовались 4050 годом нашей эры, еще жили легенды о владыках прошлого и о том, как Демон Энергии гнал их по небесам, над водами и под землёй. Но это были лишь запылившиеся предания тех, кто рассказывает истории, не понимая их смысла.

Даже этот Зал Собраний считался обиталищем Демона Энергии, местом столь проклятым, что никто не смел к нему приблизиться. Верили, что это тот самый Демон обрушил Южную гору на горловину нашей долины в незапамятные века, отрезав нас от остального мира. Теперь мы знаем, что это не так; но тогда люди думали иначе.

В те дни слышал я также предания, дошедшие от отцов моих отцов, о том что, будто бы, когда Южная гора преградила путь в долину, Англески посылали своих людей по воздуху, дабы доставить нам то одно, то другое. Подобные сказки считались верхом безумия. И что же? Ныне мы сами летаем по небу, пусть и не так, как Англески, и без помощи их Демона Силы.

Рассказывали и о великолепии селений Англесков: как громоздили они камень на камень, воздвигая подобные горам жилища, где ночь сияла ярче дня благодаря солнцам собственного их изготовления; как враждовали они и разили друг друга издалека громовыми стрелами; как голоса давно умерших людей вещали им из Машин, а голоса тех, кто далеко, доносились до них сквозь облака.

Бабьи сказки! Но я был молод, а юность вечно стремится испытать истину и ложь оселком опыта – ровно так же, как готовитесь сделать вы… Тот же, кто достиг моих лет, не ищет более ни правды, ни красоты, но жаждет лишь покоя.

Тут один из старейшин коснулся руки старика; тот огляделся и, словно очнувшись и вспомнив, на чем прервал нить повествования, повёл речь снова.

Жажда странствий

Однажды весной, когда я пас стадо у самого обрыва, где Остер Далальвен низвергается в поток, уходящий под Южную гору, мною овладело великое желание увидеть те жилища, где люди живут среди света и музыки.

И, поддавшись этому порыву, я, не медля ни минуты, закинул за плечо колчан, взял в руку посох и отправился к Южной горе, сделав большой крюк на восток, чтобы миновать этот самый Дом Энергии.

В те времена немногие в Альвросдейле и уж точно никто за его пределами не могли сравниться со мной в искусстве скалолазанья. Но мне потребовалось всё моё мастерство, ибо чем дальше я шел, тем неприступнее становились склоны Южной горы, распадаясь на груды камней и острые, точно кинжалы, пики. Всё утро я карабкался по каменистым осыпям, не раз раздирая одежду и собственную кожу; в полдень я сделал привал и пообедал, хотя и скудно, хлебом и сыром, захваченными с собой. Воды не было вовсе, как не видел я ни деревца, ни малейшего признака жизни. Южная гора – это обширная каменная пустошь, суровая и безлюдная, не смягченная временем, как наши вершины Киля.

Но сердце моё всё ещё было полно отваги, и после полуденной трапезы я снова принялся за восхождение. Путь становился всё труднее; трижды я был на волосок от смерти, когда выступ, на котором я стоял, обрывался в отвесную пропасть, не оставляя места для отступления. Одиночество этих мест тоже тяготило мой дух, ибо за весь день я не встретил ни единого живого существа – я, привыкший к доброму Альвросдейлу, где звон коровьих колокольчиков не смолкает ни на миг. Ночь застала меня чуть ниже той черты, где снега укрывают изломанные пики гор.

Наутро, возобновив путь, я увидел, что вершина всё так же возвышается далеко впереди. Теперь я не смел повернуть назад, страшась камнепадов и лавин. Весь день я мерил шагами снега. Ближе к вечеру я набрел на ледник, несколько облегчивший мой путь, однако двигаться по нему приходилось с величайшей осторожностью: ледяное сердце горы прорезали огромные трещины, уходящие вглубь на мили. Зачастую они были так искусно скрыты, что обнаруживались лишь тогда, когда я протыкал снежный наст своим посохом. Той ночью я сложил себе укрытие из ледяных глыб с подветренной стороны скалы и заночевал – голодный и продрогший до костей.

Я проснулся таким окоченевшим, что третий день восхождения едва не стал для меня последним. Поднялась буря и скрыла вершину горы; я ослабел от холода, раны на руках жгло ледяным ветром, а чувство голода превратилась в невыносимую, гложущую боль. Ледник закончился, и мне снова пришлось карабкаться среди скал – скал, покрытых ледяной коркой.

Ветер завывал вокруг меня в расщелинах; буря застила солнце, лишив меня всякого чувства времени, и я знал: если следующая ночь застанет меня на этом бесплодном пике, все ночи и дни для меня закончатся навсегда. И всё же я продолжал идти! Наконец я уперся в стену обледенелого камня, взмывавшую отвесно предо мной; ни справа, ни слева прохода не находилось, и я замер, готовый рухнуть в полном отчаянии. Но пока я стоял, в серой круговерти снега мелькнула черная тень: огромный беркут, несомый крыльями ветра, пронесся мимо, внезапно заложил вираж влево и там, на самой границе видимости, скрылся за скальным выступом.

Я принял это за доброе знамение и двинулся вдоль стены туда, где исчезла птица. И в самом деле – там открылась узкая расселина в скале, которую иначе было бы не разглядеть. Я бросился в неё, спотыкаясь и скользя по осыпающимся камням, но упрямо карабкаясь вверх; и через несколько минут я достиг края стены, а с ним – и самого гребня горы!

Старец умолк, и по залу прокатилась лёгкая волна движения: слушатели, не смевшие пошевелиться во время его рассказа, меняли позы, стряхивая оцепенение. Он огляделся вокруг с таким видом, будто не желал верить, что не проживает вновь те героические дни своего похода. Затем он заговорил снова:

– Вряд ли кто-то из вас, какими бы искусными скалолазами вы ни были, повторит мой путь; ибо ныне у нас есть крылья, и мы, подражая ворону, можем парить над этой гибельной твердыней сколь угодно долго. Но если, решив испытать свою смелость, вы захотите рискнуть – я заклинаю вас: не делайте этого! Я убежден, что только благодаря милости величайших богов и показавшего мне путь беркута я остался невредимым.

Когда я последовал за птицей сквозь расщелину и ступил на самую вершину Южной горы, буря утихла словно по волшебству. Далеко внизу я увидел, как расступаются скалы, а за ними – залитую солнцем долину, подобную нашему Альвросдейлу, но более широкую и глубокую. Через её сердце вилась наша река – Остер Далальвен, – вырвавшаяся пенящимся потоком из-под скал у подножия горы. Подле нее тянулась белая лента дороги, уходящая в туманную даль. Вдоль этой дороги я видел людские жилища, сверкающие в послеполуденном солнечном свете, и леса, подступающие почти к самым домам, а местами и вовсе скрывавшие дорогу. Я закричал от радости при виде этой картины и начал спуск; ибо в тот миг я осознал: легенды о мире, полном великолепия, не лишены истины.

ГЛАВА II

За горой

Полчаса спустя я подстрелил среди снегов куропатку и впервые за три дня отведал мяса. Это была величайшая удача, ибо спуск оказался ещё тяжелее, чем подъём с противоположной стороны. Целый день я барахтался в сугробах и наконец добрался до места, где склон обрывался отвесно на полмили вниз. Спуска не было, так что пришлось повернуть назад и пробовать то один, то другой путь. Три дня провел я в этих метаниях – то спускаясь, то возвращаясь, то карабкаясь вверх, то снова вниз, – прежде чем окольными путями достиг подножия. На второй день я вновь познал милость богов: моя нога сдвинула камень, тот задел другой, и внезапно начавшийся оползень расчистил мне путь через самый опасный из крутых склонов.

Наконец я оказался у подножия горы – в месте, где по-прежнему хватало нагромождений камня, но больше не было головокружительных пропастей. Какое-то время я лежал ничком, уткнувшись лицом в траву, и стискивал ее своими ободранными руками – трава была такой мягкой, какой не бывает даже после самой суровой зимы! Затем я поднялся и, собрав остатки сил, дотащился до берега Остер Далальвен, чтобы окунуть лицо в воду. Там же, у самой кромки потока, я и уснул, хотя солнце еще стояло высоко.

В утренней прохладе я проснулся от звука, эхом отозвавшегося в глубине сознания. Едва я вскочил на ноги, как услышал его вновь – собачий лай, и вскоре ему ответили другие голоса, словно стая наших альвросдейльских гончих гнала зайца по следу.

«Наверняка, – подумал я, – где-то в этой долине есть люди, раз здесь бегают собаки». Я взобрался на скальный выступ, чтобы лучше видеть дорогу и лаявших собак. Едва я достиг вершины, как на дороге, не более чем в сотне шагов слева от меня, в поле зрения возникла собачья стая. Это были действительно собаки, но такие, каких я никогда прежде не видел: мощные, устрашающего вида, и шли они не по следу кролика, а по следу огромного оленя с ветвистыми рогами. В одно мгновение они пронеслись мимо, но двое из замыкавших свору псов задержались там, где пролегал мой след, обнюхивая его и рыча над тем местом, где я спал.

«Если все Англески так же великолепны, как их собаки, то это действительно великая раса», – подумал я. Сама дорога показалась мне странной: вся заросла, среди камней виднелись трава и сорняки, среди свежей зелени было полно сухой травы прошлых лет, видимо пролежавшей здесь очень долго. Однако я не стал слишком долго размышлять над этим, ибо дорога вела к Южной горе, и все знали, как эта гора однажды за одну единственную ночь поднялась между Альвросдейлом и остальным миром, перерезав и дорогу, и всё прочее.

Примерно через милю или две я увидел дома – небольшое селение, зажатое между дорогой и рекой. Но там не было видно ни малейших признаков жизни. Возможно, дело было в раннем часе, однако я обратил на это внимание – как и на иные признаки запустения, встречавшиеся на пути, – и у меня тревожно защемило сердце. Чем ближе я подходил, тем сильнее росло моё удивление: в этой деревне, которая по легендам нашей долины должна была быть местом великим и славным, не слышалось ни голоса, ни лая собаки, не видно было и дыма над трубами. Страх охватил меня, и я бросился вперед, несмотря на свою слабость. Но уже у первого дома опасения мои подтвердились. Дверь криво висела на петлях, покрытых ржавчиной, порог был расколот и изрыт зимними морозами, а разбитые окна глядели на мир, скрывая за собой лишь тлен и запустение.

Я поспешил к следующему дому, затем к ещё одному, и так прошел через всё селение. Одни были сложены из камня, другие – из чистейшего стекла, но все без исключения пустовали; это была деревня мёртвых, где не осталось следов ни смерти, ни жизни. Лишь на самой окраине я услышал овечье блеяние и, направившись на звук, набрел на отару. То не были ухоженные, тучные овцы, каких мы держим в Альвросдейле, а тощие, костлявые животные с шерстью, полной колючек. При моем приближении они бросились к лесу. Я натянул лук, сразил одну ярку и, взяв мясо, вернулся к домам, надеясь приготовить еду в этом разоренном месте. Однако ни в одном доме, куда бы я ни вошел, не нашлось даже подобия очага. Всё пространство в них занимали Машины, обратившиеся теперь в прах и ржавчину, да иные приспособления, назначение которых я не понимал. Поэтому я развел костер под открытым небом, набрав сухих ветвей под деревьями.

Пища изрядно подкрепила мои силы. Набив суму таким количеством мяса, какое мог унести, я двинулся дальше по дороге. Вскоре я миновал еще один Дом Энергии – столь похожий на тот, что стоит у нас, будто их возвели одни и те же руки. Обуреваемый сильным страхом, я сделал широкий крюк, обходя его стороной, хотя в том и не было нужды: как и всё прочее в этой долине, он был безжизненным.

Мертвый город

Мне и теперь, оглядываясь назад, больно вспоминать о том, как я достиг этого места после столь изнурительного пути. Ибо во всей той земле Англесков я не встретил ни единой живой души и не слышал ничьих голосов, кроме воя диких псов, доносившегося то издалека, то совсем рядом. Дни напролет я шел вперед, минуя множество селений – ладных, крепких и прекрасных; большинство из них были выстроены из сияющего стекла, свидетельствуя о былом величии Англесков. Все они были полны чудесных Машин – и все лежали в руинах, изъеденные ржавчиной, оскверненные зверьем, испещрённые следами дождей и растерзанные бурями. Ночами я часто укрывался в подвалах этих домов. Днём шёл дальше, добывая себе пропитание: то овцу, то свинью – в зависимости от нужды и того, что попадалось на пути. Однажды я добрался до места, где домов было больше, а лес отступил, и я увидел самое большое скопление домов из всех, что когда-либо видел человек. Иные из тех домов походили на те, о коих я слышал в легендах, – могучие башни, вершинами уходящие в облака, так искусно сложенные из камня и бронзы, что зубы времени едва их коснулись. Но и они были мертвы и покинуты, как и всё прочее; лишь птицы вили гнезда за разбитыми окнами, да свиньи бродили по улицам этого печального места.

Почти целый день я плутал по улицам города, а когда пали сумерки, стал искать подвал для ночлега. Но едва я принялся за поиски, как увидел среди сонма башен одну-единственную, в окне которой теплился свет. Великая, неистовая надежда вспыхнула во мне: неужели здесь еще живут люди? Хотя к ней и примешивался страх, что это лишь ловушка Демона Энергии, решившего заманить меня в свои когти. Впрочем, ради чего я проделал столь долгий путь по этой скорбной земле, если не ради приключений? И я устремился к той высокой башне так быстро, как только мог, пробираясь сквозь запутанный лабиринт улиц.

Ночь окончательно вступила в свои права, прежде чем я достиг цели. Башня возникла передо мной внезапно, когда я свернул за угол очередного колосса и оказался на поросшей лесом квадратной площади, вклинившейся прямо в сердце города. Когда я пересекал этот участок, в подлеске шевельнулась лисица, и на мгновение между мной и весенней луной проскользнула тень ночной совы. Башня возвышалась предо мной – гора из камня и стекла, не уступавшая размерами самой Южной горе, безмолвно темнеющая своими окнами, кроме четырех или пяти у самого основания и целого этажа высоко наверху, откуда и исходил тот свет, что я приметил издали.

Я подошел ближе и увидел лестницу, ведущую к огромной бронзовой двери. Она не поддалась, когда я налег на нее плечом, не было ответа и на мой стук. Поскольку час был уже поздний, я принялся искать место для ночлега, решив вновь попытать удачу и проникнуть в башню с наступлением дня.

Когда солнце позолотило вершины башен великого города, я поднялся, чтобы повторить попытку. Как и прежде, бронзовые двери были накрепко заперты; однако здание простиралось вширь так же, как и ввысь, и я не отступил, надеясь отыскать иной путь внутрь. Вскоре я наткнулся на другую дверь, поменьше, расположенную вровень с мостовой. Я толкнул её; она слегка пошатнулась, и я налег на неё плечом. Под моим натиском дверь и замок поддались, и я ввалился внутрь.

Я оказался в длинном зале, слабо освещённом высокими узкими окнами по обе стороны от входа. Вдоль стен тянулись ряды дверей. Твёрдо решив довести затею до конца, я толкнул первую. Она не открывалась; но то, как она отреагировала на мой толчок, подсказало мне, что это раздвижная дверь, и, сдвинув ее в сторону, я вошел внутрь. Комната оказалась не больше чулана в доме моего отца в Альвросдейле, и такой же темной и лишенной окон. Дверь за моей спиной сама скользнула на место. Я начал шарить по стенам в поисках выхода и, должно быть, задел какую-то Машину, скрытую внутри, ибо тотчас раздался нарастающий гул, а когда я снова протянул руку, она коснулась стремительно движущейся стены. Вся комната двигалась!.. Друзья мои, вам не понять, какой ужас я испытал в тот момент, ведь я чувствовал, что нахожусь во власти Демона Энергии. И хотя ныне Энергия – лишь старый и немощный демон, в те времена он был могуч и преисполнен злобы.

Старец умолк и принял из рук одного из старейшин чашу с ароматным медом. Пока он пил, по залу пронесся тихий вздох – шепот нетерпения и восторга, ибо все эти люди были воспитаны в страхе перед Энергией и Машинами, почитая их самыми опасными вещами на свете.

– В действительности, – продолжил старик, – человек не падает в обморок и не сходит с ума от ужаса, оказавшись в подобном положении. Он ищет путь к спасению. Но едва я принялся искать выход из этой движущейся комнаты, как раздался громкий треск, и она остановилась так же внезапно, как и тронулась. Сверху пробился луч света, показавший мне, что я замер перед дверью. Я распахнул её настежь – что угодно было лучше того тесного подвижного чулана. Я оказался в длинном зале; солнечный свет струился сквозь стеклянные стены, отражаясь ослепительным сиянием от бесконечных рядов огромных серебряных слитков.

Серебряные люди

Столь несметного богатства не видал ни я, ни кто-либо иной в нашей долине. И все же, когда я взглянул на слитки во второй раз, в них обнаружилось нечто странное: каждый покоился на отдельном столе и больше походил на моток из множества проволок, чем на цельный кусок драгоценного металла. Онемев от изумления, я простоял так мгновение, а затем приблизился к одному из них, подозревая, не морок ли это, сотворенный Демоном Энергии мне на погибель. Я заметил, что издалека очертания этого серебряного мотка имели некое сходство с человеческой фигурой; с одной стороны пучки проволок собирались воедино и уходили сквозь отверстия в каменной плите, на которой покоилось это нечто.

Сходство с человеком становилось всё очевиднее по мере того, как я подходил ближе. Когда же я встал над ним, то увидел, что это и впрямь человек, но мертвый – весь окутанный и обвитый серебряными нитями. Чем ближе к телу, тем тоньше они становились, пока у самой кожи не рассыпались серебряной паутиной, наполовину скрывавшей черты его лица. У покойника был строгий и почтенный вид, как у жреца богов; ни волос на голове, ни бороды – всё было укрыто серебряной сетью.

Всё это я охватил взглядом в одно мгновение, и в тот же миг меня осенило: каждый из этих мотков серебра – человек, такой же мёртвый, как и первый. Я отшатнулся в ужасе. При этом моя рука коснулась клубка серебряных проводов, тянущихся от одного из мертвецов, и от ладони до плеча пробежала колючая, зудящая дрожь! В тот же миг мёртвый человек передо мной едва заметно пошевелился. От ужаса сего мгновения ко мне вернулся дар речи; я завопил и бросился прочь. Я метался по комнате, словно крыса по клетке. Наконец я наткнулся на дверь и распахнул её – за ней оказался не тесный чулан, а лестница, и по ней я помчался вверх, не разбирая дороги…

Вы должны уяснить: хоть место то зловещее и потому запретное для нашего народа, само по себе оно вовсе не несет смерти. Но тогда я этого не ведал. Я думал, что эти живые мертвецы пребывают под сенью Демона Энергии, а полученный мною толчок был предостережением – не сметь тревожить их сон, дабы самому не уподобиться им… Лестница, по которой я бежал, вывела меня в другой зал, заполненный, как и первый, рядами и рядами этих живых трупов, окутанных серебром. Как и внизу, стены здесь были сплошь из стекла; а свитые серебряные кабели, в которые сливались тонкие нити этого драгоценного металла, тянулись от тел спящих и уходили в отверстия в плитах.

Однако всего этого я почти не замечал, ибо бросился прочь снова, и так – в другой зал, и в другой, и еще в один, вверх и вниз по лестницам, стремясь лишь покинуть то проклятое место. Не ведаю, сколько времени метался я так вверх и вниз. Знаю лишь, что наконец, спотыкаясь, спустился к двери, что вела в длинный проход. Бросился по нему, хотя он был узок, а с одной стороны над самым проходом нависала Машина, готовая схватить путника в то самое мгновение, когда того пожелает Демон Энергии.

ГЛАВА III

Человек в металлической маске

В конце коридор раздваивался. Не зная, какой поворот выведет меня из здания, я выбрал правый, но не прошел и двадцати шагов, как увидел впереди тусклый свет и услышал оглушительный лязг. «Воистину, – подумал я, – это и есть само обиталище Демона Энергии», – и повернул назад, чувствуя, как к старым страхам прибавился новый.

На этот раз я выбрал другое ответвление. Идя по нему, я снова увидел впереди свет – но какой смысл был поворачивать назад? К тому же я в некоторой степени овладел собой и, сказав: «Кому суждено умереть – умрет, а кому суждено жить – пройдет сквозь любые напасти», – зашагал вперед. И о чудо! Свет лился из комнаты, и подле двери в кресле сидел человек, настоящий живой человек; перед ним была доска, по которой он передвигал маленькие резные фигурки. Когда я вошёл, он повернул ко мне лицо – но это было не лицо, а металлическая маска – и произнёс что-то на языке, которого я не понимал. Изнемогая от усталости, я упал к его ногам…

Старец снова умолк и отпил меду, затем присел на короткое время, а в Зале в это время поднялся гул голосов, стихший лишь тогда, когда он снова встал.

– Очнувшись, я обнаружил, что лежу на полу в той самой комнате, где встретил человека с металлическим лицом, и мне показалось, что он взирал на меня с добротой. В руках он держал сосуды, которые протянул мне, знаками показывая, что я должен есть и пить; и хотя пища была странной, я поел и восстановил силы. Я быстро заговорил с ним, спрашивая, что это за город живых мертвецов, где люди столь славного града и что сталось с Англесками, но он лишь покачал головой и снова уселся за свою доску, расчерченную на черные и белые квадраты. Затем, взяв одну из резных фигурок с доски, он поднял её и передал мне, сказав: «Ладья». Я рассмотрел её – она была похожа на каменную башню, – но для меня это слово не имело никакого смысла, так что я вернул её и улыбнулся в знак благодарности за оказанное мне внимание. Человек с металлическим лицом тяжело вздохнул и жестом указал мне на место рядом с собой, а сам продолжил передвигать фигурки по доске, время от времени делая пометки на листе бумаги, который держал в руке.

Я огляделся; комната была скорее длинной, чем широкой, и вдоль одной ее стены тянулась огромная доска. Из неё выступали петли проводов, уходящие в маленькие отверстия. Внезапно на доске вспыхнул красный огонек; человек с металлическим лицом поднялся и медленными, неуверенными шагами, словно глубокий старец, подошел к доске и переставил одну из петель из одного отверстия в другое; после чего вернулся к столу.

Долгое время я ждал, наблюдая за человеком в металлической маске. Он более не проронил ни слова – как и я. Но спустя какое-то время он поднялся и, жестом велев следовать за собой, повел меня в другой конец комнаты. Там он указал мне на ложе; оно было узким и низким, и укрыто не одеялами, а единым полотном чудесного, невероятно тонкого плетения, на ощупь более мягким, чем всё, к чему я когда-либо прикасался. Комната была наполнена приятным благоуханием, напоминавшим запах весеннего леса, хотя окон в ней не было, и мы находились далеко от деревьев.

Он знаками показал, чтобы я ложился, и, когда я сделал требуемое, достал из какого‑то угла Машину – похожую на колпак, плотно прилегающий к голове, с особыми частями, закрывающими уши, и возложил её мне на голову. В испуге я отпрянул, решив, что это некая новая уловка Демона Энергии, призванная заманить меня еще глубже в свои сети. Но человек с металлическим лицом заговорил со мной ласково и надел эту шапку на собственную голову, дабы показать, что не собирается причинять мне вред.

После этого я лег на ложе и уснул, и более ничего не ведал, хотя сон мой был пронизан грезами, в которых живые мертвецы восставали и обращались ко мне на языке Англесков, повествуя об ужасающих вещах… Вам, друзья мои, покажется странным, что люди могут говорить на ином языке, нежели наш. Но так было во времена Англесков: разные люди в разных долинах называли одни и те же вещи разными словами и понимали друг друга не лучше, чем мы понимаем лепет младенца или лай лисицы.

Утром я проснулся бодрым и отдохнувшим. Человек с металлическим лицом склонился надо мной. Когда я сел, охваченный внезапным изумлением от того, что нахожусь в столь необычном месте, он отсоединил Машину, которая была на мне всю ночь.

– Ты играешь в шахматы? – спросил он. И произнес он это не нашими словами, а на древнем языке Англесков; и – о чудо из чудес! – я понял его.

– Что? – воскликнул я в изумлении. – Как так вышло, что теперь я понимаю твои слова, хотя они звучат иначе, чем наша речь?

– О, это всё радиошлем, – ответил он, говоря об этом как о чем-то совершенно пустяковом. – Но скажи мне, ты играешь в шахматы?

Говорил он медленно и глухо, будто слова проходили через губы, не способные правильно их выговаривать.

– Шахматы? – переспросил я. – Я не знаю такого слова. Это игра Англесков?

Человек с металлическим лицом тяжело вздохнул и, словно говоря с собой, произнёс:

– И вот уже двадцать лет я довожу свой гамбит Сейерса до совершенной формы… моё наследие миру.

Я ничего не понял из этих слов, но он продолжил громче:

– Да, я один из Англесков, как ты их называешь, хотя мы зовем себя Англичанами. Я последний.

И снова человек с металлическим лицом снова вздохнул.

Вопросы так и рвались с моих губ.

– Тогда что всё это значит? – спросил я. – Кто воздвиг этот славный город и эти сияющие башни с паутиной мостов между ними? Где те, кто должен в них жить? И кто те живые мертвецы, что спят наверху?

– Это Англичане, – ответил человек в металлической маске, – всё, что от них осталось. А теперь давай поедим, и я тебе все объясню. Но сначала ты расскажешь мне, как попал сюда, ничего не зная о Машинах и цивилизации, но при этом имея белую кожу.

История Человека-Машины

Я проникся его настроением и вместе с ним отведал его странных кушаний. Потом мы уселись в той комнате с доской и столом, где то и дело вспыхивал красный огонек, и тогда человек с металлическим лицом прерывал свою речь, чтобы переставить петлю серебряного провода из одного отверстия в другое. Я поведал ему об Альвросдейле и нашей жизни там: о том, как мы охотимся, возделываем землю и пасем стада; рассказал о Южной горе и о том, как я одолел её по милости высших богов. Он слушал, не ведая усталости, щедро потчевал меня едой и питьем, выведывая всё, что мне было известно. Затем он, в свою очередь, поведал мне свою историю, которую я теперь перескажу вам.

При этих словах старик снова умолк и еще раз отпил из рога с медом. И когда он начал рассказ человека с металлическим лицом, в зале воцарилась глубокая тишина – все замерли, боясь пропустить хоть слово.

*****

Знай, человек из Альвросдейла (так молвил мне человек в металлической маске), что по сравнению со мной ты – лишь младенец на руках матери, ведь мне перевалило уже за сотню вёсен, и таков же возраст самого юного из тех, кто спит наверху. Многое я видел, многое слышал и читал, и в одном уверен твёрдо: ты принадлежишь к роду людей, на протяжении тысяч лет отрезанному от хода цивилизации. Тебе нечего делать в этом умирающем мире; когда ты услышишь, как обстоят наши дела, тебе лучше будет вернуться за свою гору и остаться там. Или, быть может, ты соберешь соплеменников и вы придете из своей долины, чтобы заселить новый мир.

Знай, что много веков назад – примерно в 1950 году нашей эры – мир населяли бесчисленные сотни миллионов людей. Были люди с чёрной кожей, люди с жёлтой кожей и даже с красной; но в большинстве своём они были варварами, и потому твоё появление удивило меня: я думал, что все люди с белой кожей давно вымерли. Люди с белой кожей были, по правде говоря, величайшим из народов: они распространились по миру и покорили всех остальных, так что чернокожие, желтокожие и краснокожие трудились на них. Из всех белых людей величайшими были Англичане: они быстрее и решительнее других осваивали просторы земли, основывали колонии, и те колонии сами становились могущественнее других наций.