Текст книги "Регент"

Автор книги: Филипп Эрланже

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Главный штаб «заговорщиков» представлял собой этой осенью забавное зрелище. Они собирались не в Пале-Рояль, где герцогиня Орлеанская шпионила за своим мужем в пользу герцога Менского, а в роскошных залах дворца, принадлежавшего шурину Виллара.

Надменный, добродетельный, легко увлекающийся Сен-Симон пытался заручиться поддержкой пэров Франции, которую те обещали герцогу Бургундскому. Король сплетен Канийак слушал его с едва заметной улыбкой на тонком лице. Герцог де Ноай, брат янсенистского архиепископа Парижа и племянник самой мадам де Ментенон, никак не мог оправиться после того, как впал в немилость, предложив любовницу Филиппу V. Этот талантливый, нетерпеливый человек, ловкий придворный, блестящий военачальник и дипломат, видел себя главой правительства.

На почтительном расстоянии от сильных мира сего держался всеведущий Ремон; загадочный и молчаливый аббат Тезю что-то постоянно записывал; и наконец, Дюбуа, хитрый Дюбуа, познавший цену смирению, унижался перед грандами, не забывая при этом посмеиваться над их напыщенностью.

Среди собравшихся витала тень отсутствовавшего – тень слащавого аббата, который правил бы Францией, если бы Телемах победил. Постаревший, больной, уставший от разочарований, Фенелон не отказался от своей мечты, и Сен-Симон, которому он не очень доверял, тем не менее страстно отстаивал правоту его дела. Герцог Орлеанский совсем не защищался. Недооценивал ли он опасность, таившуюся в идеологии Камбре, или поддавался чувству уважения и забывал об осторожности? Но незадачливому Фенелону суждено было вечно торчать под дверью: он стал добычей смерти за восемь месяцев до того, как случилось то, чего он ждал всю жизнь.

К концу 1714 года Филипп уже достаточно восстановил свои моральные силы, чтобы начать потихоньку возвращаться к прежней жизни, и его жена, то ли из гордости, то ли из каких-то тайных побуждений, помогает ему.

Герцогиня Орлеанская имела обыкновение устраивать в своих апартаментах в Версале или в Марли званые ужины, которые придворные, боясь обидеть дочь короля, не осмеливались пропускать. Поскольку угощение бывало изысканным, а хозяйка – приветливой, народу собиралось обычно довольно много. Ужины эти входят в моду, и приглашения на них становятся предметом зависти. Поначалу Филипп никогда не появлялся на этих сборищах. Потом он ведет себя как благоразумный ребенок, старается никого не вспугнуть, не пить лишнего и не забывать о своих целях. Когда он чувствовал, что гости освоились, он давал волю своему уму. И немало мужчин, а еще больше женщин, с изумлением обнаружили, что «чудовище» их обворожило. Однако эта неожиданная симпатия не распространилась на кабинеты их величеств. Едва переступив порог королевских апартаментов или просто оказавшись при дворе, недавние гости вновь преисполнялись презрением к принцу, который тут же оказывался в прежней изоляции.

Даже сторонники герцога Орлеанского предпочли бы этой двуличности открытые нападки. Филипп выслушивал их упреки, но и не думал менять тактику. Ничто не помогало ему так, как эта показная инертность. Она помогала ему затаиться и выжить, используя малейшие промахи своих врагов, что нисколько не мешало ему быть начеку. Зевая от скуки в зеркальной галерее Версаля или развлекаясь со всяким сбродом в Пале-Рояль, он не упускал ни одной реплики из трагикомедии, разыгрывавшейся сразу в трех театрах – в Версале, Мадриде и Лондоне.

Филипп V, запершись во дворце Медина-Коэли в обществе только мадам д’Юрсин, оплакивал свою жену и думал о том, кем бы ее поскорее заменить, поскольку организму его был противен целибат так же, как душе – мысль о любовнице. Обеспокоенная мадам д’Юрсин перерыла родословные всех знатных домов, надеясь отыскать принцессу достаточно бедную, чтобы ею можно было вертеть как угодно.

И тут судьба свела эту властную наставницу с бывшим секретарем герцога Вандомского, который умер от несварения желудка вскоре после своего триумфа. Секретарь этот оказался невзрачным невысоким итальянцем, услужливым и полным идей. Аббат Альберони, отец которого был садовником у герцога Пармского, предложил дочь своего господина, Елизавету Фарнезе. Конечно, эта принцесса в известной степени представляла австрийскую ветвь, будучи внучкой императрицы, но бедность и красота обещали превратить ее в благодарную воспитанницу – мадам д’Юрсин клюнула мгновенно.

И пока Филипп V сгорал от нетерпения, Елизавета Фарнезе, символическая свадьба которой с королем Испании состоялась в Италии, на несколько месяцев оттянула свой приезд, получая одно послание за другим, выслушивая бесконечные советы, что сильно обеспокоило короля Франции; 23 декабря 1714 года в Хадраке Елизавета Фарнезе встретилась с мадам д’Юрсин. Между двумя женщинами состоялась короткая беседа с глазу на глаз, после чего собравшиеся с изумлением услышали крики, лаконичный приказ и бряцание оружия. И вот уже позолоченная карета, окруженная вооруженными людьми, словно внутри сидел опасный преступник, увозит мадам д’Юрсин, не успевшую даже снять пышный придворный наряд, к Пиренеям – в опалу и изгнание.

Революция свершилась, и Филипп V оказался полностью во власти своей порывистой и непостоянной жены, волей которой управлял Альберони. Ни на один час за все тридцать лет этот страстный супруг не разлучался со своей женой, которая изнуряла его плоть настолько, что он впадал в настоящее безумие.

Людовик XIV, видя, что сооружение, ради которого он пожертвовал всем, пошатнулось, понял, что франко-испанский союз, его главное творение, отныне зависит от прихоти и интриг авантюристов. Он пытается предотвратить несчастье: не позволяя себе ни одного упрека, пишет королеве, а Альберони получает от французской короны пенсию за последние шесть лет!

Герцог Орлеанский был сильно потрясен появлением во Франции мадам д’Юрсин, в которой он видел своего злейшего врага, и поклялся не появляться в Версале, если она найдет там прибежище. Король, сильно обеспокоенный тем, чтобы не обидеть своего зятя, приказал мадам д’Юрсин оставаться в Париже, и лишь через несколько месяцев она получила единственную аудиенцию. Охладела и дружба между опальной камеристкой и мадам де Ментенон.

Потребовался этот удивительный поворот судьбы, чтобы Людовик XIV попытался примирить короля Испании и герцога Орлеанского. Ведь предоставлялась прекрасная возможность свалить все на мадам д’Юрсин!

Сначала Торси проводит переговоры об освобождении Флотта и Рено, находившихся в тюрьме с 1709 года. «Обвинения против них вполне могли быть сфабрикованы, – признал спустя шесть лет государственный секретарь. – Его католическое величество позволил себя уговорить».

Людовик XIV тут же лично направляет в Мадрид письмо герцога Орлеанского, полное уважения и достоинства, способное успокоить подозрительную душу. Ответ короля Испании был достаточно сдержанным, но Филипп V был готов предать прошлое забвению. А между королевой Испании и герцогом Орлеанским завязывается почти дружеская переписка. Что же до Альберони, лично облагодетельствованным его высочеством, то он рассыпается в уверениях нерушимой верности.

Филипп ликовал. Прискорбная история, положившая начало всем его несчастьям, наконец закончилась, соперничество между двумя ветвями династии больше не существовало. Чистосердечие принца не было оценено по достоинству, но тем не менее всего за несколько месяцев до того как стать регентом, он не питал к своему родственнику никакой враждебности. Более того, жестоко страдавший от этой вражды Филипп находил бесконечное утешение в мысли о том, что она закончена. Но увы! Ни мрачный король Испании, ни страстная итальянка не разделяли его искренности.

Елизавета уже ясно различала впереди цель, к которой она стремилась всю последующую жизнь – достойное положение для ее детей. Ей нравилось представлять своего мужа властителем двух королевств, который завещает французскую корону детям бедной Марии-Луизы, а испанскую – детям, рожденным во втором браке.

Филипп V, нисколько не обескураженный неудачей кардинала Жюдиса, был совершенно уверен в своем дедушке: «Возможно – писал Филипп, – что в своем завещании король назначил меня опекуном и определил мне помощника. Но нет никаких оснований полагать, что он предпочел мне принца, к тому же моего соперника, который лишь разъединит две короны».

Чтобы окончательно успокоиться, он поручил своему духовнику, отцу Мальбоану, составить памятную записку и обосновать, почему вынужденные отречения от престола не имеют силы.

В то же самое время, когда их католические величества заверяли герцога Орлеанского в своей дружбе, новый посол Испании во Франции, князь де Сельямаре, получил весьма необычные инструкции. Этому гранду поручалась во Франции роль заговорщика: он должен был создать партию сторонников Филиппа V, подкупить министров, генералов и воспитателей, завоевать расположение иезуитов, строить интриги вокруг принцев крови, уговорить герцогиню Бурбонскую подготовить государственный переворот, в случае если опекуном дофина в завещании будет назван не король Испании. Послу поручалось быть особенно любезным с герцогом Орлеанским, но в то же время не забывать, что его следует рассматривать как соперника.

Забавно, но когда князь де Сельямаре появляется при дворе, Филипп, еще взволнованный семейным примирением, встречает его с таким радушием и открытостью, что смущает этим противника, задача которого – расставлять ловушки герцогу Орлеанскому.

«Известие о счастливом прибытии Вашего Величества в Лондон и о восшествии на престол доставило мне бесконечную радость…» – писал Филипп Георгу I Ганноверскому, высадившемуся в Англии под восторженные крики толпы. Сын герцогини Софьи, тетки и приемной матери Мадам, этот немец, ставший королем страны, языка которой он даже не знал, приходился герцогу Орлеанскому двоюродным братом.

Официальная «радость» Филиппа сопровождалась недовольством Версаля: что осталось от радужных мечтаний, вынашиваемых всего два года назад? Придя к власти, виги развернули воинственную галлофобию, поносили Утрехтский договор и обвиняли участников переговоров в предательстве. Болинброк вынужден был бежать на континент, где он стал главным советником претендента на английский престол, Якова Стюарта.

Франция, едва успевшая оправиться от войны, опасалась теперь союза Англии с императором, что представляло для нее прямую угрозу. Достаточно было малейшего предлога, например, таинственного завещания или притязаний Филиппа V. Тогда-то Людовик XIV, дни которого были уже сочтены, задумал дерзкий дипломатический ход, который мог бы перевернуть историю. Он понял, что старые нации – Франция, Австрия – должны объединиться против честолюбия новых наций – Англии, Пруссии, России, и послы его получают указание приложить усилия для достижения такого союза. Его подпишет уже Людовик XV в 1756 году – увы, слишком поздно!

Воинственности вигов король противопоставлял мощное оружие – претендента на престол. Принц Ганноверский совсем не так прочно обосновался в Сент-Джеймсском дворце, как казалось многим. Его боготворили банкиры, военные, пуритане, но против него были тори, аристократия, шотландцы. И если бы рыцарь ордена святого Георгия отказался от католицизма, он бы без труда превратился в Якова III. Этот несчастный принц, уединенно живущий в одном из лотарингских замков, был подлинным кошмаром для своих преследователей. Известие о том, что Людовик XIV собирается преобразовать Мардик в военный порт, привело в ужас короля Георга.

Двадцать девятого января 1715 года новый британский посол вручил в Версале свои вверительные грамоты. Лорд Стерс, близкий друг Стенхоупа, ставшего государственным секретарем, был высоким джентльменом, в котором спесивость, вздорность и резкость соединялись с тонким политическим чутьем. Не теряя ни дня, он засыпал дворцы и министерства своими протестами, содержащими дерзости или угрозы, и превратился при дворе в настоящее пугало. Но в то же самое время он был чрезвычайно любезен в парижских салонах, с членами парламента, с янсенистами и всюду называл себя покорным слугой герцога Орлеанского.

Филипп не утратил своих английских симпатий. Он откликнулся на заверения Стерса и возобновил переписку со Стенхоупом. Герцог де Ноай часто ужинал в посольстве. И нередко по чистой случайности в разных салонах встречались представитель его британского величества и скромный аббат Дюбуа.

После нескольких пробных шагов англичане раскрыли свои карты. Георг I был готов использовать все свое могущество, чтобы помочь кузену получить регентство, а если придется – то и трон, и предлагал ему семейный союз: Георг поддерживает герцога Орлеанского в борьбе с Филиппом V, а герцог Орлеанский – Георга в борьбе с Яковом Стюартом.

Филипп выслушивал все это благожелательно, но не связывал себя никакими обещаниями. И Стерс, крайне обеспокоенный планами высадки претендента в Англии, проявлял все бол ьшую настойчивость, постепенно перешедшую в назойливость. А Дюбуа, с его уклончивостью, цветистыми фразами, притворными неосведомленностью и смирением, предоставлял своему господину выгодную роль.

Он также сумел в один прекрасный день выяснить у посланника подлинные намерения Георга I: тот ожидал от своего союзника приостановки работ в Мардике, а затем сведений о намерениях Якова Стюарта. Филипп и пальцем не пошевелил, дабы выполнить какое-либо из этих требований. Англичане столь очевидно боялись короля Испании, что герцогу Орлеанскому не было никакой нужды оплачивать свою поддержку. Георг I был вынужден помогать герцогу Орлеанскому, тогда как не было никакого смысла помогать Георгу I, союз с которым не имел никакого решающего значения. Утверждают, что Филипп слепо следовал за Георгом I, чтобы проложить себе путь к власти. Это совершенно неверно. Именно английский король сделал первый шаг, именно он расточал своему родственнику бесконечные обещания и он же потерпел поражение.

Претендент, благодаря осторожному сообщничеству Людовика XIV и помощи короля Испании тщательно подготовил свою высадку в Шотландии. Даже не будучи в курсе новой политической ориентации Франции, герцог Орлеанский благожелательно относился к этому проекту и совершенно не собирался от него отказываться. Аббат Тезю виделся с Болинброком так же часто, как Дюбуа виделся со Стерсом. Бывшая любовница герцога Орлеанского, авантюристка по натуре, мадам де Тансан, очаровала министра королевы Анны еще во время его первого визита во Францию. И однажды она его спросила, как бы он отнесся к свадьбе одной из дочерей герцога Орлеанского и кавалера ордена святого Георгия! И это в то время, когда Стерс безуспешно пытался заставить Дюбуа разговориться в лесу, где он мелодраматично назначил аббату встречу!

Но посмотрим на вещи трезво. Даже будучи в стороне от всего, герцог Орлеанский представлял собой силу, поскольку только его правление могло обеспечить выполнение договора, а значит, и мир. Король Англии пытался воспользоваться им, чтобы уравновесить возможные шаги Стюарта. Филипп был бы безумцем, если бы резко оттолкнул от себя страну, ставшую арбитром Европы. Поэтому он поддерживал дружеские отношения со своим кузеном и выражал готовность заключить с ним союз, но оставался совершенно свободен в своих поступках. Другими словами, за несколько недель до того, как получить в руки власть, Филипп вовсе не собирался противодействовать политике Людовика XIV, его просто пугали лицемерие и честолюбивые устремления короля Испании.

«Вы увидите одного короля в могиле, а другого в колыбели»
(июль – сентябрь 1715)

В самый разгар июльской жары здоровье короля Франции неожиданно резко ухудшилось. Европа содрогнулась. Филипп V срочно собрал Государственный совет и принял решение передать бразды правления королеве, а самому направиться к Пиренеям, чтобы во главе французских войск, расквартированных в Испании, перейти границу раньше, чем придет роковое известие. Мысль о том, что он ввергает свою первую родину в пучину гражданской войны, ни на минуту не останавливает Филиппа V.

Георг I, все больше и больше опасающийся сторонников Якова Стюарта, предлагает герцогу Орлеанскому военную помощь.

Но Филипп отклоняет это предложение. Его тактика выжидания и бездействия дала очень хорошие результаты. Мало кто из придворных отваживался бросать открытый вызов мадам де Ментенон, но за запертыми дверьми и тщательно задернутыми занавесками – сколько велось переговоров, сколько приносилось клятв верности, сколько давалось обещаний! О своей лояльности поспешил заявить Виллар, лучший военачальник Франции. Янсенисты мечтали избавиться от иезуитов, аристократия мечтала восстановить свои права, а ее неизменный защитник Сен-Симон зарился на должность государственного секретаря.

Внук короля Франции, призванный править этой страной по праву рождения и по воле всей Европы, должен был бы с презрением отнестись к этому честолюбию и этим расчетам. Увы! Таящее в себе угрозу завещание и особенно недоброжелательность Филиппа V вынуждали герцога Орлеанского завоевывать сторонников и даже создавать свою партию. Он должен был выслушивать просьбы, в чем-то уступать, кого-то возвышать и обещать, обещать, обещать…

А король тем временем искал в Марли возможности укрыться от излишне любопытных взглядов и мужественно боролся за свою жизнь. Никогда еще он не трудился с таким упорством и с таким мужеством. Он столь часто направляет в Испанию гонцов, что ошеломленный и колеблющийся Филипп V не осмеливается пуститься в преступную авантюру, пока в его деде бьется хоть искра жизни.

Никто не знал, что и думать о состоянии монарха. Врачи не отваживались вслух высказывать свои опасения, но мадам де Ментенон, герцог Менский и отец Телье, пользуясь своей близостью к больному, заставляли его распорядиться наследством. Их друзья полагали, что король должен без промедления создать Совет по регентству и тем самым поставить герцога Орлеанского перед свершившимся фактом.

Людовик XIV снова появился в Версале 10 августа – изможденный, бледный, прихрамывающий; 11-го у него происходит неприятный разговор с Дагессо по поводу папской буллы, а уже 13-го он отказывается принять иностранного посланника, и с этого дня все время проводит в постели. По двору пополз слух, что у короля началась гангрена.

Герцог Орлеанский, сильно взволнованный, безуспешно пытается что-либо уточнить: пропасть, три года разделявшая Филиппа и Людовика, остается непреодолимой. Фагон, первый лейб-медик, не отступает от своего официального оптимизма; придворная жизнь, заседания Государственного совета, концерты – все идет привычным ритмом, и принц, на плечи которого скоро ляжет огромная ответственность, терялся в догадках, как и вся Европа. В эти решающие дни он был необыкновенно спокоен, прекрасно владел собой, не упуская из виду ни врагов, ни друзей.

Врачи начинают проводить у постели больного короля все больше времени, а придворные постепенно меняют свое отношение к Филиппу: они становятся вежливыми, уважительными, почтительными. С каждым днем поток придворных растет, и Филипп понимает, что состояние его величества ухудшается.

Двадцать второго августа двор был потрясен известием, что король, отказавшийся проводить смотр своим войскам, позволил дофину заменить себя, а в качестве сопровождающего мальчику был назначен герцог Менский. Предусмотрительно отвергнув возбужденные советы Сен-Симона, Филипп облачился в военный мундир и, встав во главе своей роты, приветствовал дофина как простой капитан. Контраст между скромностью настоящего принца и напыщенностью бастарда, между героем Туринской битвы и незадачливым воякой, над которым насмехалась вся Европа, был столь разителен, что ее почувствовал даже потерявший самообладание герцог Менский. Когда войска вернулись в казармы, все офицеры только и говорили, что о герцоге Орлеанском, предоставив внебрачному сыну Людовика переживать в одиночестве свое разочарование.

Этим же вечером у мадам де Ментенон состоялся «военный совет», на котором было решено усыпить бдительность врага и нанести ему последний сокрушительный удар. Герцогиня Орлеанская, как всегда преданная герцогу Менскому, просит своего мужа принять Вильруа, «который хотел бы договориться с ним об очень важных вещах». Филипп колеблется, но, решив, что ему вполне по силам справиться со стареющим повесой, в конце концов соглашается.

Высокомерный маршал появляется с самым таинственным видом и требует у принца гарантий для себя лично и для своего друга, канцлера Вуазана, а получив их, открывает ящик Пандоры и сообщает содержание завещания: Людовик XIV назначил герцога Орлеанского регентом или, по крайней мере, председателем Совета по регентству. У этого Совета, решения которого принимаются большинством голосов, и будет вся полнота власти. Что же касается воспитания и образования дофина, то они будут поручены герцогу Менскому, под наблюдением которого Вильруа будет осуществлять свою роль гувернера. Маршал не забывает добавить, что мадам де Ментенон сделала все возможное, чтобы регентство было доверено Филиппу V, а герцог Менский получил звание генерал-лейтенанта, но Людовик XIV отказался лишить своего зятя звания, которое по праву ему принадлежало.

Что же до самого регентства, которое получает герцог Орлеанский, то при наличии враждебно настроенного Совета оно не будет иметь сколько-нибудь решающего значения. Все эти откровения Вильруа облекает в пышные фразы, рассыпаясь в любезностях и почтительности. И поскольку его собеседник совершенно невозмутим, маршал считает, что этот бой он выиграл.

Двадцать пятого августа король провел тяжелую ночь, но распорядился, чтобы праздник святого Людовика отмечался как обычно. Он пообедал в присутствии всего двора, выслушал комплименты и звучавшие под его окном праздничные барабаны.

После этого он поработал с канцлером и в присутствии мадам де Ментенон продиктовал поправку к завещанию, которая, как и само завещание, должна была сохраняться в тайне в парламенте.

Ни о чем не подозревавший герцог Орлеанский находился у себя в покоях, когда неожиданно вбежал Сен-Симон и сообщил, что у короля был обморок и что тот принял последнее причастие. Вбежавший через несколько минут офицер сказал, что король срочно требует Филиппа к себе.

Людовик и Филипп не разговаривали наедине с того трагического дня, когда герцог Орлеанский просил препроводить его в Бастилию. И теперь Филипп с небывалым волнением переступил порог покоев, где уже витал сладковатый запах смерти. Он увидел осунувшееся беззубое, но одухотворенное страданием лицо удивительного человека, который запретил ему любить.

Людовик XIV, величественный даже в обыденной жизни, на пороге могилы сохранял почти сверхъестественное достоинство. Речь его была несколько напыщенной: «Вы не найдете в моем завещании ничего, что могло бы вас разочаровать. Я доверяю вам дофина. Служите ему так же верно, как вы служили мне. Трудитесь на совесть, чтобы сохранить для него его королевство. Если он окажется в чем-то несостоятельным, вы будете хозяином положения. Я знаю ваше доброе сердце, вашу мудрость, мужество и ум. Я знаю, что вы с усердием отнесетесь к воспитанию дофина и позаботитесь о процветании жителей королевства… Ради блага королевства я оставил распоряжения, которые счел разумными и взвешенными, но поскольку невозможно предвидеть все, если что-то нужно будет изменить или реформировать, это сделает тот, у кого будет власть…»

Он закончил необычной для себя фразой, исполненной классического романтизма: «Вы увидите одного короля в могиле, а другого в колыбели. Храните всегда память о первом и интересы второго».

Так, вопреки своим близким, умирающий передал власть в руки герцога Орлеанского. За фразу: «Вы не найдете в моем завещании ничего, что могло бы вас разочаровать», его упрекали в двойной игре. Мы с нашей стороны ничего подобного здесь не видим. В тот момент, когда его зять легко мог поверить, будто он лишен наследства в пользу Филиппа V, старый король гарантирует ему, что в завещании учтены закрепленное в Утрехтском договоре отречение короля Испании от французского престола и все последствия, из этого договора вытекающие.

«Сир, – глотая слезы, ответил Филипп, – я обещаю вашему величеству, что ваша воля будет исполнена в точности».

Герцог Орлеанский выходит, вытирая слезы, и остается ждать в кабинете, где уже находятся вызванные королем герцог Менский, граф Тулузский и канцлер. К нему с таинственным видом подходит Вуазан, которого сообщение Вильруа совершенно успокоило относительно собственного будущего, и показывает поправку к завещанию.

Филипп прочел ее в полном изумлении. Людовик XIV поручал командование личным штатом и военной свитой короля герцогу Менскому и Вильруа, которые, таким образом, получали полную власть над личностью и местопребыванием короля: в Париже им подчинялись два полка королевской охраны и две роты мушкетеров, вся внутренняя и внешняя охрана, им подвластны были все слуги, королевские покои, гардеробная, часовня, капелланы… У регента же не было и намека на власть, а сам он полностью зависел от воли герцога Менского и Вильруа и по их желанию в любой момент мог быть арестован.

Людовик XIV не мог лишить племянника его законных прав, но он был не в состоянии побороть своего предубеждения против него.

Пока король мужественно боролся с медленно развивающейся агонией, Филипп, обретя хладнокровие, размышлял. Если бы не поправка к завещанию, он, возможно, вступил бы в переговоры с противником.

Но подобное проявление недоверия, которое зиждилось на клевете, задело достоинство принца и привело его в боевое состояние духа.

Если вдуматься, завещание нарушало давний монархический порядок. Корона не являлась личным достоянием, она давалась человеку временно. Ни при каких обстоятельствах король не имел права ею распоряжаться, ни тем более ставить своего преемника в зависимость от кого-либо. Указы монарха, покоящегося в склепе Сен-Дени, превращались в прах, как и он сам, и спасти их могла только добрая воля преемника.

Таким образом, герцог Орлеанский как опекун дофина вполне мог требовать отмены распоряжения, которое лишало его власти, создавало соперничество между первыми лицами государства, пренебрегало сложившейся традицией. Но требовать – у кого? Филипп, который и без того подвергался нападкам грандов королевства, не хотел превращать этих эгоистичных и тщеславных людей в арбитров. И он отверг столь дорогую сердцу Сен-Симона мысль о созыве ассамблеи герцогов и пэров. Созвать Генеральные штаты? Но установившийся порядок голосования предоставлял по два голоса священнослужителям и знати и по одному – представителям других слоев. Лучше было по примеру Марии Медичи и Анны Австрийской прибегнуть к испытанному средству – к парламенту.

Это было шумное и заносчивое сборище людей, которые, прикрываясь рассуждениями о либерализме, ожесточенно защищали свои привилегии. В парламент входили, главным образом, магистры, купившие свои должности, и организм этот обладал могуществом тем более опасным, что границы его были не определены. Но Филипп надеялся, что, получив власть, он с легкостью поставит этих судейских на место. Как было устоять перед подобным искушением? В вопросе о папской булле двор вел себя столь непримиримо, что настроил против себя весь парламент, симпатии которого были теперь на стороне герцога Орлеанского. Только президент парламента Месме отчаянно защищал интересы герцога Менского.

Филипп, без ведома Сен-Симона, проконсультировавшись со своими ближайшими друзьями Ноайем, Канийаком и незаменимым Дюбуа, 26 августа наметил план действий. В этот момент он получил неожиданную поддержку со стороны короля. Людовика XIV, по всей видимости, действительно временами мучили угрызения совести из-за того, что он сделал по настоянию мадам де Ментенон.

В этот день он призвал своих приближенных и сказал: «Господа, я прошу прощения за то, что дал вам такой плохой пример. Вы служили мне верно и всегда старались угодить, и я огорчен, что не сумел отплатить вам тем же. Я прошу вас служить моему внуку так же верно и преданно, как вы служили мне. Этот ребенок может причинить вам немало неприятностей – следуйте указаниям моего племянника. Править королевством будет он. Надеюсь, он справится. Я надеюсь также, что вы сделаете все для достижения единства, а если кто-то будет противиться, вы вразумите его… Прощайте, господа. Я думаю, вы будете меня вспоминать».

Все были сильно взволнованы. Едва оказавшись за порогом королевских покоев, придворные поклялись: герцог Орлеанский будет править. До сей поры в этом еще оставались сомнения. Но после данного слова некоторые поспешили к будущему господину. Теперь у принца не было недостатка в союзниках.

Именно тогда он впервые употребляет свою власть и приказывает лейтенанту полиции, д’Аржансону, в котором был уверен, задерживать вплоть до печального исхода всех гонцов. Это была мудрая предосторожность, благодаря которой Франция избежала гражданской войны, поскольку Филипп V, ожидая известий, упустил благоприятный для себя момент.

В тот же вечер Людовик XIV снова вызвал своего зятя и посоветовал ему на время приведения в порядок Версаля отвезти маленького короля в Венсенский замок. Он сам подал ему шкатулку, в которой хранился план старого замка, который двор покинул после смерти Мазарини.

Было решено, что на следующий день после смерти его величества, на заседании парламента, куда будут приглашены принцы и пэры, огласят завещание короля. На этом заседании, где определится будущее страны, Филиппу предстояло все поставить на карту. Чтобы выиграть это сражение, ему необходимо было заручиться поддержкой членов королевской семьи, герцогов и магистров, войск, охранявших Дворец правосудия. Семейство Бурбонов-Конде заняло выжидательную позицию, аристократия, которой председателем парламента было обещано возвращение ее привилегий, готовилась к бою; оставались канцлеры и солдаты.

Филипп вступил в переговоры с генеральным адвокатом де Флёри, противником председателя парламента, и сумел сделать его своим союзником. Склонить на свою сторону военных было гораздо сложнее: мушкетерами командовал верный Канийак, но швейцарцами – герцог Менский, а дворцовая стража подчинялась преданному ему герцогу Гишу.

Дюбуа употребил все свое искусство, чтобы настроить швейцарцев против герцога Менского и войти в доверие к герцогу Гишу. Он напомнил этому аристократу о его честолюбии и долгах, ошеломив воображение Гиша огромной суммой в шестьсот тысяч ливров, связав ее с удачей герцога Орлеанского. Д’Аржансон отвечал за своих наемников. Таким образом, государственный переворот был подготовлен.