Текст книги "100 дней счастья"

Автор книги: Фаусто Брицци

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– 74

И все же я не могу как следует загрустить. Хотя стараюсь изо всех сил.

Но ощущаю скорее безразличие, чем грусть. Как будто эта ужасная история происходит не со мной.

Сегодня я вышел на террасу и разложил шезлонг. Отключил телефон. И лег загорать прямо в шортах и в майке. Я пристально смотрел на облака, которые обнимали небо белоснежными пятнами, так что оно напоминало лицо Роршаха[8]8
  Роршах – вымышленный персонаж ограниченной серии комиксов «Хранители». Носит маску с изменяющимся пятнистым узором.


[Закрыть] из комикса, а затем таяли.

Так я лежал часа четыре или больше.

Неподвижный, точно корабль, потерпевший крушение.

Я мог бы пролежать так всю жизнь.

Кажется, я впал в законную депрессию.

– 73

Сегодня Лоренцо и Ева отправляются ужинать к дедушке и останутся у него на ночь, а Паола идет в кино на авторский фильм с двумя старыми подругами. Я остаюсь дома один. Такое случается нечасто.

Звоню Умберто и Коррадо и приглашаю их на суперспагетти, как в старые добрые времена. Килограмм карбонары на троих. Я знаю, что в спагетти содержится мука высшего сорта, яйца и бог знает, что еще. Но отказаться нет мочи. Карбонара – как давняя любовница, с которой иногда приятно встретиться снова. Она хороша как до, так и во время и после, поскольку непростой процесс переваривания этого месива вкуса одурманивает мозг и затормаживает мысль наподобие марихуаны. Мы лежим на диванах в гостиной и болтаем, как когда-то давно. Фоном звучит тихий джаз и мой периодический кашель.

– Почему во время полетов нельзя пользоваться телефоном? Он и вправду мешает связи? – спрашивает Умберто у нашего доверенного пилота.

– Если бы это было действительно опасно, то вместо того, чтобы вежливо просить выключить телефоны, их давно запретили бы брать на борт, – отвечает Коррадо. – Суть в том, что самолет летит с такой скоростью, что телефон постоянно ловит разные сети, а связь то и дело прерывается, создаются помехи на линиях, и только. Кто знает, возможно, в будущем все будет иначе. Некоторые компании уже разрешают использовать Wi-Fi на борту самолета, так что со скайпа можно звонить.

Я помалкиваю, будущее телефонных сетей меня ничуть не интересует. Я постоянно кашляю.

– Как дела, сильно болит? – спрашивает Умберто.

– Побаливает. Я опять сдал анализы. Ситуация с легкими хуже день ото дня. Я решил забить на диету. Ну, или, по крайней мере, не придерживаться ее так уж строго.

– Верное решение, – одобряет Коррадо. – Насколько я понял, это все равно не поможет.

Мы договорились, что будем говорить о моей болезни прямо, без всяких метафор.

– Я обречен, это факт. Вопрос времени, и только. Так что могу есть, что захочу. Кстати, это еще не все мои новости.

– Что случилось? – спрашивает мой верный ветеринар.

– Я в депрессии. Вообще-то, со мной такое впервые, но, кажется, симптомы налицо.

– Когда у моей матери после смерти отца случилась депрессия, – говорит Коррадо, – я старался занять ее разными делами. В таких случаях только это и помогает.

– Дел у меня полно, только вот делать ничего не хочется.

– Могу я дать тебе один совет? – вмешивается Умберто.

– Конечно.

– Сходи к психологу. Доктор Санторо – настоящий гений.

– И что мне там делать? Позволить ограбить себя на двести евро за вечер?

– Во-первых, он берет не двести, а сто тридцать и выписывает счет-фактуру, с которой ты можешь вернуть налог, а кроме того, этот человек действительно может помочь. Во всяком случае, мне помогает.

– И давно ты к нему ходишь? – недоверчиво спрашиваю я.

– Почти десять лет, – гордо отвечает мой друг.

– Подумать только, что бы с тобою было, если бы ты не ходил к нему! – иронизирует Коррадо, опережая меня на долю секунды.

Я напоминаю Умберто, что всегда считал психологов бесполезными людьми, они не лучше политиков. Ни у тех, ни у других нет настоящей профессии.

– Поступай, как знаешь, – парирует мой друг. – А лично я думаю, что поговорить тебе пошло бы на пользу.

В этот момент возвращается Паола. Она вся на взводе.

– Поговорить с кем?

– Умберто советует мне посетить своего психоаналитика.

– Отличная идея, – с этими словами Паола улыбается Умберто, а он улыбается ей.

Она во всеуслышание объявляет, что с тех пор, как я узнал, что болен, то потерял интерес ко всему и даже бросил работу. Как если бы меня не было в комнате.

Меня одолевают разные мысли. Психолог… Мда…

– 72

Знаете ли вы, что в семидесятые кто-то предложил отказаться от названия зодиакального знака «Рак», чтобы при его упоминании не возникало неприятных ассоциаций с одноименным заболеванием? Вместо «Рак» было предложено название «дитя луны».

Когда проводишь все свободное время в интернете, набирая одни и те же слова, то заканчиваешь тем, что читаешь гороскоп на неделю.

Знаете ли вы, что согласно исследованию, проведенному учеными отделения климатологии Университета Дуйсбург-Эссена, самое канцерогенное место на свете – церковь? В церкви сосредоточено огромное количество микрочастиц сажи, которые возникают из-за постоянно горения свечей и ладана. Концентрация данных частиц в церкви настолько велика, что в восемь раз превышает норму и остается таковой даже на следующий день после проведения службы.

Знаете ли вы, что существует специальный бюстгальтер, способный диагностировать рак? Чудо-изобретение уже прошло клинические испытания и показало результат 92 %. Сенсоры лифчика фиксируют изменения температуры клеток, что позволяет выявить опухоль на ранней стадии развития – вплоть до шести лет до того, как она проявит себя.

Знаете ли вы, что занятия оральным сексом могут вызвать рак? Опухоль гортани в последние годы встречается все чаще. Презерватив может снизить риск инфицирования, но не сводит его на нет.

…Знаете ли вы, что марихуана помогает бороться с раком? Парадоксально, но факт: каннабидиол, содержащийся в марихуане, помогает уменьшить боль, тошноту и замедляет рост раковых клеток, однако дым, который выделяется при курении, содержит оксид азота, цианистый водород и нитрозамины – то есть потенциальные канцерогены. Классическая змея, кусающая себя за хвост.

Однако самая главная новость, которую я ищу вот уже целый месяц, никак не находится: «Японские ученые разработали новое и гарантированное средство лечения рака».

Но я не сдаюсь, ведь где-то же есть новый Леонардо да Винчи, который однажды утром проснется и скажет: «Ребятки, я понял: чтобы справиться с раком, достаточно перед едой принять пару таблеток на базе толченого имбиря, тимьяна и чеснока». Кто знает – быть может, лекарство было у нас под боком, а мы его не замечаем? Как в рассказе «Похищенное письмо» Эдгара По.

С тех пор, как я заболел, если я не сижу за компьютером, то часто гуляю. Чем ближе лето, тем больше Рим снова становится похож на себя. Я брожу по гетто, спускаюсь по лесенке, ведущей к Тибру. Сажусь и смотрю на грязную реку, текущую по моему любимому городу.

И довольно скручиваю косячок.

– 71

Я всегда имел обыкновение подшучивать над друзьями, если они ходят к психологу. И вот я сам докатился до этого: сижу в кресле перед доктором Санторо, маленьким человечком, похожим на диснеевского енота, который молча глядит на меня и что-то пишет в блокноте. Я чувствую себя так, точно попал в одну из серий сериала «Пациенты», которую недавно смотрел. Поскольку терапия предусматривает, что я говорю, а доктор молчит, я вынужден болтать без умолку, хотя у меня нет ни малейшего желания говорить.

Почему-то я медлю и не перехожу к теме рака, начиная издалека:

– Впервые я испытал страх смерти в 1993 году, мне было двадцать. Тогда еще можно было ездить на скутере без шлема, и я весело рассекал римские улицы в седле своего скакуна по прозванию Чао. Я был непобедим до тех пор, пока какой-то придурок не открыл дверцу припаркованной у тротуара машины и я не врубился в нее со всего размаху. Скутер замер на месте, а я полетел. Совершив в воздухе нечто наподобие сальто, я приземлился на асфальт. Я не помню самой аварии, восстановленной позже дорожной полицией, поскольку очнулся только через десять секунд. Я лежал на земле, а надо мной возвышалось около десяти фигур, и их голоса долетали до меня откуда-то издалека, точно уши были набиты ватой.

– Он умер!

– Нет, вот он моргнул.

– Вызовите «скорую».

– Смысла нет, еще пару минут, и он не жилец.

Почему они были так уверены в том, что говорили? Я не чувствовал боли. И все же меня стали терзать сомнения, я поднял руку и потрогал макушку. Волосы были мокрыми от крови. Моя голова лежала на асфальте в луже красных телец.

«Мне конец», – подумал я.

Каждый человек хоть раз в жизни должен испытать это ощущение: жизнь сейчас оборвется.

Я лежал на земле, купаясь в собственной крови, и чувствовал себя легким. Все вдруг обрело свой истинный вес. Я даже не мог вспомнить, куда так спешил. На тренировку? В пивную? Не знаю.

Через десять минут, лежа в «скорой», я выяснил, что на голове у меня глубокая рана, что останется шрам, но жить я буду. Поскольку на голове расположено множество кровеносных сосудов, у меня создалось впечатление, что ситуация гораздо хуже, чем было на самом деле. Десять дней с повязкой, и вот я уже как новенький.

Доктор Сантуро слушал меня с показным вниманием, периодически что-то карябая в блокноте. Я поймал себя на том, что осталось всего двадцать минут, и продолжил рассказ. На этот раз я решил придумать кое-что похлеще.

– Впервые я убил человека, когда учился в восьмом классе…

Енот и бровью не повел. Или он уже спит с открытыми глазами, или его нисколько не удивляет моя история. Продолжаю.

– Моей жертвой оказался школьный привратник. Он был не из тех, кто помогает ребятам, нет. То был язвительный, злой человек, неудачник, который ненавидел молодежь во всех ее проявлениях…

Уж не знаю, то ли этому психологу кто-то нарисовал мультяшные глаза, то ли он уставился на меня с леденящей ненавистью. Он даже перестал карябать в блокноте. Он был очень похож на восковую фигуру из музея мадам Тюссо.

– Я дождался конца уроков и ударил его стулом по голове. Поскольку он умер не сразу, пришлось добивать, и при этом он дико кричал. Его крики привлекли внимание старой консьержки, пришлось пришить и ее…

Психолог хлопает глазами. Живой, стало быть.

Я продолжаю рассказ, осталось всего несколько минут.

– На следующий день школу закрыли – велось расследование по факту убийств. Через неделю уроки возобновились, но меня никто не подозревал. Кроме моего близкого друга, Умберто, который теперь работает ветеринаром. Я открылся ему, и до сегодняшнего дня он продолжает меня шантажировать, хотя прошло много лет.

При упоминании имени своего пациента доктор вздрогнул.

– Так значит, Умберто… все знал?

Я вижу, что его скрутило от страха. Доктор поверил всему до последнего слова, и не прошло и пяти минут, как он уже считал меня сумасшедшим убийцей. Хорошенький психолог. Глупее не придумаешь.

– Вы не возражаете, если мы закончим немного раньше? – спрашиваю я, кладя на письменный стол положенные сто тридцать евро.

– Нет, – скованно отвечает тот.

Он весь в моих руках, и даже не понимает, кто перед ним – человек, у которого депрессия, или маньяк-убийца.

Я выхожу из кабинета и покупаю рожок мороженого.

Три шарика: фисташковый, шоколадный и кремовый.

По мне, так это куда полезней и гораздо дешевле, чем ходить к психологу.

– 70

Тетрадь с портретом Дзоффа наполнилась заметками, рисунками, планами… Теперь это верный товарищ в моей печали. Я смотрю, как дни грустно пролетают, и веду обратный отсчет на этих бумажных листах. Это имеет одну единственную цель: статистика. Так было до сегодняшнего дня.

Первым новость узнает Массимилиано, мой новый друг, держащий магазин, где можно поговорить. Ему теперь я поверяю больше, чем кому бы то ни было. Он почти ничего обо мне не знает, а значит, является куда лучшим советчиком, нежели Коррадо или Умберто, которым мешает эмоциональная вовлеченность.

Первое, что я ему сообщаю, выразительно уже само по себе.

– Я решил покончить с собой.

– Что ты такое говоришь?

– Не бойся, я не выброшусь из окна и не повешусь на люстре прямо в твоем магазине. Отправлюсь в Швейцарию, там с этим помогают. Я уже нашел все, что нужно. В Лугано есть подходящая клиника.

– Но почему? – грустно спрашивает мой друг.

– Причин не счесть, их тысячи. Главная – я не хочу наблюдать, как медленно разлагаюсь, и совсем уже не хочу, чтобы это наблюдали моя жена и дети. Мне хочется, чтобы меня запомнили сильным и бодрым. Кажется, я имею на это право.

– А как там диета?

– Диета помогла. Я похудел, что значительно облегчает боли. Но опухолевые маркеры в крови неуклонно растут. Недавно я снова сдал анализы. Я слишком поздно обнаружил Фрица.

– Фрица?

– Так я его назвал. Мило, не находишь?

– Действительно. Надеюсь, что ты передумаешь.

– Не передумаю. Я уже месяц готовил себя к этому решению. Единственно возможному, между прочим. Не хочется гнить, лежа в кровати.

– А жене сказал?

– Нет, у нас все плохо, ты же знаешь.

Массимилиано наливает мне холодный персиковый чай. Он делает его сам из минеральной воды и персиков. Такой чай оценила бы сама Богоматерь.

Через минуту к нам присоединяется мрачный Джанандреа, который тоже стал постоянным клиентом. Сегодня я узнаю, что он работает портным и что его жена сбежала с заправщиком из Удине.

Мы режемся в карты. «Сорок» – известная игра, в которую я не играл с незапамятных времен. Я даже не могу вспомнить правил. Моя новая и такая короткая жизнь мучительно вынуждает меня делать давно забытое или то, чего я не делал вовсе. Хоть что-то позитивное есть в моей болезни.

– 69

Мы с Коррадо отправляемся за Умберто в его больницу. Нас ждет отличный аперитив в центре города.

Я еще не сообщил друзьям о своем решении.

После первого коктейля я заявляю:

– Через шестьдесят девять дней я еду в Швейцарию.

– Отлично, путешествие задумал? – до Коррадо пока не доходит. Я слишком обтекаемо выразился.

– Я заказал место в клинике, где помогают покончить с собой.

После слов «покончить с собой» наступает нереальная тишина. Несколько минут не слышно ничего, кроме раздающейся вдалеке песни группы «Oasis». Даже мой кашель не осмеливается вырваться наружу.

– Но почему через шестьдесят девять? – спрашивает Умберто, чтобы прервать тишину.

– Я считаю дни. Веду обратный отсчет от ста до нуля. Символично, конечно, но имеет и статистическую ценность. Когда дело подойдет к нулю, я впаду в последнюю стадию. И буду крайне жалок. Поэтому я решил, что последним днем будет тот, который я обозначил нулевым. Решено.

– Ты что, сдаешься? – не верит своим ушам Коррадо.

– Да нет, просто не хочу наблюдать свое физическое разложение. И не хочу, чтобы дети вспоминали увядшего отца, ставшего пленником инвалидного кресла.

– А Паола знает?

– Пока нет.

– Скажи, что ты пошутил! – требует Коррадо, у которого сказанное не укладывается в голове.

– Мне и самому бы хотелось. Неплохо было бы, а? Друзья, у меня нет никакого рака, я вас разыграл, чтобы вы меня немного побаловали. Но все так, как оно есть. Я хочу насладиться двумя месяцами жизни и тем, что мне осталось.

– Что нам осталось, – грустно уточняет Коррадо. Мушкетеров ведь трое.

– На самом деле их было четверо. Самым главным был д’Артаньян, – уточняет Умберто.

Мы погружаемся в спор о совсем неподходящем названии, которое выбрал Дюма для своего романа и радостно вспоминаем своего старого лицейского друга Андреа, который был у нас за д’Артаньяна, но давным-давно переехал в другую страну. Мы были непобедимой четверкой. Потом мы выпиваем еще по коктейлю и обсуждаем круглую попку девицы, облокотившейся на стойку так, что можно разглядеть трусики. Наш разговор уходит в другую сторону, словно мы стараемся держаться подальше от Фрица. Фриц рифмуется с только что выпитым нами «Спритцем», но второй куда лучше первого.

– 68

– Через шестьдесят восемь дней я покончу с собой.

Паола замирает.

– Что ты несешь?

– Дружище Фриц побеждает. Мне хуже день ото дня. Если верить врачам, то уже через пару месяцев я буду лежать, обколотый обезболивающими, после чего перейду в финальную фазу. Не слишком приятное зрелище. Я хотел бы уйти до этого. Так поступают слоны. И я.

– Я что-то не понимаю…

Паола подавлена. Но как сказать это по-другому, я так и не придумал.

– Я заказал себе место в больнице Лугано.

– Ты заказал эвтаназию?

– Если быть точным, то я обратился за помощью, чтобы избавиться от страданий.

– И когда ты принял решение?

– Неделю назад.

– А почему ничего не сказал?

– В последнее время как-то не выходит поговорить.

– Ты сумасшедший.

Довольно долгое время мы просто молчим. Потом Паола берет сумочку и уходит.

А я остаюсь.

Остаюсь оплакивать наше былое взаимопонимание.

Из-за этой истории с синьорой Морони я потерял сразу нескольких человек: жену, подругу, любовницу, соратницу, поклонницу – одним словом, всех. И всех в одном лице.

Я потерял мое все.

Паола – мое все. Вот самое точное определение.

Но что я для нее теперь?

Балласт, сосед, предатель, отец ее детей.

Я знаю, что она все еще любит меня, я это чувствую.

И это сила, которая заставляет меня двигаться вперед.

В тетради с портретом Дзоффа написано:

сделать так, чтобы Паола меня простила

– 67

Пока я еду в бассейн, в машине вдруг начинает что-то жужжать. Она пытается вскарабкаться на холм, точно выдохшийся велосипедист в Доломитовых Альпах. Наконец, из-под капота вырывается облако черного дыма, и машина затихает и замирает. Ну и хорошо.

Я тихонько подаю назад, воспользовавшись наклоном, а затем пешком спускаюсь по лесенке, ведущей вниз, к реке. Я направляюсь в мастерскую, где уставший восемнадцатилетний механик заявляет, что мою машину «поедут забирать, когда вернется главный». Я доверчиво оставляю ему ключи и присаживаюсь за столик в соседнем баре. Это тихий уголок в районе Трастевере, я здесь никогда не бывал. Нино, бармен, сразу мне понравился. Неподалеку от главного входа большая стена без единого окна тянется вдоль тротуара, а на ней красуется необычное граффити, придуманное Нино. Стена поделена надвое: на одной стороне красной краской написано «ЛЮБЛЮ», на другой темно-синим цветом провозглашается «НЕНАВИЖУ». Нино хотел создать своего рода «общественный дневник», чтобы все, кто пожелает, записывали в нем то, что им нравится или не нравится. Тут же Нино обозначил несколько правил «заполнения» стены: избегать оскорблений или ругательств, не упоминать футбольные команды и политические партии, на остальное – никаких ограничений. Я заказываю ананасовый сок и иду читать надписи. Стена заполнена всевозможными признаниями всех размеров и цветов, иные подписаны, иные нет.

Обозначу те, что показались мне самыми симпатичными.

В разделе «ЛЮБЛЮ»:

Когда бабушка трет для меня яблоко.

Ренато

Когда Фонци бьет по музыкальному автомату, а тот поет.

Лоренцо

День смерти моей свекрови.

Даниэла

Гром

(без подписи)

Улыбающиеся титьки Марисоли.

Гвидо

Жену Луизу.

Антонелло

Джорджио Габера и Энцо Джанначчи.

Лорис

Потрескивание костра.

К.

Зимнее море.

Энрико

В разделе «НЕНАВИЖУ» моими фаворитами становятся:

Ненавижу Умберто.

Марио

Тех, кто ездит по Риму на джипах и внедорожниках.

Мартина

Всех.

Джанлуиджи

Придурков, что снимаются в «Большом брате».

(без подписи)

Свои ляжки.

Лоредана

Оценки.

Пятый Б

Того, кто спер мой скутер.

Фабио

Своеобразное столкновение мнений, точек зрений на окружающий мир, суждений: иные поверхностные, другие же отражают взвешенный и глубокий взгляд. Кто-то должен сфотографировать эту стену и оставить память о ней для потомства. Через сто лет стена Нино расскажет о сегодняшней Италии куда лучше, чем учебник истории.

Я допиваю сок и пишу на стене:

Люблю: жизнь.

Ненавижу: смерть.

Банально, но так оно и есть.

Оставлю вам две страницы (стены), чтобы вы могли написать о том, что любите и ненавидите. Когда вы через двадцать лет наткнетесь на эту книжку на полке, вы перечтете свои пометки с чувством легкой грусти и, может быть, поймете, что до сих пор любите и ненавидите то же, что и двадцать лет назад.

ЛЮБЛЮ

НЕНАВИЖУ

– 66

Сегодня я преисполнен оптимизма. Стараюсь не думать о смерти.

Само собой, ничего не выходит.

Осталось два месяца. Куча времени. Могло быть и хуже. Вообразите себе, что некая вежливая служба сообщает вам о том, что вы умрете, всего за десять минут до собственно смерти. По смс или с курьером на скутере, который звонит вам в дверь.

– Добрый день, позвольте сообщить вам, что через десять минут вам предстоит умереть!

– Большое спасибо. Черт подери, я как раз поставил вариться пасту. Она будет готова только через тринадцать минут.

– Похоже, вы не успеете ее попробовать. Разве что немного недоваренную, как говорится, «аль денте».

– Дело в том, что я предпочитаю хорошо проваренную пасту. Вы думаете, я успею принять душ?

– А это надолго?

– Ну, кто знает, что может случиться на том свете, хотелось бы все-таки помыться…

– Вы уж меня извините, если я избавлю вас от детских иллюзий, но никакого «того света» не существует, его придумали церковники. Так что наслаждайтесь оставшимися девятью минутами и варите свою пасту.

– Но как же так? Ведь я не воровал, не желал жену ближнего моего, не произносил имя Господа всуе, а теперь… Что, никакой награды?

– Извините, но вы ничего не заслужили.

– То есть как это «извините»? Одним «извините» тут не отделаешься! Я требую возмещения ущерба! Знаете, сколько жен ближних я мог бы соблазнить за эти годы? Сколько раз я мог проявить неуважение к отцу и матери? Есть там у вас офис, куда можно подать жалобу?

– Да, вы можете отправить заказное письмо на адрес компании ООО «Планета Земля», но должен вас предупредить, что мы не успеваем рассмотреть жалобы, поступившие несколько веков назад, так что до вас очередь дойдет году этак в 2200-м…

Пока продолжается этот увлекательный диалог, я засыпаю.

Как я уже сказал, сегодня я преисполнен оптимизма.