Текст книги "Тайна предсказания"

Автор книги: Филипп Ванденберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Почему ты не открываешь? – повторил Леберехт.

Девушка, всхлипывая, ответила:

– Я не могу, меня заперли.

– Заперли? Кто же тебя запер?

Фридерика вздохнула.

– Это долгая история.

– Где твой отец?

– Умер, – прошептала Фридерика, опустив глаза.

– Боже правый, что все это значит?

Не дожидаясь ответа, Леберехт вновь перебрался ко входу в каюту – низенькой дощатой двери, сквозь щели которой дул свистящий ветер. Запор был закреплен ржавыми железными гвоздями и шатался, так что Леберехту не составило труда вынуть его из крепления. Юноша рванул хлипкую дверь и заключил Фридерику в объятия.

– Кто же запер тебя здесь? – задыхаясь, спросил Леберехт, вытряхивая влагу из своей одежды.

После того как Фридерика насухо вытерла его длинные волосы льняным полотенцем, она села на длинный ящик у стенки каюты, который ночью служил постелью. Леберехт занял место на единственном стуле. Затем, запинаясь, она начала рассказывать:

– Едва покинув пристань, мы услышали, что в городе разразилась чума, и я возблагодарила Господа, что он в своем милосердии пощадил нас. У нас был хороший фрахт вниз по реке, что в эту пору случается редко; часть мы выгрузили в Кёльне и отправились дальше, к Роттердаму, где у отца был заключен контракт с поставщиками перца. Триста мешков пряностей для Пиркхаймера, сорок бочек водки и еще столько же мешков с сушеной рыбой – это хороший фрахт. Но накануне отплытия в Роттердам, когда груз уже был на борту, я позвала отца в каюту перекусить. Он не явился, и я вышла на палубу. Отец сидел на носу, на якорном ящике, чуть склонившись, будто отдыхал после работы. Он был мертв. Сердце.

Фридерика всхлипнула.

Леберехт подошел к ней и прижал ее к своей груди. Скорбь девушки была так близка ему, что он тоже дал волю слезам.

– Ты, должно быть, очень любила своего отца, – беспомощно произнес он.

– Да, – ответила Фридерика. – Он был мне и отцом, и матерью одновременно. – И после небольшой паузы добавила: – Отец получил морское погребение, как и желал. – Вздохнув, она продолжила свой рассказ: – И вот я стою одна-одинешенька в Роттердаме, с полностью загруженной баржей. Что мне было делать? Тут явился Эндрес, речник без фрахта, и вызвался доставить баржу в целости и сохранности вверх по реке. Мы быстро сговорились и отчалили. – Фридерика спрятала лицо в ладонях. – Мы еще не достигли немецких земель, как мне стало ясно, почему Эндрес остался без фрахта. Он пьянствовал, пытался украсть часть груза, а порой бывал таким пьяным, что не мог больше держать штурвал, Мне приходилось принимать самые решительные меры, чтобы не врезаться в другое судно. В таких ситуациях он налетал на меня и угрожал прыгнуть за борт. Я уже тогда могла бы понять, что и сама справилась бы с судном. Наконец он заявил, что отныне я его жена, и изнасиловал меня. Как только мы пришвартовались, он запер меня здесь, а сам пошел шататься по кабакам.

Фридерика распахнула блузу. В свете фонаря, свисавшего с низкого потолка, Леберехт разглядел багровые пятна на ее шее и груди.

– Почему же ты не выгнала этого малого? – спросил Леберехт.

– Не могу. Эндрес успел сообщить всем, что он мой муж и что мы поженились на реке. Я, видите ли, должна радоваться, что он меня не выгоняет! А еще этот хам утверждает, что он теперь собственник баржи, а я – его жена. Вроде бы так выходит по морскому праву.

Леберехт покачал головой.

Совсем иначе представлял он себе встречу с девушкой. С радостью простил бы он ей все знакомства с мужчинами, особенно теперь, после того как исчез Карвакки. Но как же ей помочь? Какой шаловливой, веселой девчонкой была когда-то Фридерика! А сейчас? Печальная, униженная, беспомощная…

Он так погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как Фридерика зашла сзади, обвила его руками, откинула в сторону свои длинные волосы и поцеловала его в затылок. Он наслаждался теплом ее губ.

– Его здесь больше нет, – неожиданно сказал Леберехт, – Карвакки бежал от инквизиции в Италию.

Новость, похоже, совсем не тронула девушку, и она продолжала свои ласки.

– Хм, – только и произнесла Фридерика.

– Они разбили статуи в его доме. Инквизитор решил, что они как две капли воды похожи на "Еву" из собора, а их наготу он воспринял как богохульство. – Леберехт обернулся и заглянул Фридерике в лицо.

– Он любил только свои скульптуры, не меня, – с грустью промолвила она. – Этот человек всегда ставил искусство превыше всего, даже своих чувств. Мне кажется, он не способен любить женщину. Он может любить только то, что создал сам. Свои творения он действительно обожал.

Леберехт задумался. Как она права! Такова была другая сторона Карвакки, его наставника.

Дождь стих, но река шумела сильнее, чем когда-либо. Леберехт слышал, как натужно кряхтела старая баржа, а штурвал издавал визгливые звуки, похожие на те, что издает кошка, которой прищемили хвост.

– Он убьет меня, если застанет тебя здесь, – испуганно произнесла девушка.

Леберехт поднялся.

– Взгляни на мои руки. Я сверну ему шею! Если бы только я знал, как помочь тебе!

Фридерика расплакалась.

– Но ведь он – мой муж!

Леберехт выглянул в окошко. У кранов пристани было безлюдно. На другом берегу лаяли собаки.

– Ты любишь его? – спросил Леберехт.

Девушка не ответила. Она сидела, уставившись на стертые половицы, и всхлипывала.

– Ах вот оно что, – пробормотал Леберехт, заметив, что она не смеет поднять глаз. Ему самому вдруг захотелось завыть. Если Фридерика не хочет избавляться от этого распутника, то ей никто не поможет. "Какие непостижимые создания Божьи, эти женщины, – подумал он. – Мужчины штабелями падают к их ногам, боготворят их, готовы доставать им звезды с небес, а они выбирают того, кто их колотит. Как говорили римляне: "Amare et sapere vix deo conceditur".[44]44
  Любить и быть разумным невозможно даже для бога. (Примеч. автора)


[Закрыть]

Прощаясь, Леберехт смотрел в сторону; он не хотел, чтобы она видела его слезы.

– Сколько еще ты здесь пробудешь? – осведомился он, задержавшись в дверях.

– Я не знаю. У нас до сих пор нет фрахта. – И тихо добавила: – Приходи еще, пожалуйста!

Глава V
Шантаж и отчаяние

В ту августовскую субботу, после работы, Леберехт направился из строительного барака домой, чтобы смыть с себя пыль. Вдова Ауэрсвальд трогательно заботилась о нем, ухаживая, как за родным сыном, так что подчас эта материнская забота казалась ему даже чрезмерной. На первом этаже, рядом с кухней, она устроила для своего жильца что-то вроде купальни с деревянным ушатом и взялась дважды в неделю менять воду для купания (холодную, конечно). Это доставляло массу хлопот, ведь каждое ведро воды приходилось тащить от колодца на Отмели, что был в ста шагах от дома.

Смыв пыль и освежившись, Леберехт отправился в монастырь бенедиктинцев, сопровождаемый увещеваниями верной квартирной хозяйки не возвращаться опять так поздно.

Конечно, после тяжелого рабочего дня занятия были для Леберехта большой нагрузкой, а потому часто, вернувшись из аббатства, он, совершенно обессиленный, валился на кровать, не снимая платья, и сразу засыпал. Однако он скорее отказался бы от своего ремесла каменотеса, чем от этих занятий.

Треволнения последних недель в большей степени, чем хотелось бы, помешали ему исследовать послание отца в библиотеке аббатства. С тех пор как Леберехт поверил в определенные закономерности (его отцу и в самом деле нравились таинственные игры в прятки), его imprimus[45]45
  На первом месте, в первую очередь. (Примеч. автора.)


[Закрыть] мучил вопрос, зачем тот избрал столь странный способ для передачи своего послания, ведь существовал риск, что сын не обратит внимания на этот намек; secundo[46]46
  Во-вторых. (Примеч. автора.)


[Закрыть] его занимал вопрос, каков был смысл этого послания. Между тем у Леберехта сложились почти дружеские отношения с монахами Михельсберга. Братья считали умного подмастерья-каменотеса одним из своих, а аббат Люций втайне надеялся, что Леберехт еще может вступить в Ordo Sancti Benedict.[47]47
  Бенедиктинский орден. (Примеч. автора.)


[Закрыть] Лютгер, как и прежде, занимался с Леберехтом древними языками и античной философией, в то время как в брате Эммераме юноша нашел превосходного преподавателя естественных наук, геометрии и науки о звездах.

Но ни Лютгеру, с которым они ночами пьянствовали в "Кружке" и вели дискуссии о Боге и мире, ни дряхлому Эммераму, который больше не покидал аббатства (по собственному признанию монаха, из-за возраста), Леберехт не отважился довериться. Слишком часто во время чумы он видел, как те, кого почитали едва ли не святыми, обращались вдруг в чертей. Мир и благочестие, царившие во всех коридорах и залах аббатства, не вводили его в заблуждение.

Конечно же, Леберехт не стал сообщать монахам о том, что его вызывали к архиепископу и задавали там каверзные вопросы. Однако теперь он входил в аббатство не через центральные ворота, как прежде, а предпочитал утомительный подъем по ступеням от реки к саду, чтобы оттуда, никем не замеченным, пробраться к задней калитке, ведущей в монастырь, а уже затем – через внутренний двор – к библиотеке. Он чувствовал, что за ним наблюдают.

Поиски опасной книги были подобны путешествию, полному приключений. Они вели сквозь пространство и время, от земли к небесам, от Адама и Евы к тому времени, которое еще не пришло, то есть к будущему. С чего же начать? Tertia arca, по непонятным причинам интересовавшая его отца, вмещала около пятисот книг от пола и до самых сводов, причем порядок их размещения был такой же, как и на прочих arcae, где книги по отдельным отраслям науки и теории располагались не вертикально, по соседству друг с другом, а горизонтально, слоями – друг над другом. И этот порядок определялся не датой издания книги и ее ценностью, но форматом, так что самые большие книги располагались внизу, а меньшие – над ними.

Леберехт не сомневался, что его отец был знаком не только с открытой, внешней частью библиотеки, но знал и о тайных полках. А таинственность, которой он облек свое послание, позволяла заключить, что искомое находится не в официальной части, но с обратной стороны. Но и та включала около пятисот книг, а может, и больше, поскольку здесь были преимущественно книги компактные, малого формата.

Итак, Леберехт развернул к себе заднюю сторону третьей полки и в который раз начал разглядывать высящееся над ним тайное знание, заключенное в кожу и пергамент. Вначале он ограничился наблюдением, рассчитывая обнаружить здесь четкую закономерность, определенный порядок, который отличается от официальной системы расположения книг. Для сравнения он повернул вокруг своей оси и другие полки, расположенные слева и справа от нее.

Но сколько бы Леберехт ни углублялся в изучение грубых, шероховатых, бугристых, маркированных, а часто и неприметных гладких книжных корешков, ему не удалось обнаружить никакой системы или особенности, кроме той, что у каждой arca были свои приметы. Часто те книги, которые чем-то выделялись, будь то цвет, форма переплета или расположение на полке, при ближайшем рассмотрении оказывались безобидными; во всяком случае они не содержали тайного послания.

В своих рассуждениях Леберехт исходил из того, что определенные темы и отрасли науки можно исключить из области его исследований. Казалось очевидным, что ботаника и география, геометрия и философия вряд ли могут скрывать тайны, движущие миром. Все растения, яды и лекарства уже были перечислены в известных трудах. С тех пор как Христофор Колумб отплыл на Запад, а Васко да Гама на Восток, а потом оба оказались в Индии, на земном шаре больше не осталось белых пятен. Законы геометрии не менялись около двух тысяч лет, и то, что две параллели никогда не пересекутся, а пространство и время являются неизменными величинами, казалось столь же непреложным, как "аминь". Что касается философии, так она и без того достигла своих вершин благодаря Аристотелю. Ведь кто мог изречь большую житейскую мудрость, чем вот эта: "Следует предпочитать невозможное вероятное возможному, но маловероятному".

Одна лишь эта фраза, которую во время чумы Леберехт с братом Эммерамом истолковывали целую ночь, поддерживала его в кажущемся почти безнадежным замысле. При этом в сознании Леберехта все больше и больше укреплялась мысль, что его отец не связывал с выбранной им идеей какую-нибудь бессмысленную чертовщину. К тому же это было не в характере Адама. Нет, Лысый Адам, хитроумный и начитанный, хотел заставить своего сына основательно потрудиться надо всей третьей полкой. Не сделай он этого, отец, возможно, не счел бы его достойным своего завещания.

Итак, Леберехт начал с книг, посвященных общей теологии и целительству, в которых безбожники и ренегаты, еретики и отлученные от Церкви распространялись о Царствии Небесном и об извилистом пути туда, а также о тщете всего сущего. Многое оставалось для него загадочным, как, например, диковинные труды Франкена Памфилия Генгенбаха, который, будучи приверженцем Реформации, переехал в Базель и издавал там забавные труды о конце света, книги вроде той, которая вышла под названием "Нолльхарт" и в которой о пришествии Антихриста высказывались святая Бригитта, Кумекая Сивилла, Папа и император, турки и французы. Или, например, "Трактат о Мефодии", в котором пастор из Аугсбурга, Вольфганг Аутингер, сетовал на современный упадок и возвещал близкий Страшный суд (не называя даты) и мировое господство великого властелина.

Книг, подобных этим, было множество, но, кажется, именно они и встречались на tertia arca особенно часто. За две недели ночных занятий Леберехт с усилием одолел лишь два труда, две даже не особенно толстые книги, которых здесь было больше, чем тонких. На основе этого юноша сделал простой подсчет: если на каждую из пятисот тайных книг он потратит две недели (на одни книги – больше, на другие – меньше), то это занятие займет тысячу недель, или девятнадцать лет. Леберехт впал в уныние; он был настолько обескуражен и опустошен, что заснул у своего пюпитра, опустив голову на переплет большой книги.

Во сне ему явились все те мудрые мужи, имена которых были напечатаны на книжных переплетах. Облаченные в длинные черные мантии и черные же береты, они спорили за место на лестнице для книг, стремясь занять место повыше, если то, на котором они стояли, было им не по нраву. При этом они громко выкрикивали свои имена, чтобы активно заявить о своей персоне и представленном в их книгах учении. Кроме Лютера, Леберехт никого не узнал по внешности; но большинство кричало так громко и имело столь дерзкий вид, что нетрудно было отличить их друг от друга.

– Я – Матиас Флациус! – кричал маленький коренастый человечек с тонкими черными усиками и вьющимися седыми бакенбардами. Он потрясал "Catalogus testium veritatis",[48]48
  Каталог свидетелей истины. (Примеч. автора.)


[Закрыть] заявляя, что он, как ученик Лютера и историк Церкви, выше, чем все, кто был до него.

– К чему нам церковные историки! – кричал другой, такой же маленький и невзрачный, но с тонзурой, которую обрамляли жидкие волосы. – Здоровье куда важнее того, что было! – Подняв фолиант с красными буквами заглавия "О медицине", он сообщил, что рожден в Гогенхейме под именем Теофраст Бомбаст, но обрел известность как Парацельс, и кроме того сочинил еще две сотни трудов для благополучной жизни.

– Вздор! – раздался фальцет человека с верхней ступеньки. – Вздор! – Его звали Генрих Корнелиус, но более известен он был как Агриппа Неттесгеймский, а труд его по праву носил название "De incertitudine et vanitate scientiarium",[49]49
  О неопределенности и тщетности наук. (Примеч. автора.)


[Закрыть] поскольку все науки претендуют на исключительную роль, хотя все они приобретают свое истинное значение только во взаимосвязи друг с другом.

– Вздор! – продолжал Агриппа, пока никто другой не отважился прервать его. – Между небом и землей есть немало вещей, которые оправдывают занятия тайной наукой, объемлющей все. Никто до меня не распространял учения о том, что подобное стремится к подобному и что свойства, присущие некоему предмету, можно перенести на человека, как, например, мой собственный звучный голос, полученный благодаря соловьиному языку, который я ношу на шее, на ленточке. И во сне я почти не нуждаюсь благодаря живой летучей мыши, которая спрятана у меня в камзоле; пока все спят, она летает вокруг и никогда не устает. Тот же, кто желает достичь зрелого возраста, должен иметь при себе долголетнее животное, жить под одной крышей с черепахой или слоном, тогда ему обеспечен библейский возраст. Поскольку каждый вид влияния имеет духовные предпосылки, то воображение, воля и вера обладают таинственной властью. Так, агат в кармане чрезвычайно способствует красноречию, яшма – родам, а изумруд умеряет сладострастные мысли. Надо лишь верить во все это с таким же пылом, как в непорочное зачатие Богоматери.

– Может, оно и так, – неожиданно согласился черный бенедиктинец с блестящей тонзурой (это был Иоганн Целлер, названный Тритемием, аббат Рейнского, а позднее шотландского монастыря в Вюрцбурге, сведущий во всех делах науки, к тому же и в теологии). Он знавал многих умных людей, о чем (nota bene)[50]50
  Заметь хорошо! (Примеч. автора.)


[Закрыть] сообщил в своем труде "De viris illustibus Germaniae"[51]51
  Знаменитые люди Германии. (Примеч. автора.)


[Закрыть]; утверждая, что Агриппа Неттесгеймский был, конечно, образованнейшим из всех, он все же рекомендовал ему держать свои труды в секрете и доверять свое учение немногим, ведь быку дают лишь сено, а не сахар, как певчей птице. Что же касается содержания его собственного труда, то он, без всякого сомнения, выдающийся, ведь великие люди его времени просили у него совета. Так, он (вопреки монашеской стыдливости) просветил маркграфа Бранденбургского о тех обстоятельствах, при которых ведьмы похищают у благородных мужей их мужскую силу, а императору ответил на целый спектр теологических вопросов и, поскольку тот погрузился в неизбывную печаль после смерти своей жены, заставил императрицу явиться подобно ангелу к пустому Гробу Господню.

– Но что касается светил, – прозвучало из высочайшей выси, оттуда, где конец лестницы терялся под сводами, – то вы в них ничего не понимаете! Иначе не стали бы распространять чушь о том, что ход тысячелетий зависит от господства сменяющихся планетных божеств. Смешно помещать библейскую историю в это управляемое светилами движение человеческой истории. Зовут меня Николаем Коперником, называют Коперникусом, я – доктор церковного права и медицины, в придачу и каноник в Фрауенбурге, если угодно. Написал многочисленные труды о движении светил, которые все основываются на том, что не Земля является центром Вселенной, как написано в Библии, но Солнце. Мой всеохватнейший труд "De revolutionibus orbium coelestium"[52]52
  О движении небесных тел. (Примеч. автора.)


[Закрыть] появился лишь в год моей смерти. До печати своего самого значительного труда я, к сожалению, не дожил.

Сказав так, он уронил со своего места в горней выси засушенный цветок, ландыш о двух стебельках, с пятью цветками на каждой стороне, и крикнул: "Леберехт!"

– Леберехт!

Леберехт услышал свое имя, доносившееся из дальней дали. Когда он открыл глаза, над ним стоял брат Эммерам и тряс его за плечо.

– Ты, должно быть, заснул, Леберехт! Повечерие закончилось, уже полночь.

Юноша протер глаза со сна. Ориентировался он с трудом. Его знобило. Седобородый брат заметил это и прошел в торцовую часть зала, чтобы затворить распахнутые окна.

Вернувшись, он спросил:

– Какая же книга так утомила тебя, что ты заснул над ней?

Леберехт не мог ответить, ибо в своих снах пережил слишком многое, чтобы вспомнить ее название. Когда он перевернул обложку, то испугался: на титульном листе стояло: "Nicolaus Copernicus "De revolutionibus orbium coelestium"".

– Смотри-ка! – воскликнул брат Эммерам с блеском в глазах.

– Что такое?

– Ну, вот же! Ландыши! – Он указал на заложенные между страниц цветы. – Ландыш был любимым цветком Коперника.

– Но это невозможно…

– Почему нет? Видит Бог, есть на Земле загадки и посерьезнее, чем сухой цветочек.

– Да, конечно, – пробормотал Леберехт. Ему хотелось довериться старому монаху; но прежде чем сделать это, он осознал, что тогда придется рассказать ему всю правду. Поразмыслив, юноша не решился на этот шаг и, извинившись, заметил: – Просто меня удивило, что именно в этой книге, имеющей содержанием своим столь серьезную тему, оказался засушенный цветочек.

Мудрый брат Эммерам погладил обеими руками свою бороду и улыбнулся:

– Ubi flores? ibi ingenium.[53]53
  Где цветы, там острый ум. (Примеч. автора.)


[Закрыть]

Захлопнув тяжелую книгу, Леберехт спросил, скорее равнодушно:

– А сколько книг за свою долгую жизнь вы прочли, брат?

– Сколько? Какой необычный вопрос! Дело не в том, сколько книг прочел, но в том, что это за книги и каково их содержание.

– Конечно, тут вы правы, – согласился Леберехт со старцем. – Мне просто пришло в голову, возможно ли прочесть все книги на одной полке, от пола до потолка.

Старика вопрос развеселил.

– Отчего же невозможно?

Едва Леберехт успел поставить книгу на место, тот повернул полку вокруг ее оси, чтобы те, кому не положено, не увидели того, что не должны.

– Нет никакой необходимости прочитывать все книги от корки до корки. Надо лишь знать их содержание!

Леберехт кивнул и продолжил:

– Брат Лютгер, с которым я говорил на эту тему, считает, что свободные умы редко берутся за большие фолианты, книги форматом поменьше обладают более взрывным содержанием.

– Это не ложь, сын мой. Это как драгоценное украшение, что хранится не в большом сундуке, который бросается в глаза каждому, но в маленьком ларчике. Маленькую альдину, например, ты можешь спрятать где угодно и носить с собой под камзолом.

– Альдина? Что за тайна скрывается за этим названием?

– Что ты, никаких тайн! Альдинами называют самые маленькие книги, в честь венецианца Альда Мануция, который сорок лет назад начал складывать листы пергамента и бумаги не один раз, как для фолиантов, не дважды, как для формата в четвертую долю листа, но четырежды. Так возник формат в одну восьмую и появились маленькие книги, которые ты спокойно можешь спрятать в карман или хранить под матрацем.

– И какие же тайны распространял Мануций под обложками своих альдин?

– Не одну! – смеясь, воскликнул брат Эммерам. Он подошел к пятой полке и уверенным движением вынул маленькую книжечку на древнегреческом: "Galeomyamania" – "Война кошек с мышами" византийского поэта Федора Продрома.

– Альд любил печатать греческих поэтов. А малый формат выбирал лишь для того, чтобы добиться большего распространения своих книг. Только после его смерти приверженцы Гутенберга открыли, что таким образом можно без шумихи переправлять тайны с места на место, из одной земли в другую.

Монах потушил свет, и Леберехт наметил следующий шаг: посвятить себя альдинам третьей arca.

На другой день, это было воскресенье, неясное намерение заставило Леберехта посетить мессу в соборе. Это ни в коей мере не соответствовало его обычному поведению; если быть честным, то после сожжения инквизицией его отца как колдуна Леберехт избегал воскресных посещений церкви и всех церковных церемоний. Уже одно только гудение органа способно было повергнуть его в панику, как ненастье, которое застало в лесу, а процессия на Празднике тела Христова, во время которого демонстрировали не веру, но суетность, вызывала у него мурашки.

Нет, в собор его влекло не благочестие, но одна-единственная персона, которую он надеялся здесь встретить: Марта. Как бы ни тщился Леберехт выкинуть из головы эту женщину, как бы ни убеждал себя в безнадежности их отношений, он не мог забыть Марту. От брата Фридеманна из аббатства, который был сведущ в мире трав, равно как и в борьбе с мужским влечением, он получил некий эликсир contra concupiscentiam, против похоти, но при этом не назвал объект своей страсти по имени. Но когда после семи недель приема горечи из пузатой бутылки желание не ослабло, Фридеманн исчерпал свое искусство. Он предписал юноше покаянное одеяние из конского волоса на ночь, а днем – сушеную крапиву в штаны, на срамные части тела, но это не прельстило Леберехта.

Он обнаружил Марту за третьей колонной. Закутав голову платком, она смиренно внимала речам соборного проповедника, который толковал слова отца Церкви Тертуллиана о том, что для христианина лучше не касаться женщины, и хвалил верблюда и слониху как образец воздержанности, поскольку первый поддается зову плоти лишь единожды в году, а вторая – даже раз в три года!

Леберехт усмехнулся, поглядев на проповедника, пожинающего на сей раз одни лишь насмешки и издевки. От стоек георгиевских хоров эхом отдавался свист, и добрых две дюжины прихожан покинули собор с громкими выкриками: "Притворщик! Паяц балаганный!"

– Пусть рассказывает это архиепископу! – кричала прямо у кафедры упитанная матрона, потерявшая во время чумы мужа и веру в Святую Матерь Церковь, ткачиха Хуссманн.

Праведная жизнь императора Генриха и его добродетельной непорочной супруги Кунигунды, о которой с похвалой упоминал проповедник, не могла успокоить слушателей, поскольку причина целомудренного брака последней саксонской императорской пары была хорошо известна. Генрих и Кунигунда – по мнению Церкви, идеальная пара – спали в разных кроватях не по причине своего целомудрия, но лишь потому, что терпеть друг друга не могли. И то, что за это их объявили святыми, заставляло задуматься даже самых набожных жителей города. Только Землер все еще не подумал об этом, так что прихожане один за другим покидали собор.

Марта стояла, застыв, словно статуя, и Леберехт подошел к ней сзади так близко, что ощутил тепло ее тела. Она сделала вид, будто не замечает того, что происходит за ее спиной, но при этом прекрасно знала, что настолько приблизиться к ней может только он.

Леберехт ожидал, что Марта поспешно покинет церковь или, по крайней мере, сразу же перейдет в другое, менее укромное место, но ничего подобного не случилось. Марта стояла не шелохнувшись, словно испытывала такое же неодолимое желание, как и он. И в то время как Атаназиус Землер перечислял дни строгого воздержания для супругов, а именно: воскресенья и праздники, все среды и пятницы, дни покаяний и дни прошений, Пасхальную и Троицыну недели, а также сорокадневный пост и время перед Рождеством, Леберехт почувствовал, как от тепла, исходящего от тела Марты, его уд растет и растет, углубляясь в складки ее длинного одеяния. Марта тяжело дышала. Ее стянутая шнуровкой грудь бурно вздымалась и опускалась, но сама она оставалась неподвижной.

– Марта, – тихо простонал Леберехт.

– Ни слова!

– Прости, на меня нашло.

– Ни слова! – повторила она.

Леберехт украдкой огляделся, не заметил ли кто-нибудь его постыдную похоть; но в той суматохе, которая царила в соборе, на безбожную страсть никто не обратил внимания. Ему приходилось сдерживать себя, чтобы не взять Марту сзади, как он делал много раз, греша двояко: как нарушитель супружества и действуя faciem ad faciem,[54]54
  Лицом к лицу. (Примеч. автора.)


[Закрыть] как предписано Церковью.

Вдруг Марта левой рукой ухватила его бесцеремонный уд и стала мять его, как картошку. Леберехт едва не заорал – так болезненна была ее хватка, но, чтобы не выдать себя и не доставить Марте триумфа, он лишь стиснул зубы.

Было ясно, что Марта, причиняя ему боль, хотела отомстить; усилить его возбуждение, разумеется, в ее намерения не входило. Его беспомощная попытка вывернуться и освободиться от захвата закончилась плачевно, и лицо Леберехта исказилось в гримасе. Лишь когда Землер закончил проповедь громким "аминь", Марта отпустила юношу и перенесла свое внимание на мессу, словно ничего не случилось.

Леберехт мог бы свернуть ей шею; он ненавидел ее, как только можно ненавидеть человека, которого любишь.

Марта заметила, что он собирается покинуть собор, и шепнула:

– Жди меня за строительным бараком!

Когда Леберехт через ворота Милости вышел на улицу, он чувствовал себя оглушенным. Связано это было, с одной стороны, с летней жарой, стоявшей вокруг и грозившей уничтожить урожай на полях; с другой же стороны, требование Марты ввергло его в такое беспокойство, что свой путь вокруг георгиевских хоров он совершил скорее шатаясь, чем прямо.

Неужели Марта передумала? Ничего иного это означать не могло! Страсть победила ханжество? Разврат – веру? Ничего не желал он в это мгновение более страстно. Как хорошо, что он не отослал прощальное письмо, которое было не слишком лестным для Марты!

Уже много месяцев он не имел отношений с прекрасным полом, ибо не испытывал желания быть с какой-нибудь другой женщиной, кроме Марты, первой и единственной в его жизни, его госпожой, обучившей его любви, как некогда Диотима – мудрого Сократа.

То, что после чумы она прогнала его как глупого мальчишку, что она унизила его, было забыто в ожидании соблазнов, которые возникали перед взором Леберехта подобно картинам земли обетованной. Он пытался сохранять спокойствие, как подобает прихожанину в утренние часы, но при этом готов был перешагивать через три-четыре ступени за раз и одним прыжком преодолеть стену, которой был окружен строительный барак, и спрашивал себя, как ему удавалось жить без нее все это время.

Когда после окончания мессы появилась Марта, он побежал ей навстречу, чтобы обнять. Но намерение это не осуществилось, поскольку женщина встретила его пощечиной. Леберехт не знал, что делать.

– Это – за твое поведение в соборе! – сухо сказала она и оттолкнула юношу в сторону.

За грудой блоков песчаника, где они часто встречались для тайных прогулок, она остановилась.

Леберехт вопросительно посмотрел на нее.

Марта вздохнула, а затем тихо начала:

– Господь карает за наши грехи со всей суровостью. Есть свидетель нашей преступной связи. Он угрожает выдать нас.

– Это невозможно!

– Это ты так думаешь!

– Кто же эта свинья?

– Ты хорошо его знаешь!

– Ортлиб, возчик?

Марта кивнула. Она смотрела на мостовую перед собой и молчала. Ее молчание длилось несколько минут, и тишина постепенно обретала что-то угрожающее.

– Понимаешь, что это значит? – произнесла она с укоризной.

– Ты была так же неверна своему мужу, как и он тебе.

– И все же есть большое различие. Тебе это известно. По уголовному уставу для такой, как я, это может означать смерть; а если мне повезет, то изгнание. Но если за меня возьмется инквизиция, то я наверняка закончу костром, вместе с детоубийцами и содомитами.

– Надо заставить его замолчать, – заявил Леберехт. – И этот малый будет молчать, положись на меня!

Бывают дни, когда кажется, что весь мир ополчился против тебя. Таким было и это воскресенье августа, когда солнце немилосердно палило с небес, а люди укрывались в прохладе своих домов.

Леберехт очень беспокоился о Марте; даже если она, как и прежде, отвергала его, он был уверен в том, что ее подавленная страсть в ближайшем будущем снова проснется. Чувства можно подавить, но не погасить.

Но как ему заставить этого подлого возчика замолчать? Только с помощью денег с Ортлибом не справиться, это ясно. Да, он может дорого купить его молчание, но вряд ли ничтожный шантажист успокоится. Наверняка он будет ставить все новые и новые требования.