Текст книги "Скажи любви «нет»"

Автор книги: Фабио Воло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

С таким грузом переживаний на сердце я еще больше пристрастился к книгам. Я поглощал их, жадно пожирал, среди книжных страниц я искал для себя убежища, где можно было бы укрыться от всех моих проблем. Я стал сторониться окружающего мира, который наносил мне глубокие раны.

12. Она (ей пора сделать свой выбор)

– Ты никогда не задумывался, что у нас в языке наберется, пожалуй, около тысячи слов и выражений для минета и только одно для куннилингуса? – несколько дней назад обронил за работой Никола.

– Нет, честно говоря, никогда… А что, это плохо?

– Я думаю, что по мере эмансипации женщин растет и число его любителей. Хотя у многих мужчин оральный секс по-прежнему вызывает отвращение…

– Но и не все женщины берут в рот.

– Да, но таких очень мало. А знаешь, почему мужчины отказываются это делать? Потому что оральный секс с женщиной превращается для мужчины в своего рода испытание на мужество. Женщине заниматься им проще, чем мужчине. Когда она нас ласкает, наш хобот у нее перед глазами, большой или маленький, толстый или тонкий, твердый или вялый… но он всегда перед ней, как на ладони. Сосиска вся на виду, а котлета нет. Под ней скрывается тайна, темная пещера, сами женщины порой не знают, что там прячется. Ты не забывай, когда мы хотим рассмотреть свой конец, мы берем его в руку, а им, чтобы взглянуть на нее, нужно смотреть в зеркало. Тебе понятно, в чем тут разница? Ты и представить не можешь, сколько женщин не имеют даже самого смутного представления о том, что у них там внизу. И преспокойно живут с этим. Некоторые даже не могут точно сказать, где у них дырочка, из которой они писают. Один мой университетский товарищ спросил у меня: «А как же женщины писают, если пользуются тампонами?» Я называю оральный секс проверкой на мужество, потому что, оказавшись лицом к лицу с этой загадкой, целуя ее, впиваясь в нее своими губами, мы плохо понимаем, куда мы попали. Ты вспомни, мы же не раз слышали, что оттуда может внезапно высунуться рука, схватить нас за язык и вырвать его. А, вдруг, она выпустит жало, и смертельно ужалит нас? Да все что угодно может оттуда выползти.

– Ладно, хватит, с тобой все ясно… в следующий раз, когда я займусь этим, непременно припомню твои слова. Только ты мне всю прелесть момента испортил.

– Да ничего с тобой не случится, живи спокойно. Впрочем, не такой уж ты охотник до котлет, это я чревоугодник, а не ты… хотя, вдруг, и перед тобой тоже высунется какая-нибудь мордашка, подмигнет и спросит: «Ну, как, тебе нравится?»

– Неправда, я тоже с охотой уплетаю котлеты, но аппетит у меня просыпается не со всеми, а только с теми, кто мне по-настоящему нравится, я не такой всеядный, как ты.

– Все верно, но если бы ты знал, как мне это нравится. Я, знаешь ли, подхожу к постели, зажав подушку под мышкой, беру женщину одной рукой, как кролика, за обе щиколотки и задираю ей ноги вверх, а другой рукой подсовываю под зад подушку и делаю то, что положено. Это потрясающе! Это настоящее испытание на мужество, это все равно, что пройти проверку на детекторе лжи.

– При чем здесь детектор лжи?

– А при том. Женщина сразу все чувствует: ты это делаешь потому, что тебе самому приятно, или только потому, что взамен надеешься на минет. Она моментально догадывается, что у тебя двойная цель, и многим женщинам это не нравится, они думают, что им просто втирают очки. Оральный секс, как ничто другое, раскрывает перед женщиной нашу подноготную, говорит ей, что мы за мужчины.

– Кто тебе это сказал? Или ты это изучал по книгам, как это было с менструациями?

– Конечно, я читал специальную литературу. Если мужчина хочет, чтобы его женщина испытала наслаждение, он должен знать, что ему гораздо важнее подарить ей ощущение полного покоя, чем часами ее трахать. Чтобы активизировать центры удовольствия необходимо снять возбуждение, поступающее в головном мозге женщины к миндалине, которая называется амигдала. Для этого женщина должна полностью расслабиться, забыть все свои тревоги и заботы. Еще важно помнить, что ощущение наслаждения возникает при стимуляции клитора, но если стимуляция прерывается, то нервные окончания становятся нечувствительными, клитор как бы отключается. И тогда мужчине уже бессмысленно изводить себя, потому что женщина больше ничего не чувствует. Так что имей это в виду.

– Спасибо, ты меня просветил!

– Но, по-моему, намного интересней выяснить, что люди думают, когда этим занимаются.

– Чем именно?

– Оральным сексом. О чем думает она, лаская тебя, что вертится в твоей голове, когда ты ее целуешь?

– Я с некоторых пор этим больше не занимаюсь, но, вспоминая прошлые подвиги, что-то не могу припомнить, о чем я думал. А тебя что, мучают навязчивые идеи?

– Нет. Иногда я думаю: «Чёрт, как же ее зовут?» В другой раз: «Интересно, смотрит она сейчас на меня?» С Сарой, например, я думаю только о том, что у нее самое вкусное в мире тело. Словно у нее между ног засахаренный персик. Но я обожаю ее всю целиком, у нее нежная, гладкая, светлая кожа. Она у нее так светится, что когда мы дома по ночам играем голыми в прятки, я ее легко нахожу и без света.

– Ты играешь дома голым в прятки?

– Иногда.

– Представляю, как ты голый, потный, пепельно-серый сидишь, скорчившись, в углу комнаты. Боже, какая гнусная сцена!

– Ошибаешься, я нарочно не прячусь. А ее я нахожу по запаху духов, у меня от него голова кругом идет. А еще от упругой груди, длинных ног и кричащей попки. Говорящей, между прочим, на самых разных языках. У нее волосы мягкие, шелковистые. Не как у той телки, с которой я тебя познакомил в прошлом году в спортзале, у той волосы были как леска-восьмерка для крупной рыбы. У нее между ног не пушок, а металлическая сетка для чистки кастрюль! Подумай только, когда она делала депиляцию, то отправляла мне эсэмэску, потому что волосы у нее отрастали так быстро, что в моем распоряжении оставался всего один вечер, когда я не боялся уколоться. В любом случае, к Саре меня тянет не только из-за ее тела. Ты же знаешь, после секса женщины часто просят нас остаться в них, не выходить. Так вот, она единственная, в ком я остаюсь с удовольствием, ей даже не надо меня просить. С остальными же, как только все закончится, я готов сразу забрался хоть в катапульту, только бы оказаться через миг на другом краю города. Позавчера, после нашей близости, у меня слезы навернулись на глаза. Она ничего не заметила, потому что я уткнулся лицом в подушку. А потом произошла какая-то бредятина.

– Что с тобой случилось?

– Она подумала, что я сказал ей: «я тебя люблю».

– Ты ей это сказал?

– Нет, но она думает, что сказал.

– Что значит «думает»? Ты это сказал или нет?

– После того, как я чуть не расплакался и уткнулся лицом в подушку, я растерялся от нахлынувших на меня чувств, мне захотелось встать, выйти из дома, пройтись по улице, подумать. Я повернулся в ее сторону и обнял ее. Мои губы коснулись ее затылка, и я, было, шепнул ей: «Я ловлю себя на мысли…» – но осекся на полуслове. А она ответила мне: «Я тоже». У меня не хватило духа сказать ей: «Послушай, я сказал тебе, что „я ловлю“, а не „I love you“». Так что сейчас она думает, что я ее люблю. Эта несуразица сбила меня с толку. Я в жизни своей никому не говорил «люблю», а вот с ней, получается, что сказал, хотя и не говорил этого. Мне сразу же захотелось сбежать от Сары куда подальше. На другой день мне позвонила Валерия и сказала, что ей надо увидеться со мной. Я подумал, что это Сара послала ее ко мне, чтобы успокоить меня. Решила посеять во мне мысль, будто я свободный человек.

– А какая Валерия? «Эротика и семья»?

– Да, она.

Мы называли Валерию «Эротика и семья», потому что в ней навязчивое желание завести серьезный роман уживалось с презрением к правилам приличия, с сексом в самых немыслимых местах, в самых диких ситуациях. При первой встрече с Николой, она тут же выложила ему, что обожает эротические игры, но это ничуть не мешало ей мечтать о семье. Он в шутку предложил ей потрахаться в сортире IKEA. Это был его очередной дурацкий прикол, с ними он часто обращается к женщинам. Такие шуточки у него вылетают сами собой, причем говорит он их с таким неподражаемо невинным выражением на бесстыжей физиономии, что невольно вызывает смех. Как-то одна девушка в ответ на его сексуальные домогательства сказала ему:

– Я воспитана в старых, строгих правилах, желания у меня сугубо земные, и отрываться от земли я не намерена.

– Тогда приходи на свидание в юбке. Если ты такая приземленная, надень то, что легче стянуть через голову.

Я бы после такой шуточки и разговаривать с ним не стал. Однако через неделю я встретил ее в доме у Николы, причем ноги у нее были отнюдь не на земле.

– Ты хочешь сказать, что переспал с Валерией?

– Когда она стала ко мне приставать, я сразу же отказался, но я тебе говорил, мне надо было почувствовать другую женщину, избавиться от воспоминаний о Саре. И я уступил. Я три раза повторил ей: «лучше не надо», а потом замолчал. Я не сказал ей «да», но и не говорил больше «нет».

– И когда же вы успели?

– Сегодня утром. Она приперлась ко мне в половине седьмого. Она еще вчера меня предупредила, что рано утром зайдет ко мне домой, но я подумал, что она шутит, и просто забыл об этом.

– А разве она не выходит замуж за какого-то бизнесмена, короля железной арматуры?

– Да, сегодня. Поэтому она и заявилась так рано. Мы с ней порезвились, потом она вернулась домой, переоделась, накрасилась и отправилась на свадьбу. Как, по-твоему, это имеют в виду, когда говорят о добрачных половых связях?

Я посмеялся над его остротой, а потом спросил:

– Но, в конце концов, пусть Сара тебя неправильно поняла, но ты-то сам любишь ее или нет?

– Думаю, да. Она мне нравится. Быть может, я даже заведу с ней ребенка. Ты сам о детях больше не думаешь, с тех пор как она ушла от тебя?

– В последнее время думаю.

Из разговоров о детях я помню ее слова, которые она – та, что бросила меня, а через полтора месяца выходит замуж – однажды сказала мне в машине, когда мы в воскресенье возвращались домой после обеда с друзьями. Говорила она очень гладко, словно давно вынашивала в себе эти слова:

– Маленькой я мечтала завести пять детей, мало-помалу, с течением лет, у меня оставалось все меньше шансов родить всех пятерых. Вместо пяти я воображала четверых, потом троих. Сейчас мне уже тридцать шесть лет, и я чувствую, что упускаю последнюю возможность родить двоих, а скоро я потеряю и последнюю оставшуюся у меня надежду.

Я хочу стать матерью.

Трудно найти мужчину, достойного роли отца… не скрою, для меня это ты. Но природа создала нас по-разному, и хотя мы примерно одного и того же возраста, ты сможешь иметь детей еще и через много лет. Достаточно найти женщину помоложе. Мои же двери вот-вот захлопнутся. Поэтому во мне растет тревога и тоска, я старательно прячу ее от тебя, потому что иначе ты еще больше отдалишься от меня, но сегодня, я думаю, силы мои уже на исходе. Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, но сейчас любовь к тебе стала для меня непомерной ношей. Ты затребовал от меня слишком высокую цену. Не думай, что для меня все так просто, что расставшись с тобой, я решу все свои проблемы. У меня осталось мало шансов найти за короткое время другого мужчину, полюбить его и решиться родить ему ребенка. Прежде всего потому, что ты не выходишь у меня из головы. Но, по крайней мере, я буду знать, что сделала эту попытку. Я и так уже давно злюсь на себя за упущенное время, за то, что чувствую себя жалкой старой девой, озирающейся по сторонам в поисках мужчины. Я никогда не думала, что мне в жизни придется пережить такое…

Пока она говорила, я по дороге все порывался выскочить из машины. К счастью, она попросила меня отвезти ее к подруге, ей не хотелось возвращаться домой вместе со мной. Мне после этого сразу стало легче. Когда поздно вечером она вошла в дом, я сделал вид, что уже сплю.

13. Совсем один в целом мире

Как-то раз Роберто вернулся домой во Флоренцию после короткой поездки и сказал мне по секрету, что влюбился в Марию, девушку, с которой он случайно познакомился в Барселоне. Через три дня она приехала к нему в гости. Через месяц после того, как она уехала на родину, Роберто сказал мне, что решил перебраться в Барселону, чтобы жить с ней.

– Я хочу, чтобы у меня была семья и много детей, и детей я хочу от нее. Мне кажется, что я стою, перед открытыми дверями, которые вот-вот закроются, и если я не успею проскочить в них, то упущу свою птицу счастья. Я люблю ее.

– Ну, если твое счастье в ней, то она и через год будет такой же, разве не так?

– Я думаю, что нет, не так. Понимаешь, в жизни так все устроено, что нам дается только один миг на то, чтобы войти или выйти. И я чувствую, что сейчас пришло то самое время.

– Значит, ты уезжаешь в Барселону не на время, а останешься там навсегда?

– Не знаю, может быть, у нас ничего и не выйдет, но, будь что будет, я должен рискнуть. Сделаю то, что мне подсказывает сердце.

Роберто взял с собой три больших чемодана, остальные свои вещи он раздал друзьям. Мне он оставил диски и книги.

Теперь, когда я остался без Лючии, без Роберто и запутался в себе самом, мне стало совсем гадко. Поужинав, я сразу же уходил к себе в комнату. Валялся на кровати, уставившись в потолок, в надежде отыскать там хоть какое-то решение. Потом надевал наушники, слушал музыку, в основном Pink Floyd.

Самым главным для меня в тот момент стал поиск возможностей подзаработать немного денег и помочь своей семье. Я мог по вечерам работать в каком-нибудь другом баре или на дискотеке, мог устроиться официантом в пиццерию, но тогда бы мне пришлось работать дни и ночи напролет, а заработанных денег вряд ли бы хватило, чтобы изменить наше положение. Денег я получал бы слишком мало, а требовалось их мне слишком много. О приработке Валерио я даже и слышать не хотел. Тот приходил домой к одному синьору, который платил ему двести тысяч лир. Взамен он должен был только приспустить брюки и дать ему отсосать. С Карло мы как-то надумали выпускать майки с клёвыми надписями и смешными рисунками. Но в итоге у нас ничего не выгорело, потому что мы не нашли денег на запуск производства.

Все проблемы нашей семьи были, безусловно, связаны с тем, что у моего отца начисто отсутствовали какие-либо задатки коммерсанта. Он был не из той породы негоциантов, которые умеют убедить или заставить других людей покупать их товар. Бар, конечно, не предоставлял ему уйму всяких возможностей, но если уж человек рожден для торговли, то он всегда сам во всем разберется и найдет верный способ продать свой товар. Мясник в мясной лавке в нашем доме установил, например, на своем прилавке красную подсветку, от этого мясо выглядит более ярким. Кажется, что пустяк, а срабатывает. Часто он ловит своих клиентов на старую уловку: «Нет, это мясо я вам не продам». Зашедшему в лавку покупателю, после того как тот выбрал себе какой-нибудь кусок мяса, надо время от времени, иногда достаточно и одного раза, говорить: «Нет, извините, но я никак не могу продать вам этот кусок. Мне жаль, но это мясо не того качества. У меня просто рука не поднимется отпустить его вам. Лучше возьмите соседний кусок».

С той же минуты у него появился еще один постоянный покупатель, потому что между ними только что установились доверительные отношения. Потом в лавку зайдет другой покупатель, и мясник, возможно, и ему скажет то же самое и, вполне вероятно, даже посоветует взять тот кусок мяса, от которого только что отговорил предыдущего клиента. «Мой мясник откладывает для меня лучшие куски мяса…» – думают покупатели такого продавца.

Для того чтобы работать продавцом, нужно иметь не только товар, но и талант. Есть люди, способные всучить вам все что угодно. Мой отец не такой, он помешан на честности. Точно так же люди, одержимые верностью, готовы в зародыше задушить свою новую привязанность.

Он помешан не только на честности, но и на том, что мои родители называют «проявлением внимания и уважения к людям». Я вряд ли сумею, ничего не упустив, перечислить все жизненные обстоятельства, при которых мои родители употребляют это выражение. Например, несмотря на то, что мы по уши завязли в долгах, нередко случалось, что многие наши посетители не расплачивались наличными, а просили записать их заказ в счет долга. Некоторые не платили месяцами, и их долги вырастали до внушительных размеров.

– Мама, давай скажем ему, что пора бы заплатить…

Так вот, они не решались спросить деньги даже у своих должников. Так уж они были устроены: даже когда им позарез были нужны деньги, они стеснялись их спрашивать. Они проявляли «внимание и уважение».

Мои родители люди скромные. Живут по принципу: «никого не хотим беспокоить», «никому не хотим досаждать».

Когда я был маленьким, они предупреждали меня, чтобы я не возил стульями по полу, потому что не хотели беспокоить жильцов из нижней квартиры. И конечно же не жаловались на наших соседей сверху, которые по отношению к нам не проявляли подобного внимания. Даже включая телевизор, надо было убрать громкость, особенно летом, когда открывали окна.

Однажды я смотрел мультфильм «Алиса в Стране Чудес». В мультике был эпизод, когда Алиса сделалась большой и ее голова оказалась над крышей, а руки высунулись из окошек. Увидев эту картинку, я понял, что и сам нахожусь в таком же положении. Наш дом стал слишком тесен для меня, я чувствовал, что мне он уже не впору. Я должен был уйти из дома и последовать за своим Белым кроликом. Я устал от того, что видел, чувствовал, переживал, устал от своей работы, от бесконечных унижений, устал слышать все время одни и те же разговоры, наскучившие обещания светлого будущего, я устал от всего. Я устал скрываться ото всех и замыкаться в своей комнате, словно я забивался в угол и кричал оттуда: «Я же сижу тихо, никому не мешаю, ничего не прошу, ну, так оставьте меня в покое, не трогайте меня!» Мне надоела моя кровать с ее изголовьем из пластика, залепленным наклейками, я устал от ломающихся жалюзи, от потрескавшейся плитки в ванной, от катушек со скотчем, мотков веревок, подпорок, гвоздей. Мне надоела жизнь, в которой надо вечно что-то латать и штопать. К тому же я устал пялиться в потолок и не находить там ответов на свои вопросы, отчаялся отыскать стрелку запасного выхода, хоть какую-нибудь альтернативу. Я устал от своего бессилия. Мне надоело быть брюзгой.

Я чувствовал, что задыхаюсь, и мечтал высвободиться из этих цепей. Я ждал избавления для себя, для матери, для отца. Я грезил о более достойном будущем, порой мне хотелось хоть как-то изменить свою жизнь. В детстве я прыскал со смеху, подглядывая за отцом, когда он засыпал за столом, теперь же это наводило на меня ужас, я понимал, что передо мной мое будущее, которое непременно коснется и меня. Меня пугала одна только мысль о такой жизни, я страшился грядущей череды однообразных дней. В жизни я всегда чувствовал себя как-то неуютно, словно ходил в мокрой одежде. Ощущение было точь-в-точь такое, какое испытываешь, когда выходишь из воды в прилипающих к телу рубашке и брюках. Я решил принять вызов, перевернуть свою жизнь, найти новую работу и уйти из бара.

Я не понимал в чем смысл жизни, зато понял, что только сама жизнь может предоставить мне шанс найти его.

Я часами размышлял и обдумывал. Я даже на время забросил книги, потому что они мешали мне сосредоточиться, я чувствовал, что должен действовать, что знания, почерпнутые из книг, должны вылиться в действия, в смелые поступки. Иногда, правда, мне начинало казаться, что я слишком самонадеян: кто я такой, чтобы порываться жить иначе, чем мои родители или кое-кто из моих друзей? Может быть, я просто мальчишка, не умеющий довольствоваться тем, что имеет, обыкновенный избалованный ребенок? В этот период находилось немало желающих остановить мой порыв ко всему неординарному, и среди них, прежде всего, был мой отец, считавший, что я забиваю себе голову всякой ерундой.

В то время в моей памяти часто воскресали образы героев из прочитанных ранее книг.

Я вспоминал Златоуста [1]1
  Герой романа Германа Гессе «Нарцисс и Златоуст».


[Закрыть]: его судьба тоже, в какой-то мере, была заранее предначертана, но он отринул ее и сбежал, чтобы следовать зову своей природы.

Я возвращался к образу Улисса из «Ада» Данте, ведь он не отказался от страстного желания изведать дальний мир и населяющих его людей ради своей привязанности к семье. Я думал о капитане Ахаве из «Моби Дика», который своим примером воодушевлял меня постоянно идти до конца и никогда не сворачивать от намеченной цели. Этот герой преподал мне один из самых главных уроков в жизни: всегда ставить перед собой благородную цель и бесстрашно идти навстречу опасности. Я размышлял и о примере экстремального выбора, сделанного героем романа «Барон на дереве» [2]2
  Роман Итало Кальвино «Барон на дереве».


[Закрыть], который идеально подходил для тех, кто, как и я, перестал узнавать себя в навязанном ему образе жизни. Я перечитывал некоторые из этих книг и искал в них ответы на свои вопросы.

Я люблю читать книги, чтение захватывает меня, но, когда я перечитываю уже прочитанное, я испытываю еще более сильные переживания. Меня больше не интересует, чем закончится книга, потому что сюжет мне уже известен. Я погружаюсь в воображаемый мир, возникающий в моей голове, когда я перелистываю книжные страницы. Я прислушиваюсь к себе, чтобы понять, как меняется мое восприятие книги, и, прежде всего, могу ли я снова принять и впитать в себя образы, встающие передо мной. Когда мы читаем книгу, которая нас увлекает, она, в какой-то мере, меняет нас самих, когда же мы ее перечитываем, то мы уже изменяем свое отношение к ней.

Я помню, что в те дни, а я тогда воспринял это, как знак судьбы, мне на глаза попалась фраза из повести Джозефа Конрада «Теневая черта», которая, как мне казалось, была написана нарочно для меня. Я эту фразу даже подчеркнул: «Закрываешь за собой калитку отрочества, и входишь в волшебный сад. Даже тени в нем светятся ожиданием. За каждым поворотом тропинки скрываются свои соблазны». Потом я взял в руки книжку Роберта Пирсига «Дзен и искусство ухода за мотоциклом». Именно эта книга научила меня тому, что нет в мире ничего более революционного, чем тщательно и добротно делать то, что ты делаешь.

Образы героев, отдельные сюжеты, отрывки, найденные в книгах, становятся переправой, которая позволяет тебе перебраться туда, куда ты хочешь попасть, из того места, где ты сейчас находишься. Книги почти всегда оказываются мостом, перекинутым от твоего старого «я» к твоему новому «я», которое тебе еще предстоит обрести в будущем.

Однажды Карло предложил мне работу у своего дяди. Он сам в свободное от занятий время изредка подрабатывал у него. По иронии судьбы, мне предложили работу по взысканию долгов. По поручению различных фирм я должен был ходить по адресам и взыскивать долги.

Я согласился, хотя ума приложить не мог, как сообщить отцу о своем решении. Повел я себя тогда решительно и резко, я даже не предупредил его, мое решение застало его врасплох, просто утром в понедельник я не пришел в бар. Потом уже мама объяснила отцу, почему меня нет в баре.

Я себе этого так никогда и не простил. Пусть я заранее знал, что отец меня не поймет, но во всяком случае я должен был накануне поговорить с ним. Мой поступок только создал в доме напряженную обстановку, с тех пор наши отношения с ним изменились. С того дня я стал для отца тем, в кого боялся превратиться – предателем.

Утром я уходил из дома и завтракал в соседнем баре. Я помню, словно это было вчера, как в то первое утро я вышел из подъезда нашего дома. Я на секунду замер, услышав за спиной стук захлопнувшейся двери. Звук был сухой и четкий, он навсегда закрыл для меня дорогу назад. Я уже вырвался на волю.

Дул теплый ветер, порывы ветра обдавали меня приятной теплой волной. Она ласково обвеивала мое лицо, я с удовольствием подставлял его ветру, но никак не мог расслабиться. Мне все казалось, что я этого не заслуживаю. Рана была слишком глубокой. Я был предателем, эгоистом, трусом, тайком удравшим из дома. Я повернулся спиной к своей семье. Прежде всего, я наплевал на своего отца. И вскоре он без лишних слов сказал мне: «Ты сбежал с корабля».

Дома, по вечерам, я сидел, почти не раскрывая рта. Мама спрашивала, как у меня идут дела на новой работе, но я смущался рассказывать о ней в присутствии отца, который вовсе перестал со мной разговаривать. Вначале между нами прервались разговоры, затем мы прекратили обмениваться отрывочными фразами, потом словами… Мы уже не могли с ним объясниться, выяснить, в чем дело. Иногда у меня вырывались отдельные замечания, и я догадывался, что он может неверно истолковать их, но если бы я попытался объяснить ему, что я имел в виду, то он бы наверняка меня неправильно понял. Мы стали с предубеждением относиться друг к другу, и это еще больше отдаляло нас. Возможно, чтобы хоть как-то восстановить наши отношения, было бы иногда достаточно сказать: «Все не так, как ты думаешь, я, наверное, неточно выразился…», но мы молчали, и все оставалось по-прежнему. Никто из нас не должен был разрешать себе на свой лад истолковывать наше молчание. Но мы этого не сделали, и наше взаимное отдаление росло с каждым днем.

Новую работу я нашел в агентстве, которое занималось возвратом кредитов. Когда я в первый раз пришел в агентство и попытался выяснить для себя, что я должен там делать, я сразу же спросил: «Я должен буду ходить по квартирам и драться с должниками?» К счастью, мне ответили «нет». Но, все равно, казалось странным, что после долгих лет борьбы с семейными долгами я оказался на этой работе. Свой рабочий день я проводил за телефонными разговорами с неплательщиками, которые должны были вернуть деньги различным нашим клиентам, старался разобраться, чем вызвана задержка с погашением долга: с отсутствием у должника денежных средств или с ошибкой при доставке, с поставкой некачественного товара. В большинстве случаев я выслушивал отговорки, за которыми пряталось желание отложить на максимально возможный срок время погашения долгов. Таких людей я чуял на расстоянии, я сразу же распознавал их по запаху – кто лучше меня, мог их понять? Я помогал им, как мог.

Все то, от чего я пытался бежать, постоянно снова вставало передо мною, это казалось законом возмездия: око за око, зуб за зуб. Мое прошлое не развеялось как дым, меня снова обступили навязчивые фантомы.

Каждый раз, когда я приходил к должникам за деньгами, передо мной вставал образ моего отца. Я был вежлив с этими людьми и, как мог, помогал им. Однажды я постучался в квартиру в полуподвальном этаже, дверь мне открыла синьора, которая жила одна с дочерью. Она пропустила меня в дом.

– Пожалуйста, проходите, вы позволите предложить вам чашку кофе или стакан воды? К сожалению, ничего другого у меня нет.

– Спасибо, не беспокойтесь.

– Вы не стесняйтесь, я кофе для себя готовила, так что, если хотите…

– Ну, если вы его уже сварили, то я, пожалуй, выпью чашку вместе с вами. Спасибо.

Она налила мне в чашку кофе, спросила, сколько сахара положить. Ее дочь молча сидела на диване и смотрела на меня. Выглядела она девочкой лет пятнадцати с бесцветной внешностью, хотя черты лица у нее были правильные, даже красивые. Это выражение лица было мне давно знакомо, у меня самого был такой же вид, когда к нам в бар приходили описывать имущество.

Стыдно признаваться в своей бедности, но я в тот день, наверное, стыдился больше, чем они. Я помешивал ложечкой в чашке с кофе, а синьора заверяла меня, что готова выплачивать долг небольшими частями, просила не беспокоиться, потому что они люди порядочные. Она уверяла, что ее дочь уже нашла для себя работу в пиццерии, хотя сделать это было совсем непросто, принимая во внимание ее возраст. Краска стыда заливала мне лицо, мне было тошно вести этот разговор, я чувствовал себя виноватым, я бы с удовольствием отвел этих женщин к себе домой, если бы мог себе это позволить. Я испытывал настоящую боль, выслушивая ее объяснения.

Когда мы с синьорой заговорили о сроках частичного погашения долга, я неожиданно запнулся. Я отвел глаза в сторону, мой взгляд наткнулся на сырое пятно на стене, точно такое же, как у нас на кухне, и после минутного колебания я сказал ей:

– Синьора, с этой минуты вы больше ничего не должны. И о будущем вам не надо беспокоиться, я к вам больше не приду. Никто к вам больше не придет.

– Неужели так может быть?

– Да, может. Вам не надо больше беспокоиться. Синьора не поверила своим ушам, чтобы убедиться в том, что она все правильно поняла, она переспросила меня еще раза четыре. Я ее уверил, что все в порядке, и еще раз повторил, что ей ни о чем не надо беспокоиться. Она принялась благодарить меня, со слезами на глазах сжала мои руки. Потом обернулась к дочери:

– Благодари молодого синьора, скажи ему спасибо. – А затем добавила, обращаясь ко мне: – Вы просто ангел!

Я в то время еще плохо умел владеть своими чувствами. Мои отношения с людьми уже определялись моими профессиональными обязанностями. Они оставляли слишком мало места для настоящих человеческих взаимоотношений, поэтому, когда я попадал в похожие ситуации, я оказывался совершенно неготовым к ним, становился слишком впечатлительным, уступчивым. Мне было не по себе. Меня подташнивало, когда я вышел из этой подвальной квартиры. Я закрылся в машине и расплакался, и долго не мог успокоиться. Я плакал навзрыд, меня всего трясло.

Вернувшись в офис, я закрыл дело синьоры по графе: убытки по кредитам. Я составил для банка краткую докладную записку, в которой указал, что считаю возврат кредита неосуществимым в связи с невозможностью установить место пребывания должника. У банка подобные дела не вызывали большого беспокойства, такие суммы они без особого ущерба для баланса списывали как потери да еще и получали возможность увести их от налогообложения.

Мне случалось поступать так еще несколько раз, но я не всегда мог пойти на это.

Когда мне удавалось провернуть подобные операции, люди с благодарностью заглядывали мне в глаза, а я при этом испытывал прилив сил и в то же время чувство стыда. Часто они просили меня остаться поужинать с ними. Пытались всунуть мне в руки колбасу, сыр, бутылку вина. Со временем мне не раз пришлось побывать в таких ситуациях, но я так и не сумел к ним привыкнуть. Мне все было противно. Я сам себе был противен. Я начал ненавидеть свою работу, в конце концов мне стало казаться, что я нарочно выбрал ее себе в наказание. Я ходил на работу и получал зарплату, чтобы причинять себе боль.

Должен признаться, что моя первая попытка добиться независимости оказалась довольно печальной. Я сам себя раздражал, даже ненавидел, никто из моих друзей не догадывался, до чего мне тогда было пакостно. Я об этом никогда не говорил, в этом не было никакого проку. Никому не дано разделить одиночество другого человека.