Текст книги "Витязь Железный Бивень"

Автор книги: Федор Чешко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Рахе и Мыце необходимость вставать и куда-то идти пришлась по вкусу еще меньше, чем недавно самому охотнику. Только-только закончили свою беготню, только-только присели передохнуть – и на тебе! Если бы звал один Торк, они очень долго разъясняли бы ему, друг другу и всем, кто слышит, возмутительность такого его поведения (при этом, естественно, и не подумав стронуться с места). Но ослушаться Гуфу женщины поопасались, а потому все-таки отправились на зов – впрочем, без особой спешки и не молча. С их появлением в темном и гулком переходе затеялся вовсе ни с чем не сообразный галдеж. Торк, кажется, пытался что-то втолковывать про готовую треснуть стену водосборной каморы и про запасы, которые нужно пересмотреть и как-то там перебрать, чтоб в случае чего не промокли, но его объяснения тонули в женском негодовании. Перебранка постепенно отдалялась. «Там до утра всего не переделать!» – «А я вам уже не помощник?!» – «И Свистоухи, и Смутные, и Хон каких-то плохих видал…» – «А я вам уже не охрана?!»

Леф слушал, грыз ногти, вздыхал, а потом встал, подошел к Ларде и тихонько присел рядом. Та словно и не заметила. Они просидели так довольно долго, и парень совсем уже решил, что нужно или самому заговорить, или убираться спать. Но Ларда вдруг спросила:

– Почему ты не с ними?

– Потому что я с тобой хочу… – Это получилось у него глуповато и просто, как мог бы сказать прежний и вроде бы не такой уж давний Леф – до увечья и до похода за Мглу. Хотя тот, прежний, наверняка стал бы дознаваться, про которых «их» спрошено, или ляпнул бы вовсе глупое: не позвали, мол, вот и сижу с тобой.

– Так ты ничего и не рассказал о тамошней жизни, – тем же скучным голосом выговорила девчонка. – Ты зря, всем же хочется знать…

– А мне не хочется. Я, может, только того и хочу, что забыть. Плохо там, хуже, чем здесь. Тебе даже невдомек, как это плохо, когда почти ничего нельзя и все время страшно.

Ларда впервые обернулась к нему, и в ее запавших глазах Леф с радостью увидел удивление и интерес.

– Как это – нельзя и все время страшно? Почему страшно? Чего нельзя?

– Да так. – Леф замялся. – Долго объяснять. Страшно, наверное, потому что тамошние Истовые уже давным-давно все под себя подмяли. Ты прости, не хочется мне об этом сейчас.

Ларда опять потупилась.

– Ну тогда про эту свою Рюни расскажи, – с видимым усилием выдавила она.

– Она не моя.

– Врешь. Я-то понимаю, не слепая ведь и не такая глупая, как кажусь. Ты без нее не сможешь.

– Я не могу без тебя. И не смогу. Никогда.

Парень не обманывал ни ее, ни себя; эти слова были истинной правдой, только не всей. Ровно половиной правды были они, слова эти. Безжалостное понимание того, что, оказывается, можно чувствовать такое сразу к обеим; что рано или поздно придется выбрать один из берегов трижды проклятого Тумана – то есть выбрать из двух одну и вечную тоску по другой – от этого хотелось захлебнуться тягучим пронзительным воем, как захлебывался когда-то своими неведомыми песьими горестями мохнатый Торков Цо-цо. Если бы Ларда догадалась помочь, если бы она хоть единым словом, хоть взглядом попросила остаться! Прямо теперь же, ну помоги, что тебе стоит?!

Нет, девчонка попросила (верней – потребовала) вовсе другого:

– Поклянись.

Но не успел парень не то что рта приоткрыть, а даже понять, в чем именно он должен клясться, как ледяные тонкие пальцы прижались к его губам:

– Не так. Не словами.

Сгинули без следа понурость и вялость; девчонку трясло, будто бы начинался у нее припадок болотной хвори – так трясло, что аж зубы прицокивали. Всякой бывала Торкова дочка – Лефу случалось видеть и ее злость, и отчаяние, и даже страх – вот только такой Ларды он еще никогда не видел. И до парня дошло наконец, что вовсе не клятвы она требует. Не клятвы, а доказательства. Решилась-таки на совершенно немыслимое, на «всем глупостям глупость» – удержать решилась. Помочь. Ему и себе. Ох, не через край ли такая помощь?

– Ну, чего мнешься? – Ларда уже стояла на коленях, и ее глаза, провалившиеся влажным бездонным мраком расширенных зрачков, оказались совсем близко от побелевшего Лефова лица. – Оробел, что ли, ты, Витязь? Зря! Сюда еще долго никто не придет, они не узнают. Или…

Девчонка подавилась этим «или», но даже решись она продолжать, Леф не позволил бы, оборвал, помешал. Зря, зря старую Гуфу считают единственной ведуньей здешнего Мира, и напрасно Истовые так кичатся своим непонятным могуществом. Ни Гуфино ведовство, ни колдовство серых мудрецов наверняка не совладали бы с властной силой лихорадочных глаз девчонки-охотницы из маленькой горной общины. Стоило только увидеть, как очажные блики дрогнули и заискрились на готовых сорваться с ее ресниц тяжелых прозрачных каплях, – и все. Все. Затянуло. Не вырваться. Ну и слава судьбе!

А пальцы, не дожидаясь приказов цепенеющего рассудка, уже торопливо гладят вздрагивающее Лардино плечо, волосы, напряженно выгнувшуюся шею; потом спускаются ниже и непростительно долго путаются в досадных помехах казавшихся такими простыми застежек…

А потом было то, что уже однажды – всего однажды! – случилось на другом берегу Мглы. Только лучше бы в нездешней жизни вовсе не оказалось такого; или уж если иначе нельзя, то пускай бы то, первое, выпало не с Рюни, а с одуревшей от скуки и пьянства портовой девкой, которая слякотным гадким вечером гналась за одиннадцатилетним мальчишкой по имени Нор от шлюпочной верфи до самой будки квартального надзирателя. Лучше бы она догнала его тогда, и если бы теперь Ларда догадалась о том, прошлом, можно было бы рассказать ей правду… Хотя нет, вздор: она не поверила бы такому рассказу. Ей наверняка не понять, что есть места, где такое возможно. А вот о случившемся на самом деле – как это случилось и с кем – она может догадаться без всяких рассказов…

* * *

– Очаг скоро совсем потухнет, – тихонько сказала Ларда.

Леф промолчал. Он лежал, уткнувшись лицом в Лардины волосы, и не хотелось ему ни шевелиться, ни говорить, ни думать даже о вещах куда более важных, чем гаснущий очаг. Впервые за много дней парню было хорошо и спокойно, только он уже привык, что хорошее не бывает надолго. Так и случилось.

– Помнишь, как мы с тобой чуть не подрались из-за купания? – снова заговорила Ларда. – Сперва чуть не подрались, а потом весь день там просидели – помнишь? Мама после все допытывалась, не случилось ли чего нехорошего. Допытывалась и стращала: не мечтай, говорит, что тебе это с рук сойдет без позора; это, говорит, редко с рук сходит, когда первый раз. Очень она опасалась, что у меня на празднике выбора брюхо будет торчать дальше груди… И Гуфа тоже говорит, что от первого раза почти всегда получаются дети. Как думаешь, правда?

Леф буркнул что-то невразумительное. Дети так дети. Он-то Ларду и с брюхом не оттолкнет – это, конечно, если им можно будет показаться на празднике и если они до праздника доживут.

Да и не в празднике дело.

Ларда уже без всякого праздника выбрала, этой вот ночью. И Леф тоже выбрал – по крайней мере, так ему казалось. А Торкова дочка продолжала что-то говорить – негромко, спокойно – и убаюканный этим спокойствием парень поначалу не очень-то прислушивался к ее словам. Зря.

– Хорошо, если это правда. Даже наверняка правда – с чего бы Гуфа стала мне врать? Так что можешь спокойно возвращаться к своей Рюни.

Лефу будто ледяной воды на спину плеснули. Он вскинул голову, оторопело уставился в Лардино лицо. Лицо было под стать голосу – безмятежное такое, вроде бы даже сонное. Очень спокойное лицо, вот только глаза мокрые да губы дрожат.

– Я ведь понимаю, – говорила Ларда, – ты решил меня пожалеть и остаться. А мне так не надо, когда из жалости. Я сама кого хочешь могу пожалеть, понял? Вот теперь у меня ребенок будет, твой ребенок, – чего мне еще?

Леф открыл было рот, но девчонка вдруг повернулась к нему и зашипела яростно:

– Молчи! Не смей врать! Думаешь, я как Истовые – все пропадите, лишь бы мне хорошо?! Если не уйдешь, я родителю скажу, и Гуфе, и всем, что ты меня силой взял, понял? Тебе все равно здесь никакой жизни не станет! Вот прямо сейчас изобью себя камнем и стану кричать!

Ларда поднялась на колени. Обалдело глядя на нее снизу вверх, Леф видел, как девчонка, до крови кусая губы, озирается в поисках чего-нибудь поувесистее. Вот, значит, какую помощь она выдумала. Да что ж ты лежишь бревном, ты, вышибала Журчащие Струны, дурак, шваль припортовая, останови же ее!

Как? Рассказать о Крело, о том, что этот Задумчивый Краб куда нужнее Рюни, чем однорукий умелец песнесложения и кабацкого мордобоя? Вот здорово получится: все равно той я без надобности, так что могу и с тобой остаться. На худой, стало быть, конец. Такие утешения не лучше плевка в лицо. Да и не поверит – она не глупей тебя; в этаких делах она во сто крат умнее тебя и сразу раскусит вранье! Хоть самому-то себе перестань лючок занавешивать, будто сумел вытрясти из души слова адмиральского деда о том, что Рюни вовсе еще для тебя не потеряна. Ведь веришь ты этим словам, ведь только на них ты и надеешься, и если даже Рюни все-таки суждена не тебе, а твоему былому соседу по Школьной келье, то достанется она ему не просто, ох до чего не просто! А Ларду сейчас может остановить только одно: поклянись, что уйдешь. Видишь, как просто? Всего-навсего несколько раз шевельнуть языком, и готово дело. Только еще надо суметь заставить этот самый язык шевельнуться. Суметь сказать – в лицо, не отворачиваясь и не пряча глаза, – что все-таки выбираешь другую…

После случившегося несколько мгновений назад. После того, как она решилась не удерживать, а оттолкнуть. Любой ценой. Что она оставляет себе, что? Ребенка, который ее опозорит? Да и чушь это, что первый раз никогда не проходит впустую. И очень даже может получиться так, что Ларда сейчас действительно ославит себя ради твоего счастья, а ей за это даже ребенка не достанется! Причем наверняка она все понимает не хуже, чем ты, но наверняка же и сделает как пригрозила. Ну, скажи ей, что уходишь к другой, скажи! Молчишь? А эта другая, между прочим, за тобой в Прорву ходила… Что же делать, что, что?! Проклинать судьбу и свою раздвоенную душу? Молиться кому угодно – хоть утонувшему во Мгле древнему идолу, хоть адским бесам, хоть длиннозубым людоедским божкам – чтобы избавили от пытки необходимостью выбора, чтобы решили твою судьбу за тебя? А пока ты будешь молиться невесть кому, твою судьбу решит Ларда – ценой собственного позора.

Тем временем девчонка разглядела-таки в скудном свете гаснущего очага брошенный неподалеку Лефов железный бивень для увечной руки. Чтобы схватить увиденное, Ларде пришлось перегнуться через Лефа, на миг прижавшись левой грудью к его плечу. И даже этого краткого прикосновения хватило парню, чтобы почувствовать там, за тугой горячей округлостью, бешеные удары Лардиного сердца. Почувствовать и очнуться.

Он успел схватить девчонку за руку. Рванулась – не выпустил; попробовала драться свободной рукой – скорчился, пряча лицо, но все же не выпустил.

– Ты погоди, ты послушай! Я же не могу сейчас, когда Истовые всем смерти хотят! Как же я вас брошу? Вот справимся с серыми, и сразу уйду. Хорошо?

Леф почувствовал, как обмякает Лардина рука, и осторожно разжал пальцы. Несколько мгновений девчонка сосредоточенно думала. Потом сказала:

– Клянись. Моей жизнью и вот им, – она осторожно прикоснулась к своему животу.

К счастью, Леф догадался о смысле этого прикосновения прежде, чем успел послушно ляпнуть что-нибудь вроде «клянусь твоей жизнью и животом».

– Вами обоими клянусь, что уйду, – сказал он, помедлив. – Довольна?

Ларда молча положила на пол железный бивень, поднялась, пошла к очагу. Устало привалившись к стене, Леф следил, как она возится там, подкладывая дрова и горючие камни, как играют на ее коже крепнущие теплые блики… Ему вдруг пришло в голову, что раз память проснулась сама, то ходьба через серый туман больше не причинит ему никакого ущерба и, значит, можно не выбирать. Можно бывать там и бывать тут – дней, скажем, двадцать с Рюни, потом с Лардой, потом опять с Рюни… Придуманное показалось ему до того гадким, что он затряс головой, замычал, словно от зубной боли. Ларда коротко оглянулась на это мычание, но ничего не спросила, только буркнула с неодобрением:

– Ты бы оделся, а то прямо срам глядеть.

– А сама-то? – вскинулся было Леф, но тут же смолк, потому что в глубинах огромного строения раздался пронзительный человеческий крик – крик смертного страха и смертной боли.

* * *

Нурд оказался совсем беспомощным. Он цеплялся за стену, слепо нащупывал ногами ступени, то и дело останавливался передохнуть, хрипло и тяжко дыша. Они и трети пути не прошли за время, которого бы столяру хватило сбегать вниз и обратно. Хон пару раз предлагал вернуться: или совсем, или чтоб хоть сменить лучину на факел, от которого гораздо больше света. Но Нурд даже слышать о возвращении не желал.

Добравшись до нижнего зальца, Нурд еще раз отдохнул, а потом они прошли десятка два шагов по проходу, которым Гуфа ходила в хранилище Древней Глины. Все было спокойно и тихо, однако Витязь вдруг велел своему приятелю погасить лучину и замереть. Так стояли они довольно долго. Столяр пару раз пытался шептать еле слышимые вопросы, но Витязь лишь досадливо стискивал пальцами его плечо (спасибо и на том, что не рот).

А потом Нурд сказал:

– Никого здесь нет.

Он произнес это чересчур громко – дал-таки волю досаде на собственную никчемность, а может быть, и на Хона, из-за неоправданных страхов которого пришлось лишний раз ее показать.

Хон высек огня, нарочито неторопливо раздул лучину. Он очень надеялся, что Нурд, поразмыслив, уже не захочет смотреть на Старца. Ну чего к нему ходить, к Старцу-то? Жрать захочет – сам позовет (да ведь и не взяли с собой ничего съедобного). А просто так смотреть на него – удовольствие, право слово, небольшое. Лучше бы сразу же пойти обратно: даже подумать страшно, как Прошлый Витязь станет спускаться по разрушенным зыбким ступеням.

Однако надежды Хона не сбылись. Доковыляв до места, откуда можно было и вверх, и вниз повернуть, Нурд вдруг оттолкнул приятеля, на плечо которого опирался при ходьбе. Оттолкнул и сказал, что дальше пойдет первым. Причем даже не посчитал нужным уточнить, что дальше – вниз, а не вверх. «А ты держись шагах в трех позади и свети как можно ниже, под ноги то есть» – вот как он сказал. Хон попытался спорить, но Витязь не стал его слушать. Он просто шагнул вперед. Пришлось умолкнуть и догонять. Спасибо, упрямец хоть меч свой тяжеленный догадался оставить возле стены (раз никого чужого здесь нет, так и оружие ни к чему, а если бы – охрани, Бездонная! – упал-таки слеповатый дурень, то запросто мог спровадить себя на Вечную Дорогу своим же клинком).

Бешеный знает, было ли суждено Витязю упасть при мече, но, избавившись от громоздкого оружия, он сумел одолеть спуск без неприятностей. То есть Хону было примерещилось, что Нурд оступился на первой же ступени – Витязь кинулся вниз до того проворно, будто не своей волей бежал, а пытался удержать равновесие. Столяр так заторопился следом, что не успел по примеру Нурда избавиться от меча и впопыхах едва не обронил лучину. Но торопился он зря – Витязю вовсе не требовалась помощь. Когда столяр, сам чудом удержавшись от падения, влетел в подземную пещеру, он едва не ткнулся лицом в спину прочно стоявшего на ногах Нурда. Тот обернулся и вдруг цепко стиснул пальцами Хонов рот, а другой рукой указал на решетку старцевой берложки: гляди!

Под решеткой был свет. Ровное желтоватое сияние, какого не дают ни лучина, ни факел. Это зарево, придавленное дырявой тенью решетки, позволило глядеть на себя лишь краткий осколок мгновения. А потом что-то негромко лязгнуло (то ли в старцевой яме, то ли еще где – не понять), и свет будто прихлопнули.

Нурд и Хон не сразу решились подойти к обиталищу Старца. А когда все-таки подошли, то ничего особенного там не увидели. Свет лучины доставал до самого дна, и довольно хорошо можно было рассмотреть сидящего под решеткой дряхлого недоумка. Запрокинутое лицо, косматая грязная борода, тусклые бессмысленные глаза. И ни тебе дымка, ни запаха гари; а слышно оттуда лишь трудное, с провизгами дыхание да журчание неиссякаемого ручейка, который выбивается из выложенной камнями стены и пропадает в широкой темной дыре под той же стеной. Единственные звуки… А каких еще звуков можно было бы ожидать? Что же до запаха гари, то из ямы разило всяческими другими запахами, способными забить что угодно. Да и Хонова лучина коптила нещадно – может быть, именно поэтому Нурд вдруг отрывисто сказал: «Погаси». Хон погасил.

Некоторое время Витязь молчал и, кажется, не двигался, а потом предложил:

– Давай отойдем немного и посидим без огня. Может, повторится?

– А что это было? – спросил Хон. Он мимо воли понижал голос, и ответ Нурда, говорившего по-обычному, показался ему чрезмерно громким.

– Откуда мне знать? – буркнул Витязь. – Сказал же: подождем. Может, вообще почудилось.

«Что-то многовато здесь стало чудиться всякого-разного», – проворчал Хон, отступая от решетки вслед за вцепившимся ему в плечо Нурдом. Они отошли на полдесятка шагов, и вдруг Витязь тихонько зашептал, щекоча губами Хоново ухо:

– Стой здесь, что бы ни услыхал. Когда я отойду, заговори – вроде ты спрашиваешь, а я на тебя шикаю. И ни с места отсюда, понял?

Он выпустил плечо столяра и пропал. Миг-другой Хон пытался осознать происходящее, потом, опомнившись, сказал громко:

– Ну и долго мы так… – И тут же оборвал себя раздраженным шипением.

Вышло не слишком-то натурально (во всяком случае, так ему самому показалось), и он решил покамест ничего больше не говорить.

Никогда еще Хону не было так скверно. Хуже нет, чем стоять вот так, ничего не видя, не понимая и дожидаясь невесть чего. Ему мерещились осторожные шорохи, чье-то изо всех сил сдерживаемое и от этого еще более явственное дыхание – не свое ли? Что-то отчетливо и дробно процокало по камню возле самых его ног, и он хватанулся было за меч, но тут же сообразил: древогрыз. Потом поблизости вдруг не то упало, не то треснуло, и еще раз, и еще – это было непонятно, а потому страшно, только непонятное вдруг захлебнулось сухоньким мелким хихиканьем, и Хон сплюнул в сердцах: «Бешеному бы тебя на забаву, полоумный!»

А через миг в другой стороне послышался тягучий полувздох-полузевок, и вроде бы осело на камень что-то тяжелое, мягкое. Вот это уже явно не примерещилось, хоть и было почти на пределе возможностей человечьего слуха, и Хон взялся за рукоять меча да поплотней уперся в камень ногами, готовясь к худшему. Но плохого не вышло. С той стороны, где вздыхало, надвинулся негромкий шорох, и, словно глуша его, прозвучал ленивый, с позевыванием голос Нурда: «Зря, наверно, сидим…»

Похоже было, будто Нурд возится у самых Хоновых ног. Он чем-то шелестел, шуршал, потом злобно прошипел нечто вроде: «Погас-таки… До смерти, значит…»

Потом все стихло. Опять куда-то ушел? Хон, чуть выждав, присел на корточки и осторожно зашарил вокруг. И нашарил. За долгое воинское бытие столяр многого натрогался да навидался и теперь сразу понял, что это такое. Он торопливо встал, вытирая ладонь о панцирь, а через миг Нурд, явно предупреждая о новом своем приближении, сказал: «Зря, зря сидим, ничего не будет». На этот раз столяр догадался ответить в тон:

– А нам разве есть куда торопиться?

Витязь с ходу ткнулся губами ему в ухо, и это, пожалуй, потрясло Хона куда сильнее всех закрутившихся происшествий. Похоже, дело вовсе не в превосходстве слепого над зрячим, когда вокруг кромешная тьма. Похоже, что во тьме Нурд вовсе не слеп. Тот самый Нурд, который при свете очага не сумел углядеть под ногами изрядную лужу пролитой пищи, а при лучине едва различал ступени. Пораженный странностями Нурдова зрения, Хон не без труда принудил себя вслушиваться в торопливый шепот Витязя. Впрочем, «не без труда» длилось лишь миг-другой.

– Я еще наверху чувствовал: следит, – шептал Витязь. – И сюда за нами полез. Следил за нашим огнем. В темноте не видел, шел ощупью; на последнем спуске сильно отстал – наверное, ждал, пока отойдем и можно будет светить. Я думал, он один. Но у него под накидкой кресало, а чего зажигать – нету. И руки не пахнут копотью. Думаю, в зале возле спуска еще один – этого дожидается.

Хон зябко передернул плечами. Веселые, однако, дела… А Нурд шептал:

– Я снова уйду. А ты не спеша посчитай до пяти десятков, потом запали лучину и поднимайся в зал. Если там меня не окажется, поднимайся дальше. Ступеней через тридцать в стене впадина – аккурат человеку поместиться. Пройди мимо, потом погаси огонь, вернись да и спрячься. Ежели чужой мимо пройдет – руби. Если кто-то впотьмах красться станет – руби, не окликая. Я-то пойду не крадучись, а другие из наших не пойдут без света.

Нурд ушел. Хон досчитал, докуда было велено, и пошел следом: в левой руке лучина, в правой – меч. Зал оказался пустым, и столяру пришлось-таки подниматься к мелкой пещерке, которую Витязь назвал выемкой (больше всего она походила на устье засыпанного каменным крошевом прохода). Чувствуя себя не воином, а перепуганным древогрызом, Хон вдавился в нее спиною вперед, выставил перед собой меч и стал ждать. Мгла знает, сколько времени сожрало это ожидание. Затекла рука, знобко ныла спина, прижатая к сырому камню, а от попыток расслышать в окружающей тьме хоть что-нибудь не было никакого проку, кроме звона в ушах.

Хон так до конца и не понял, что случилось потом. Вроде бы он лишь на самый короткий миг позволил себе опустить вооруженную руку и расслабиться, но, наверное, переживания и усталость взяли свое. А когда столяр, встряхнувшись, вновь обрел способность чувствовать и понимать, у него возникла непобедимая уверенность, будто совсем рядом, прямо напротив его убежища, кто-то стоит.

– Нурд, ты? – негромко спросил Хон и тут же шарахнулся, до вспышки в глазах ударившись затылком, потому что непроглядная тьма обожгла ему лицо пронзительным воплем.