Текст книги "Обреченные на месть"

Автор книги: Федор Зуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава XVII

Мне на сотовый позвонила соседка и сообщила, что уже дважды приходил участковый и разыскивал меня. Оставил повестки в дверях и почтовом ящике, обязал соседей позвонить, как только я появлюсь в квартире, в противном случае обещал опечатать дверь квартиры.

Алекс улетал в Штаты 9 сентября, мы с Ангелиной должны были вылететь следом, когда будут готовы эмиграционные бумаги и визы на въезд в США. Все это должно было произойти со дня на день. Ждали только звонка из посольства об окончательном решении в каком-то вашингтонском процессинг-центре.

Узнав от меня, что милиция ищет встречи со мной, Алекс посоветовал привести все свои дела в порядок и закрыть эту тему. Сказал: тыл должен остаться чистым, как поцелуй младенца. И мы не должны давать ни малейшего повода для каких-либо зацепок. Въезжать в Америку нужно абсолютно легальным человеком с кристально чистой репутацией. Исключение составляют только рефьюджи, то есть беженцы.

Как мне ни было это неприятно, но ехать в милицию было необходимо. Я полагал, что меня вызывают для завершения дела по произошедшему в моей квартире двойному убийству налетчиков. Это было делом рук превысившего самозащиту Владимира Палеева, у меня не прописанного. Поэтому необходимы мои объяснения и свидетельские показания. Я решил все-таки воспользоваться помощью адвоката и позвонил Илье Ефимовичу Маргулису. Мы договорились встретиться с ним в милиции в двенадцать часов дня.

В районное отделение я добрался с опозданием на двадцать минут. Километровые московские пробки отняли больше часа. Они возникали от всевозможных ремонтных работ, на которых, в лучшем случае, перекуривали двое-трое рабочих. Где находились в это время остальные, было непонятно, тем более что очередей за водкой не существовало уже давно. Просто создавалась видимость деятельности, и разворовывался городской бюджет.

– Вы серьезно опаздываете, молодой человек, – сказал Илья Ефимович, – а я напрасно теряю драгоценное время.

– Ну тогда включите счетчик, я не против, – несколько раздраженно после дорожной нервотрепки выпалил я.

– Что значит «включите счетчик», я же не таксист, – обиделся старый адвокат.

– Ну простите, пожалуйста, вырвалось случайно.

Мы вошли вместе в нужный кабинет, и, представившись, я заметил, как по-лошадиному вытянулось полное лицо майора.

– Вы так сразу и с адвокатом, – выдавил он из себя. – Ну и времена пошли, язви их разэтак, – крякнул он. – Наша машина стоит у вашего дома, чтобы, так сказать, сопроводить вас без сопротивления до прокуратуры, а вы, стало быть, в обход и добровольно.

– Что значит добровольно? – спросил я. – Меня уведомила соседка, и я, не теряя вашего и своего времени, явился в тот кабинет, который был указан в повестке.

– Так-то оно так, но только это домашняя заготовка, – хмыкнул майор. – Вы нам не нужны, а дело завела прокуратура по факту вашего наезда на человека и скрытия вас с места преступления. Вот так-то вот!

– Какого человека, какого скрытия? – только и смог я произнести.

– Женщина на трассе, из ближнего зарубежья, возможно, проститутка. Машина «ВАЗ-06», зарегистрирована на ваше имя. Так что не обессудьте, подозреваемый, я вынужден вас арестовать, – сказал он и дружелюбно улыбнулся.

Но тут взвился Маргулис и по всем правилам адвокатского дела стал обдирать майора, как жирного гуся обдирает старый матерый лис, высыпая, как из рога изобилия, названия статей, параграфов, названий и дат международных конвенций, начиная с Хельсинкской хартии по правам человека.

Майор, капитулируя, успел только крикнуть:

– Разбирайтесь сами с прокуратурой! А я вынужден до принятия решения предложить вашему подопечному остаться в отделении. Обещаю, что до вечера в «обезьянник» он не попадет.

– Не волнуйтесь, – парировал Илья Ефимович, – он туда вообще не попадет. У моего подопечного семнадцать с половиной алиби, и все подтверждаются как минимум сотней свидетелей. А если хотите знать, я заслуженный адвокат более чем с полувековым стажем! Так-то вот, и советую вам, господин майор, не торопиться с выводами. Они иногда бывают ошибочны и очень влияют на присвоение очередного звания.

Было ясно, что адвокат «порвал опера, как Тузик грелку». Оставив меня с майором в кабинете, он отправился на попутном милицейском газике в Люблинскую прокуратуру, которая находилась в трех кварталах от околотка, пообещав, что вернется часа через два, не позже. Но уже буквально минут через сорок в отделение милиции позвонил следователь прокуратуры и поговорил с майором. И тот сопроводил меня на Ангелининой «тойоте» к своим соседям – оказалось, он как раз имеет какие-то собственные дела в прокуратуре. Какие уж у него были дела, я не знаю, но наблюдать, как работает адвокат Маргулис, было одно удовольствие. Театр одного актера, и какого! Уже буквально через полчаса мы вместе садились в серебристый джип. Я должен был отвезти старого дотошного юриста в Переделкино, на дачу его дочери, «построенную за его счет», как он выразился.

В моем кармане лежала подписка о невыезде за территорию города Москвы. Мне ничего не оставалось, как только сообщить обо всем Алексу. Я сделал это по дороге, возвращаясь на Нижнюю Масловку. Он говорил со мной сдержанно и немногословно, что зародило во мне некоторое беспокойство. Припарковав машину, я с тяжелым чувством вошел в лифт. Это чувство меня не обмануло: Лина встретила меня в дверях с растерянным лицом и грустными глазами.

– Слава, только что звонил папа – есть разрешение на наш с тобой совместный выезд в Штаты, – сказала она.

– Очень хорошо, но почему же ты такая потерянная?

– Дело в том, что мы с папой вылетаем раньше. Он опасается за меня в связи с твоим невыездным положением.

– Понятно, – только и нашелся я. – Хорошо, мы будем собирать вещи и радоваться этим последним дням до отъезда, и может быть, наше расставание будет недолгим, – попробовал я утешить ее.

– Ты знаешь, Слава, я, наверное, никогда не поверю, что вся эта беда когда-нибудь кончится, просто нет такого чувства во мне ну ни капельки. Все время жду новых неприятностей, и кажется, что будто мы в какой-то западне…

– Да, действительно, как те звери, которых со всех сторон обложили охотники, – согласился я. – Но ничего, родная, не бойся! Вы с Алексом уже через три дня будете за пределами этой беды, а там и я, дай Бог, смогу выехать. Ты же понимаешь, что абсолютно невиновного человека посадить не могут, времена-то нынче не сталинские…

– Верно, конечно… Тогда забирали всех нелояльных к системе, но теперь политику заменили деньги, и это тоже политика наизнанку. И теперь все, кто не с ними, тот враг, точно так же, как это было 50 или 40 лет тому назад.

– Ничего, Лина, прорвемся, – попытался я ее убедить.

– Ты не обижайся, пожалуйста, на папу. Ему просто необходимо там быть.

– Лина, давай забудем об этом и не будем терять драгоценное время напрасно. Ты же знаешь: я люблю тебя и всегда буду любить.

– У нас все взаимно, Слава! Абсолютно все!

На следующий день Алекс собрал нас за одним столом в ресторане «Яр», в бывшей гостинице «Советская». Алексей и детектив Евгений Никифорович Михайлов приехали первыми, мы с Линой появились почти следом, а несколько позже приехал из Переделкино Илья Ефимович Моргулис. Мы, представленные Алексом, перезнакомились и непринужденно беседовали о разных посторонних вещах. Было ясно, что Алексей соединил двух старых матерых профессионалов для общего ведения дела и защиты. А моя скромная персона была как бы ключевой. Только мне было непонятно, кем я являюсь в их глазах, бесстрастных и жестких, – подследственным, свидетелем или уже потенциальным кандидатом в терпилы.

Между сменой блюд и напитков мимоходом выявилась генеральная линия действий старых профессионалов и моего дальнейшего поведения на суде (если до этого дойдет). Вчерашние волнения улеглись и стерлись, в обществе, как мне верилось, замечательных людей и близости любимой женщины. Недалеко от нас, ближе к выходу сидела охрана Алекса. Они также с аппетитом поглощали деликатесы, запивая их минеральной водой. По их грустным лицам я понял, что им жаль будет расставаться с Алексом.

Глава ХVIII

Вот и настал день нашего расставания с Ангелиной – утро 9 сентября. Мы все – в «Шереметьево-2». Небольшой багаж, очередь на посадку при прохождении таможни, далее только паспортный контроль на границе. Шум и сутолока аэропорта. Стараемся не говорить ничего грустного, ведем себя так, как будто встретимся через неделю. Я верю в это, хотя на душе пасмурно и тревожно. У меня в кармане паспорт с американской визой, а в голове тягостное искушение уйти вместе со всеми в нейтральную зону аэропорта. Алекс будто читает мои мысли:

– Не думай об этом. Наверняка ты в компьютере, и даже если погранцы закроют на тебя глаза, через месяц все равно будешь депортирован Интерполом.

Вчера стало известно, что сбитая моей машиной женщина скончалась. Я чувствую себя заложником невидимой системы великой криминальной революции…

На глазах Ангелины слезы. Обнимаемся на прощание, и она с Алексом проходит через зеленый коридор. Еще в поле моего зрения они сдают багаж и переходят к последнему рубежу пограничного контроля. Мы машем друг другу. Все! Можно и мне уезжать. Только куда? Володя уже в Крыму. Николая кремировали. На душе и вокруг пустота. Впереди дурацкое расследование не совершенного мною преступления, и, может быть, не одного… «Все-таки какая гадость эта ваша заливная рыба!» Прощаюсь с ребятами из охраны – отныне нас ничего не связывает.

Из ближнего прошлого у меня осталось два «патрона» двенадцатого калибра, две «медвежьи пули» – адвокат Маргулис и экс-«следак» Михайлов, но что они смогут предъявить системе, играющей не по правилам и пишущей законы не для себя?

Садясь в серебристый джип Ангелины, оставшийся на мое попечение, я увидел на сиденье ее легкий газовый шарф. «Надо же, забыла!» – пронеслась в голове первая импульсивная мысль. Взяв его в руки, почувствовал чуть кисловатый тонкий запах ее духов. «Как хорошо, что она его забыла…» – была вторая мысль.

…За моей спиной взлетали и садились огромные «боинги», а перед глазами серела лента ухоженного шоссе, упиравшегося в развилку МКАДа и дороги на Химкинское кладбище. Тут же само собой пришло решение – я поехал на кладбище. Там в одной ограде лежали все мои близкие, их генетический код забуксовал и остановился на мне… Я физически почувствовал необходимость побыть там, постоять рядом с ними. Я был уверен, что там мне станет легче и спокойнее.

Уже смеркалось, когда я вернулся на Нижнюю Масловку, в квартиру, где мы с Ангелиной провели самую лучшую неделю в моей жизни. Войдя в прихожую, я заметил, как мигает автоответчик телефона. Прослушав его, услышал голос Лины: «Мы уже в самолете, вот-вот взлетим. Я позвоню тебе из Америки. Целую тебя тысячу раз и еще столько же. Не унывай, мы скоро увидимся».

На следующий день мы с Маргулисом должны были встретиться в прокуратуре со следователем, ведущим мое дело, но Илья Ефимович перенес встречу на день позже в расчете на новую и, как знать, может быть, благоприятную (как он сказал) информацию от детектива Михайлова.

За весь следующий день от Ангелины был только один короткий «месидж» на автоответчике – по закону подлости, как раз в этот момент я ненадолго отлучился. Лина сообщала, что долетели хорошо, и на следующий день она уже познакомилась с Манхэттеном и побывала на островке, где стоит статуя Свободы. Пообещала позвонить завтра, сразу же после переговоров Алекса, на которых она тоже будет присутствовать. Мне ничего не оставалось, как набраться терпения и ждать ее следующего звонка. Я надеялся, что и у меня будут хорошие новости для Ангелины.

Ближе к вечеру звонил детектив Михайлов, рассказал, как Тимерлан якобы клялся хлебом в компании своих друзей, что лично расправится со мной. Я иронично поинтересовался:

– А что, хлеб после этого выбросили?

– Напрасно вы иронизируете, молодой человек. Злоба, с которой все это было сказано, как сообщил очевидец, выглядела неподдельной. Похоже, вашему конкуренту необходим кровник для укрепления пошатнувшегося авторитета. Ну а остальные ваши неприятности рассыплются, как карточный домик. Илья Ефимович развалит все эти шитые белыми нитками дела с легкостью и изяществом, все будет закрыто, поверьте мне, старому, видавшему виды детективу. Это лишь вопрос времени, и недолгого. Главная опасность для вас сегодня – этот «горный баран» с обломанными рогами, имейте это в виду.

– Сердечное вам спасибо за заботу, – сказал я и положил трубку.

Встреча в Люблинской прокуратуре была назначена на 16.30 следующего дня. Я подумал, что часа через два после встречи буду дома, и хорошо бы именно тогда позвонила Ангелина, чтобы я порадовал ее добрыми новостями. Мы досыта наговоримся, мечтая обо всех возможных и невозможных глупостях при нашей скорой встрече. С такими мыслями коротал я вечер, сидя на кухне один «сам друг» за столом, с кофе, сигаретами и фляжкой коньяка «Кутузов». Михаил Илларионович строго поглядывал на меня единственным глазом, и казалось иногда, чуть подмигивал мне, когда я в очередной раз наполнял рюмку душевным напитком. Что поделаешь, многолетняя холостяцкая привычка пробудилась во мне, спать я пошел уже глубоко за полночь.

Глава XIX

Весь следующий день, 11 сентября, начиная с утра, прошел у меня в бестолковой суете, все как-то не заладилось с самого начала. Было такое впечатление, что замечательная теплая золотая осень действовала на окружающих людей, как курорт на отпускников. Все стремились из душных кабинетов куда-нибудь на волю, настроение у людей было благодушное. А у меня – наоборот: то ли муторное похмелье, то ли предчувствие чего-то неприятного. Время тянулось медленно. Кое-как завершив свои текущие дела, я заскочил на полчаса домой, чтобы принять душ и взять с собой нужные бумаги.

Наскоро перекусив, ровно в три часа я вышел из дома и поехал в Люблино, решив в этот раз не опаздывать, чтобы не получать нарекание от Маргулиса. Впрочем, Илья Ефимович разбудил меня телефонным звонком в 9 утра и сообщил, что мое дело практически решилось положительно, осталось его закрыть за отсутствием преступления. И дача мною показаний сегодня является чистой проформой, но нужна моя подпись на некоторых бумагах.

Подъехав к месту за 10 минут до назначенного времени, я увидел Илью Ефимовича на крыльце прокуратуры, оживленно беседующего с молодой сотрудницей, которая, покуривая, с интересом слушала его.

– А вот и мой уважаемый клиент, – сказал он, заметив меня. – И опять с опозданием.

– Но раньше назначенного, – парировал я.

– У нас есть еще шесть с половиной минут, – сообщил старый адвокат, – и я хотел бы посвятить вас в кое-какие мелочи. Дело закрыто на 99 процентов, остались пустяковые формальности. И сейчас вы, молодой человек, накроете стол в буфете, так сказать, от моего имени. Далее идете в 12-й кабинет, там вам дадут подписать необходимые документы. Кстати, мне звонил ваш друг, ему сняли гипс, и он прекрасно себя чувствует в Евпатории. Принимает грязи и загорает на пляже с местными нимфами.

– Узнаю Владимира Палеева, – усмехнулся я и протянул три сотенные бумажки с изображением президента Франклина. – Это на всякий случай – на непредвиденные расходы и такси для работников прокуратуры.

– Весьма признателен, – изысканно ответил адвокат.

Мое «липовое дело» было закрыто, подписка о невыезде прекратила свое действие. Мой следователь и еще пара «прокурорских» были приглашены в буфет на импровизированный адвокатом Маргулисом фуршет. Теперь я был чист, как стеклышко и как бы «свой», а небольшое аккуратное застолье выглядело «пропиской» в серьезном заведении.

Ну что ж, подумал я, день не так плохо завершается. Все решилось в мою пользу, и явно будет чем порадовать Ангелину.

Первый тост был за благополучно завершенное дело. Наскоро закусив, наполнили по второй и выпили за всех присутствующих и их начальство, после чего перешли к горячему. А третьего тоста не последовало…

Стоящий в дальнем углу за буфетной стойкой телевизор, вполголоса вещавший какую-то ерунду, вдруг взорвался дикой, судя по голосу диктора, фантастической рекламой. На экране телевизора горел гигантский небоскреб в нью-йоркском даун-тауне. Ничего не понимая, мы смотрели на экран, и уже через минуту все находящиеся в зале подскочили к стойке буфета. Диктор возбужденно вещал что-то о несчастном случае, повлекшем за собой страшную трагедию. Кто-то заметил: «Вот вам и пилоты мирового класса, столб объехать не смогли». В это время за спиной корреспондента на фоне ясного неба за пылающим факелом небоскреба появился еще один самолет и с сокрушительной силой врезался в рядом стоящий «близнец». Телекорреспондент закричал от ужаса и внутреннего трепета важности момента передачи, в которой ему посчастливилось быть. Мы все были поражены и, как загипнотизированные, смотрели на весь этот кошмар. Из окна одного небоскреба какой-то мужчина упорно махал всем нам на прощание огромным куском материи, из многих окон выпрыгивали люди и, конечно, разбивались, может быть, погибнув еще в воздухе. Как ни странно, вначале рухнула вторая башня, а спустя какое-то время и первая. Люди толпами бежали, стараясь вырваться из клубов дыма и пыли, спасаясь от страшной нью-йоркской Хиросимы…

Я смотрел остекленевшими глазами на все происходящее. Меня как будто придавила навалившаяся парализующая тяжесть. Я боялся думать о том, где сейчас может быть Ангелина. Очнулся я после сообщения о новом террористическом торпедировании пассажирским авиалайнером Пентагона. И вслед за ним, видимо, сбитом очередном «боинге», сгоревшем вместе с пассажирами где-то в лесах Пенсильвании. Я молча, пошатываясь, вышел в коридор, а затем на улицу. Меня провожали сочувствующие взгляды работников прокуратуры. «Ну вот, – подумал я, – для них я уже американец».

На Нижнюю Масловку я мчался на автопилоте почти по безлюдным притихшим улицам. Бросив машину у подъезда, не дожидаясь лифта, взбежал на пятый этаж. Распахнув дверь, издали увидел ярко-красный, кровавый мигающий глазок телефона и дрожащей рукой включил автоответчик. В фонившей трубке среди криков и шума услышал донесшийся до меня спутниковой связью хрипло-сдавленный голос Алекса: «Слава, прощай, мы все погибаем. Лины больше нет. Мы были вместе в офисе… Бог покарал нас за эти деньги… Прощай и прости. Если моя воля будет что-нибудь значить, потрать все эти проклятые деньги на добрые дела… Я задыхаюсь, стоя на карнизе окна…»

Долгий писклявый зуммер навсегда отрезал меня от людей, которые так неожиданно ворвались в мою жизнь и уже успели стать мне родными.

Я тихо опустил трубку на рычаг телефона… Мчавшись домой, я надеялся, я так надеялся!!! Сейчас услышу в трубке голос Лины, с ней все в порядке… «Ну не может быть, чтобы она попала в эту беду! Этого не может быть!!!» – говорил я себе на бегу. И вот теперь… Я не мог этого осознать! Какое-то время я стоял, потеряв способность двигаться. Еле передвигая налитыми свинцом ногами, побрел я на кухню. В холодильнике лежала оставленная мне Алексом заиндевелая литровая бутылка канадского виски «Сиграме Во». Стены давили на меня тюремной камерной одиночкой, я наливал и пил, не разбавляя, ледяную обжигающую жидкость. Медленно и вязко откуда-то исподволь подкралась нирвана. Последнее, что я услышал, была захлопнувшаяся входная дверь квартиры, дальше – абсолютная жуткая черная пустота…

Глава XX

…Где-то изнурительно и нудно гудела сирена, то ли милицейская, то ли «скорой помощи», за ней вклинивался звонок трамвая. В следующий раз раздалась какая-то знакомая музыкальная мелодия. Затем опять долгая липкая тишина. А позже среди ночной темноты меня окончательно разбудил телефонный звонок.

Я очнулся там же, на кухне, на узком топчане-уголке у почти пустой бутылки из-под виски и кучи окурков в пепельнице. При виде всего этого волна тошноты швырнула меня с узкого ложа. В три прыжка я долетел до унитаза и выплеснул содержимое желудка вместе с желчью. Вернувшись на кухню и выпив чашку холодного черного чая, я повторил свой вояж к «министру». Затем, сбросив с себя на пол прокуренную и пропотевшую одежду, встал под контрастный освежающий душ.

Еще в ванной услышал навязчивый телефонный звонок и, наскоро обвязавшись полотенцем, поспешил к аппарату. На противоположном конце провода прозвучал незнакомый голос с легким, как мне показалось, кавказским акцентом:

– Ну что, джигит, досталось тебе Геля?

– Какая Геля? – тупо переспросил я.

– Ангелина, урод ты фартожопый.

– Для меня она была Линой, – наливаясь белой яростью, бросил я в трубку.

– Вот именно – была! Если бы не ты, сука, она бы жила и здравствовала до сих пор и купалась бы в роскоши, как золотая рыбка в хрустальном фонтане.

– Ну а ты, видимо, был бы хозяином этого фонтана из долларов, отнятых у ее дяди и отца?

– Правильно мыслишь. Но мне не повезло, и ты в этом виноват!

– Ну что еще ты хочешь мне сказать из того, что я не слышал в своей жизни? – крикнул я в трубку.

– Короче, я вижу, ты борзый по телефону травить. Если ты мужчина, давай забьем стрелку один на один. Я хочу посмотреть в твои наглые глаза.

– Я готов. Когда и где?

– Завтра в четыре часа дня на заправке у развилки перед въездом на дорогу, ведущую на домодедовское кладбище.

– Хорошо, буду, – бросил я и вырвал вилку телефона из сети.

Стенные часы показывали половину двенадцатого ночи.

В бутылке оставалось еще на два пальца виски. Выплеснув его в стакан и бросив лед, добавил чайной заварки один к одному и выдавил пол-лимона вместе с косточками и цедрой, после чего залпом выпил проверенное лекарство. Тошноты не последовало, и я почувствовал, как кровь от головы медленно отступала к сердцу.

Проснулся я рано утром, чувство необходимости завершения огромного важного дела не покидало меня. Я видел неизбежность последнего фатального шага и, как приговоренный к смерти, тщательно готовился к финальному действию затянувшейся драмы. Выбора у меня не было, как не было и страха. Ощущение бесконечной вселенской пустоты не покидало меня.

Достав с антресолей привезенную сюда из моей квартиры в Люблино свою старую ижевскую двустволку двенадцатого калибра, из которой в Заполярье был набит не один десяток гусей и уток, я внимательно осмотрел и проверил ее. Оставались и патроны в фабричных картонных гильзах. Вскрыв несколько патронов с мелкой дробью, высыпал ее в жестяную коробочку из-под чая. Затем поставил жестянку вместе с содержимым на газовую конфорку и включил слабый газ. Приготовив две формочки для крупных пуль, подождал, когда расплавится свинец, и аккуратно залил его в формы медвежьих пуль. Остывшие свинцовые пули получились неровными, с раковинами и шероховатыми заусенцами, и я каждую тщательно обкатал между двумя чугунными сковородками, дном меньшей катая круглый шарик свинца в большой сковороде. Наконец, две почти идеальные свинцовые пули примерил в металлические гильзы 12-го калибра, после чего начал готовить патроны. Пересыпал порох из картонных гильз в латунные, увеличил его количество в полтора раза и запыжевал. И затем большие медвежьи пули удобно, как жильцы в собственный дом, вошли в приготовленные для них гильзы, после чего я закрыл за ними «дверь» внешним пыжом. Выбрав капсюли, я вставил их в гнездо. Готовые патроны приятно-тяжело грелись на моей ладони.

Подумав немного, я отправил их в стволы старого, но надежного короткоствольного ружья, решив для себя, что двух пуль будет достаточно для одной цели в завершении судьбы. Ставить многоточие не входило в мои планы. И пусть рассудит нас Бог.

Завернув ружье в разорванное покрывало, вышел на улицу. Серебристый РАВ-4, казалось, дожидался меня, как верный конь своего наездника. Мне стало чуть жаль его, как живого.

План моего действия через подсознание пришел ко мне ночью. Я проснулся от того, что он зримо встал перед глазами, и я теперь педантично выполнял его вплоть до мелочей. Я чувствовал себя зомби, обязанным завершить это, быть может, последнее в моей жизни дело.

На встречу я прибыл за полчаса до назначенного времени. Место было безлюдное. На заправочной стояла одна «таврия» и буквально через пару минут уехала и она. Подойдя к окну заправки, я оставил денежный залог, объяснив, что при необходимости доплачу. Залил полный бак, а затем опустил пистолет шланга в большую 20-литровую пластмассовую канистру и тоже заполнил ее до горловины. Рассчитавшись с кассиршей, неспешно поехал по дороге в направлении Домодедовского кладбища. Канистру я поставил в салоне между задним сиденьем и передним пассажирским креслом, которое максимально сдвинул вперед. Пока что все шло по плану.

Проехав участок дороги до кладбища, я внимательно изучил его извилистый, километра полтора, почти безупречный асфальт. По краю росли строевые сосны и ели вперемежку с кустарником. Мелькнула нелепая мысль: наверняка сейчас в лесу полно опят и волнушек. День был солнечный и даже жаркий. Бабье лето пылало вакруг багрянцем и золотом листьев. И наверное, уже очень скоро наглый северный ветер и нудный циник-дождь сбросят с деревьев их нарядные осенние сарафаны, оставив голыми ждать спасительного снега и сугробов – мягкой постели долгой, но доброй зимы. А за ней опять вернется пора любви и цветения, липких листьев и сладкого сока, источаемого проснувшимся после долгого зимнего отдыха телом.

Уже почти вернувшись от кладбища до развилки, я заметил подъезжающий к заправочной станции темно-красный джип «форд-эксплоер». Из него вышли два человека. Подойдя к окошку, они спросили что-то у кассирши, затем вернулись к машине и отъехали с площадки заправочной ближе к лесу.

Теперь из зарослей кустарника можно было заметить только морду огромного джипа с металлическими дугами «клыков» на фронте. Ну что ж, начиналось последнее действие затянувшейся пьесы.

Протянув правую руку в направлении задней двери, я легко открутил крышку канистры. Сняв с двустволки остатки покрывала, порвал его на ветошь и промочил в бензине. Заткнул горловину канистры тугой влажной тряпкой, распространяющей по салону удушающий запах горючего. Наполовину приоткрыв задние стекла и полностью передние, положил рядом на соседнее сиденье зажигалку «Zippo Tolledo». На ее черно-золотом фоне был изображен одинокий воин со щитом и мечом, на его боевом шлеме щетинился султан обрезанного конского хвоста, на коротком копье, сжатом левой рукой вместе со щитом, развивался на ветру треугольный вымпел-девиз. Глядя на эту картинку, я пытался сообразить, что же это мне напоминает. И вспомнил. Открыл бардачок, там по-прежнему лежал золотисто-розовый шарф Ангелины, забытый ею в вихре последних событий. Выйдя из машины, я привязал его к антенне так, чтобы он двумя неровными лентами постоянно развивался перед моими глазами.

Только после этого я тронулся с места и со стороны уходящего к закату солнца внезапно въехал на площадку и резко остановился нос к носу с красным «эксплоером», из приоткрытых окон которого доносилась блюзовая музыка и вытягивался сладко-горьковатый папиросный дым марихуаны. Через мои нетонированные стекла можно было видеть, что я в машине один. Из распахнувшейся двери появился Тимерлан.

– Ну что, нарисовался? – крикнул он мне. – А я уж думал, что придется тебя в городе искать.

– Я не иголка, искать меня не надо. Я здесь, и один, в отличие от тебя. Хотя ты мог бы еще пару торпед прихватить с собой.

– Ты че там буровишь? – раздался крик его напарника из кабины.

– Да так, ничего. Поеду привезу секундантов, а вы подождите здесь. Вернусь через пару часов…

Я ударил по газам, и моя «тойота», как будто радуясь, сорвалась с места в лесную просеку дороги по направлению к кладбищу. Видимо, мои противники оторопели от этой наглости. Потеряв на старте несколько секунд, красный джип, как разъяренный бык выбрасывая из под колес комья влажной земли, остервенело рванулся за мной. Мой серебристый джип, легко лавируя на поворотах, несся к кладбищенской ограде. «Форд» заметно отставал на извилистой тупиковой дороге…

Выскочив на полупустую площадь у красавицы-церкви Пресвятой Богородицы, я заложил вираж и почти на всей скорости развернулся в обратном направлении. Проносясь мимо церкви и прибавляя скорость, я крикнул в открытое окно промелькнувшему изображению на иконе: «Господи, благослови! Да будет воля Твоя». Миновал первый плавный поворот и, выйдя из видимости стоящих на автобусной остановке людей, почти до пола вдавил педаль газа. Навстречу мне с не меньшей скоростью несся разъяренный «форд». Управляя машиной правой рукой, левой я взвел курки обеих стволов. Мы приближались друг к другу со скоростью метеоритов, сдерживаемых земным притяжением. Идя по встречной полосе, я прекрасно видел, как Тимерлан, высунув руку из открытого окна, целится в меня.

Чиркнув кремнем зажигалки, я бросил ее на пропитанную ветошь. Пламя опалило волосы на руке. До столкновения оставались секунды, и оно было неизбежно. В моем сознании промелькнул Павел, оставшийся калекой с поврежденным позвоночником. Мы выстрелили одновременно. Я – дуплетом из двух стволов сделанными мной медвежьими пулями в двигатель летящей навстречу машине. Тимерлан стрелял на поражение в лобовое стекло из черного «ТТ», подряд и уже не целясь. Может быть, от моих пуль или от того, что водитель, пытаясь уклониться от встречного удара, вывернул руль, «форд» резко вильнул влево на соседнюю полосу. В эти полторы секунды, распахнув свою дверь, я почти ласточкой выпрыгнул из машины в неглубокий придорожный кювет.

Последнее, что я ощутил в полете, был удар, как будто кайлом, в правое плечо. И одновременно с ударом о землю и потерей сознания я увидел, как мой серебристый «рав» врезался в буро-кровавый «форд», в дверь сидящего рядом с водилой Тимерлана. Потерявший ориентацию бык напоролся на рапиру толедского тореодора, мелькнуло у меня где-то в лабиринтах уходящего сознания. И недалеко от меня, с противоположной стороны дороги, у кромки леса вспыхнул гигантский костер, почти такой же, как в Нью-Йорке – так показалось моему уже угасающему сознанию…

…Кладбищенский художник по камню Иван Иваныч Меченый, неспешно ехавший за «эксплоером» на своем стареньком «фольксвагене», оказался невольным и единственным свидетелем произошедшей катастрофы. Он успел оттащить подальше от гигантского костра окровавленное и опаленное тело еще дышащего человека. Он же вызвал по своему сотовому телефону «скорую» из ближайшего Домодедова.

…Сознание ко мне вернулось только через сутки. Мое плечо было загипсовано. Оглядев пустые белые стены реанимационной палаты, я опять ушел в приятную, спасительную нирвану после введенного мне морфина ангелоподобной белоснежной медицинской сестрой. Еще через два дня она же сказала мне с сочувствием в голосе: «Больной, к вам пациент».