Текст книги "Мой (не) бывший свекор. Наследие Дракона (СИ)"

Автор книги: Эйприл Лав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

– Вы упрямы, как тысяча демонов, Аделина, – хрипло произнес он. В его глазах не было злости, только темное, затягивающее как омут пламя. – Вы могли пострадать.

– Я привыкла справляться сама, – мой голос предательски дрогнул. Я смотрела на его губы, осознавая, что стою непозволительно близко, но не могла заставить себя отстраниться.

– Я знаю, – он не убрал руку. Его большой палец едва ощутимо погладил мою скулу. – Но иногда позволять кому-то помочь – это не проявление слабости.

Воздух между нами стал таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. В этот момент я не видела в нем ни лорда-дракона, ни свекра. Я видела мужчину, который бросился в бурю, чтобы защитить меня. Мужчину, рядом с которым я впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности.

Он чуть склонил голову, его взгляд метнулся к моим губам. Я затаила дыхание, чувствуя, как внутри все сжимается от сладкого, пугающего предвкушения.

Но Эмерик был не юнцом, идущим на поводу у инстинктов. Он тяжело сглотнул, усилием воли закрыл глаза и отступил на шаг, разрывая это наваждение.

– Идемте в дом, – его голос снова стал ровным и сдержанным, хотя я видела, чего ему стоил этот контроль. – Вы продрогли, миледи. Вам нужно в тепло.

Обратный путь до крыльца мы преодолели почти вслепую, продираясь сквозь стену дождя. Эмерик шел на полшага позади, властно положив тяжелую ладонь мне на талию. Он не просто поддерживал меня – он физически заслонял меня своим телом от самых яростных порывов ветра, буквально направляя каждый мой шаг.

В холле нас встретили перепуганные слуги. И здесь, в суете и полумраке, я воочию увидела, почему лорда Эмерика боялись и уважали во всей столице. Ему не нужно было повышать голос или кричать, как это делал Рейнард, чтобы добиться повиновения.

– Горячую ванну для леди, немедленно, – жестко, не терпящим возражений тоном бросил он, едва за нами закрылась дверь. Его глубокий баритон мгновенно подавил панику среди прислуги. – Заварите согревающий отвар. И растопите камины в ее покоях и малой гостиной. Живее.

Слуги бросились врассыпную, подчиняясь этой первобытной, спокойной властности.

– Я сама могу отдавать приказы в своем доме, милорд, – попыталась возмутиться я, стуча зубами от холода. Мои пальцы, вцепившиеся в мокрый плащ, дрожали.

Эмерик медленно повернулся ко мне. С его волос капала вода, темная куртка потемнела от влаги, но он выглядел не жалким, а пугающе монументальным.

– Вы стоите в луже, Аделина, и дрожите так, что едва держитесь на ногах, – ровно произнес он, делая ко мне шаг. Его глаза потемнели, в них скользнула жесткая, собственническая нотка. – Идите наверх. Примите ванну. И пока вы не согреетесь, я не желаю слышать ни слова о вашей независимости. Это приказ, миледи.

Я открыла было рот, чтобы выдать колкий ответ, но под его тяжелым, непреклонным взглядом слова застряли в горле. В его властности не было попытки унизить меня или самоутвердиться. Это была концентрированная, абсолютная забота, облеченная в форму приказа. Драконий инстинкт защищать то, что он считает важным.

Молча кивнув, я развернулась и пошла к лестнице, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину до самой верхней ступеньки.

Горячая вода сняла напряжение с мышц, но не смогла унять странную дрожь внутри. Прикосновение его грубых пальцев к моей щеке все еще горело в памяти. Я злилась на себя за эту реакцию, за то, как быстро мое тело откликнулось на близость сильного мужчины. Но еще больше меня пугала та легкость, с которой я готова была подчиниться его приказам.

Тщательно вытершись, я надела одно из своих самых просторных шерстяных платьев цвета темного мха. Плотная ткань надежно скрывала мою уже слегка изменившуюся фигуру, а высокая талия не стесняла живот. Я придирчиво осмотрела себя в зеркало: бледная кожа, убранные в строгую косу волосы. Никаких следов слабости.

Я спустилась в малую гостиную только через час.

Эмерик уже был там. Он успел переодеться в сухую рубашку и темные брюки и теперь сидел в моем любимом кресле у камина. В одной руке он держал стакан с янтарной жидкостью, а его взгляд был устремлен на пляшущее пламя. Когда я вошла, он поднялся – плавное, полное скрытой силы движение.

– Сядьте, Аделина, – он указал на кресло напротив. Это снова прозвучало не как приглашение, а как факт, с которым не спорят.

Я не стала сопротивляться – тянущая боль в пояснице давала о себе знать. Опустившись на мягкие подушки, я притянула к себе чашку с горячим отваром, которую кто-то из слуг заботливо оставил на столике.

Эмерик сел обратно, но теперь его внимание было полностью приковано ко мне. Его взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по моему лицу, по шее, скрытой глухим воротом платья, и ниже, задерживаясь на складках ткани. Я инстинктивно напряглась, вцепившись обеими руками в теплую чашку, молясь, чтобы он ничего не заметил.

– Вы поступили безрассудно, бросившись в конюшню, – нарушил он тишину. Его тон был низким, вкрадчивым, но за ним чувствовалась сталь.

– Я должна была защитить лошадей. Конюх не справлялся, а остальные были заняты домом.

– Вы могли погибнуть, – Эмерик чуть подался вперед, поставив свой стакан на стол с такой силой, что стекло звякнуло. В его глазах вспыхнул контролируемый гнев. – Тяжелая дубовая ставня, сорванная ветром, сломала бы вам кости, как сухие ветки. Вы хоть понимаете это?

– Я привыкла брать ответственность за то, что мне принадлежит, лорд Эмерик, – вздернула я подбородок, не желая уступать под его давлением. – Вы сами сказали, что я хозяйка этого места.

– Хозяйка не должна жертвовать собой ради конюшни, – отчеканил он, и его голос наполнился рокочущими, вибрирующими нотками, от которых по моей коже побежали мурашки. – Запомните это, Аделина. Пока я нахожусь на этих землях, вам не нужно бороться со стихией. Вы больше не должны тащить все на себе.

Я сглотнула, не в силах отвести от него взгляд. Властность, с которой он это произнес, обезоруживала. Он словно невидимой стеной отгораживал меня от всего мира, заявляя на меня свои права – не юридические, а первобытные, мужские.

– Почему вам так важно контролировать то, что я делаю? – тихо спросила я, и мой голос прозвучал почти надломленно. – Я не ваша ответственность. Я больше не принадлежу к вашей семье. Ваш сын ясно дал это понять.

Эмерик на мгновение прикрыл глаза, его челюсти сжались. Когда он снова посмотрел на меня, гнев ушел, уступив место чему-то гораздо более глубокому и опасному.

– Мой сын – идиот, который не разглядел алмаз, потому что привык к стекляшкам, – глухо ответил он. – А что касается меня... Вы ошибаетесь, Аделина, если думаете, что я делаю это из-за контракта о браке или долга чести.

Он не договорил, оставив фразу висеть в воздухе, густом от невысказанных слов. Но то, как он смотрел на меня в этот момент, сказало больше любых признаний.

Его слова повисли в густом, напоенном запахом трав и дыма воздухе. Я смотрела в его потемневшие глаза, чувствуя, как сердце сбивается с ритма. В этом признании не было романтической нежности – в нем была тяжелая, неотвратимая правда взрослого мужчины, который знает, чего хочет. И от этого становилось еще страшнее.

Я хотела ответить. Хотела сказать, что мне не нужна его защита, что я справлюсь сама, как справлялась все эти месяцы. Я даже сделала глубокий вдох, чтобы произнести это вслух...

Но слова так и не сорвались с губ.

Вместо этого комната внезапно накренилась. Воздух в легких будто превратился в раскаленный свинец, а низ живота скрутило резкой, тянущей болью – отголоском того безумного напряжения в конюшне и ледяного дождя.

Я судорожно выдохнула, пытаясь ухватиться за подлокотник. Фарфоровая чашка выскользнула из моих ослабевших пальцев и с жалобным звоном разлетелась вдребезги о каменную плиту у камина, расплескав горячий отвар.

– Аделина!

Эмерик оказался рядом быстрее, чем я успела осознать, что падаю. Его движения были неуловимо быстрыми, звериными. Сильные руки подхватили меня, не дав сползти с кресла. Одна его ладонь легла мне на спину, жестко фиксируя, а вторая обхватила ледяные пальцы.

– Тише, дыши, – приказал он, и его баритон, лишенный спокойствия, резанул по ушам. – Оуэн! Лекаря, живо!

– Не надо... лекаря, – прошептала я, чувствуя, как на лбу выступает холодная испарина. Я попыталась отстраниться, но его хватка была железной. – Просто... просто усталость. Отпустите.

– Прекрати упрямиться хотя бы сейчас, – рыкнул он, склоняясь надо мной. Его лицо оказалось в непозволительной близости, черты заострились от тревоги.

Желая привести меня в чувство, Эмерик сделал то, что инстинктивно делает любой сильный маг – он пустил по моим венам крошечный, согревающий импульс своей магии, чтобы стабилизировать мое состояние.

И это стало моей роковой ошибкой.

Его магия, горячая и мощная, скользнула в мое тело – и тут же столкнулась с другой магией. С крошечной, но уже отчетливой искрой драконьей крови, которая пульсировала внутри меня, защищаясь.

Эмерик замер, словно пораженный молнией.

Воздух в гостиной мгновенно стал тяжелым, потрескивающим от напряжения. Я видела, как расширились его зрачки, почти полностью поглотив серую радужку. Его рука, поддерживающая меня за талию, дрогнула и медленно, неумолимо скользнула вперед, на мой живот. Туда, где под плотными складками шерстяной ткани скрывалась неопровержимая правда. Его длинные пальцы легли на округлость, которую я так тщательно прятала, и замерли.

Время остановилось. Только шум бури за окном и бешеный стук моего собственного сердца.

– Что это? – его голос упал до зловещего, вибрирующего шепота, от которого задрожали стекла в окнах. В нем смешались абсолютный шок и зарождающаяся буря.

– Ничего, – я в панике вцепилась в его запястье, пытаясь оттолкнуть его руку, но с таким же успехом могла бы пытаться сдвинуть гранитную скалу. – Уберите руки, милорд!

– Ты носишь ребенка, – это был не вопрос. Констатация факта. Эмерик поднял на меня взгляд, в котором сейчас бушевал настоящий, первобытный шторм. – Ребенка с драконьей кровью.

– Нет! – отчаяние придало мне сил. Я оттолкнула его в грудь, вжимаясь в спинку кресла и инстинктивно закрывая живот руками. Слезы паники обожгли глаза. – Он только мой! Вы не заберете его! Вы не отдадите его Рейнарду, слышите?! Я лучше умру, чем позволю вашему сыну растить моего ребенка!

Я ожидала, что он начнет кричать. Ожидала, что он скажет о правах рода, о том, что наследник принадлежит семье.

Но Эмерик не сделал ничего из этого.

Его лицо исказила такая яростная, темная ненависть, что я невольно вздрогнула. Но эта ненависть была направлена не на меня.

– Этот ублюдок... – процедил он сквозь стиснутые зубы. От его фигуры начала расходиться волна ощутимого, обжигающего жара. – Он вышвырнул тебя в пустоши. В разрушенный дом. Зная...

– Он не знает! – выкрикнула я, перебивая его. – Никто не знает! И вы тоже промолчите, если в вас есть хоть капля чести!

Эмерик тяжело, прерывисто выдохнул, пытаясь взять под контроль рвущегося наружу зверя. Он навис надо мной, опираясь руками о подлокотники моего кресла, заключая меня в клетку из своего тела. В его глазах полыхало собственническое, хищное пламя.

– Честь? – рокочуще переспросил он, глядя мне прямо в глаза. Его голос вибрировал от сдерживаемой мощи. – Мой сын потерял право называться мужчиной и отцом в тот день, когда отправил тебя сюда на верную смерть. Рейнард никогда не узнает об этом ребенке.

Я замерла, не веря своим ушам. Дыхание перехватило.

– Вы... вы не расскажете ему? – недоверчиво прошептала я.

Эмерик медленно поднял руку и властно, но неожиданно бережно стер большим пальцем слезинку, сорвавшуюся с моих ресниц.

– Я не отдам ни тебя, ни этого ребенка Рейнарду, Аделина, – жестко, с пугающей убежденностью произнес он, и каждое его слово впечатывалось в мое сознание. – С этой минуты вы находитесь под моей личной защитой. И если мой сын или кто-либо другой попытается к вам прикоснуться, я лично сожгу его дотла.

Слова лорда Эмерика прозвучали не как пустая клятва, а как нерушимый, высеченный в камне закон. Я смотрела в его глаза, пытаясь найти в них хоть каплю лжи, скрытого мотива или привычной драконьей надменности. Но там была лишь стальная решимость и... облегчение? Словно невидимая стена, стоявшая между нами, наконец рухнула, позволив ему действовать открыто.

Прежде чем я успела что-то сказать, он плавно выпрямился, подхватил меня на руки – так легко, будто я ничего не весила, – и понес вверх по лестнице.

– Я могу идти сама, – слабо возмутилась я, хотя моя голова безвольно упала ему на плечо. От него исходило невероятное, ровное тепло, успокаивающее пульсирующую боль в пояснице.

– Можете. Но не будете, – коротко отозвался он.

Он донес меня до спальни, бережно опустил на кровать и лично проследил, чтобы служанка принесла самые теплые одеяла. В ту ночь Эмерик не ушел. Он сидел в кресле у окна до самого рассвета, охраняя мой сон, как цепной пес. Каждый раз, когда я приоткрывала глаза в полудреме, я видела его темный силуэт. И, к своему собственному удивлению, не чувствовала ни страха, ни возмущения. Только глубокий, давно забытый покой.

Спустя два дня после той бури я с удивлением наблюдала из окна, как Эмерик передает запечатанное сургучом письмо гонцу, и тот спешно покидает внутренний двор, направляясь к тракту. Лорд-дракон не уехал. Он остался в Северных пустошах.

Его властность никуда не исчезла, но теперь я ощущала ее совершенно иначе.

Это началось с мелочей. В тот вечер я засиделась в кабинете управляющего. Цифры в амбарной книге расплывались перед глазами, поясницу нещадно ломило, но я упрямо макала перо в чернильницу, пытаясь свести баланс за месяц.

Дверь открылась без стука. Я даже не вздрогнула, уже привыкнув к его тяжелым, размеренным шагам.

Эмерик молча подошел к столу и встал у меня за спиной. Я хотела сказать, что мне нужно еще минут десять, но не успела. Его большая горячая ладонь легла поверх моей руки, мягко, но непреклонно разжимая мои онемевшие пальцы. Он забрал перо, аккуратно опустил его в чернильницу, а второй рукой с глухим стуком захлопнул тяжелый гроссбух.

– Время отдыха, Аделина, – ровно произнес он.

Я вскинула голову, готовясь возмутиться. – Но я не закончила со счетами за лес... – Лес никуда не убежит до утра. А вы сейчас упадете лицом на эти самые счета.

В его голосе звучала сталь, но когда он подал мне руку, помогая подняться с жесткого стула, его движения были поразительно бережными. Раньше я бы вспылила. Теперь же – лишь устало выдохнула и, проигнорировав протянутую ладонь, сама пошла к выходу. Эмерик не стал настаивать, просто проводил меня в малую гостиную, где уже, как по волшебству, был накрыт стол.

На следующий день за ужином кухарка Марта с гордостью внесла в столовую блюдо с запеченным фазаном. От тяжелого запаха жареного мяса и чеснока мой желудок мгновенно скрутило. Я побледнела, судорожно прижав к губам салфетку, и отвернулась, пытаясь справиться с дурнотой.

Эмерик, сидевший во главе стола, отложил приборы. Его грозовой взгляд метнулся ко мне, затем к блюду.

– Унеси это, – резко приказал он служанке. – Немедленно.

– Но милорд, – растерялась Марта, – это же ваш любимый... – Я сказал, унеси. И открой окна.

Больше жареное мясо на нашем столе не появлялось. Зато на следующий вечер Оуэн внес в столовую корзину с отборными, налитыми соком южными персиками и свежей зеленью. Для Северных пустошей поздней осенью это было немыслимо – портальная доставка стоила баснословных денег. Но Эмерик даже не упомянул об этом. Он просто придвинул ко мне тарелку с легким куриным бульоном и молча наблюдал, как ко мне возвращается цвет лица.

Эта его постоянная, немая опека ломала мои внутренние барьеры надежнее любых клятв.

Как-то вечером мы сидели у камина. За окном завывал ледяной ветер, и по полу гостиной гуляли сквозняки. Я невольно поежилась, потирая предплечья сквозь рукава шерстяного платья.

Не успела я позвать служанку, чтобы попросить шаль, как Эмерик поднялся со своего кресла. Он снял с плеч свой собственный дорожный плед – тяжелый, из темной шерсти – и, подойдя ко мне, опустил его мне на плечи.

Плед был огромным, он почти полностью скрыл меня, укутав коконом чужого, обжигающего тепла. От ткани исходил запах терпкого мужского парфюма. Эмерик наклонился, властным, но заботливым жестом подтыкая края пледа так, чтобы мне нигде не поддувало. Его пальцы на секунду задержались на моих ключицах.

Я замерла, вдыхая его запах. В памяти невольно всплыл Рейнард. Если бы в комнате стало холодно, мой муж устроил бы скандал, отчитал бы прислугу и потребовал бы, чтобы согрелиего. Эмерик же просто решил проблему, отдав мне свое тепло, не требуя взамен ни восхищения, ни даже слов благодарности.

Он выпрямился и вернулся в свое кресло, снова открывая книгу, как ни в чем не бывало. А я сидела, укутанная в его плед, смотрела на его профиль, освещенный огнем камина, и с пугающей ясностью понимала: сопротивляться этому мужчине становится физически невозможно.

Чем дольше лорд Эмерик оставался в Северных пустошах, тем чаще я ловила себя на том, что наблюдаю за ним. И тем чаще в моей голове всплывали невольные сравнения.

Сначала это происходило неосознанно. В первые дни я искала в нем черты Рейнарда специально, чтобы подпитывать свою злость и держать дистанцию. Я видела тот же хищный разлет бровей, ту же линию подбородка, тот же цвет глаз.

Но чем больше времени мы проводили вместе, тем сильнее эта внешняя оболочка трещала по швам, обнажая пропасть между отцом и сыном.

Если Рейнард злился, об этом знал весь замок. Мой бывший муж швырял бокалы, срывал голос на слугах, упиваясь своей властью и безнаказанностью. Его гнев был истеричным, показным. Гнев Эмерика был тихим. Вчера, когда один из столичных плотников попытался сжульничать со сметой на дубовые балки, Эмерик не повысил голоса ни на полтона. Он просто посмотрел на мужчину так, что тот побледнел, вернул разницу до последней медной монеты и сам, без приказа, принялся переделывать работу. В этой тишине было в тысячу раз больше подлинной власти, чем в криках Рейнарда.

Я вспоминала руки своего мужа – ухоженные, с идеальным маникюром. Самым тяжелым, что они держали, была колода карт или бокал эльфийского вина. Рейнард брезговал прикасаться к чему-то грязному. А потом я смотрела на руки Эмерика, покрытые мелкими шрамами, когда он без малейших колебаний помогал конюху расчищать завалы после бури или проверял качество подков в кузне. Для лорда-дракона не существовало "черной работы", если она касалась благополучия его дома.

Рейнард использовал свою магию, чтобы пускать пыль в глаза на балах, создавая искрящиеся иллюзии, чтобы впечатлить очередную фаворитку. Его магия была обжигающей и эгоистичной. Магия Эмерика была похожа на тяжелый, непробиваемый щит. Она не сверкала, она согревала стены этого дома, успокаивала лошадей в грозу и, как я теперь знала, мягко поддерживала жизнь моего ребенка.

– Как? – однажды тихо прошептала я, стоя у окна своей спальни и глядя, как Эмерик во дворе разговаривает с бригадиром.

Северный ветер трепал его поседевшие волосы, он кутался в простой плащ, но при этом выглядел более величественно, чем Рейнард в парадном камзоле, расшитом золотом.

Как у такого мужчины мог вырасти настолько пустой, тщеславный и жестокий сын?

Раньше Эмерик обмолвился, что после смерти жены дал Рейнарду слишком много свободы и прощал ошибки, пытаясь компенсировать отсутствие материнской любви. Но теперь мне казалось, что дело было не только в воспитании. Они были слеплены из разного теста. В Рейнарде не было ни капли той фундаментальной, мужской надежности, которой был пропитан каждый жест его отца.

И чем отчетливее я это понимала, тем страшнее мне становилось от другой мысли. Я больше не видела в Эмерике свекра. Я видела в нем мужчину, которым Рейнард так и не смог стать. И этот мужчина с каждым днем занимал все больше места в моих мыслях, вытесняя оттуда не только прошлые обиды, но и здравый смысл.

Зима в пустошах наступила резко. В один из вечеров температура упала так стремительно, что даже новые рамы не спасали от ледяного дыхания севера.

Я сидела у камина в малой гостиной, пытаясь согреться, но холод шел изнутри. Ребенок сегодня был беспокойным. Он забирал так много сил, что у меня перед глазами плясали темные пятна, а тянущая боль в пояснице мешала даже нормально вдохнуть. Я прикрыла глаза, откинув голову на спинку кресла, и тихонько застонала, обхватив живот руками.

Дверь скрипнула. Я знала, что это он, даже не открывая глаз – по тяжелым, размеренным шагам, по едва уловимому запаху морозной свежести.

Эмерик оказался рядом мгновенно.

– Вам плохо, – это был не вопрос.

Он опустился на одно колено прямо передо мной, прямо на каменный пол, совершенно не заботясь о том, как это выглядит. Его большие руки легли поверх моих ледяных пальцев, сжимавших живот.

– Малыш... он забирает все тепло, – прошептала я, чувствуя, как дрожат губы.

– Пусти, – хрипло попросил Эмерик. Не приказал – именно попросил.

Я послушно разжала руки. Эмерик придвинулся ближе, оказавшись между моих колен, и бережно положил обе ладони на мой живот. Сквозь плотную шерсть платья мгновенно хлынула волна густого, вибрирующего тепла. Его магия была такой густой и надежной, что боль начала отступать уже через несколько секунд. Малыш внутри успокоился, словно узнав эту силу, и тихо замер, убаюканный ею.

Я с облегчением выдохнула и открыла глаза.

Эмерик не смотрел на мой живот. Он смотрел прямо на меня.

Он был так близко, что я могла разглядеть каждую серебристую нить в его темных волосах, каждую морщинку в уголках его глаз. В полумраке гостиной, освещенной только пляшущим пламенем камина, его взгляд казался невыносимо тяжелым, темным и... голодным. Но это был не тот поверхностный, жадный голод, с которым на меня смотрел Рейнард. Это была глубокая, сдерживаемая годами мужская потребность защищать и владеть.

Воздух между нами заискрил. Я забыла, как дышать. Мои руки, лишенные опоры, инстинктивно легли на его широкие плечи – просто чтобы не упасть, хотя я и так сидела.

Мышцы под тканью его рубашки напряглись, словно камень.

– Эмерик... – шепотом сорвалось с моих губ. Это прозвучало не как протест. Это прозвучало как капитуляция.

Его имя стало последней каплей.

Одна его рука медленно, словно давая мне время отстраниться, скользнула с моего живота на талию, притягивая меня чуть ближе к краю кресла. Вторая рука поднялась к моему лицу. Его шершавые, горячие пальцы зарылись в мои волосы на затылке, а большой палец властно очертил линию моей челюсти, заставляя чуть запрокинуть голову.

– Я больше не могу на это смотреть, – глухо, на грани рыка произнес он, глядя на мои приоткрытые губы. – Я не могу смотреть, как ты замерзаешь, и не иметь права тебя согреть.

Он не стал спрашивать разрешения. Но и не набросился на меня с грубостью завоевателя.

Эмерик подался вперед и накрыл мои губы своими.

Это было похоже на столкновение со стихией, но стихией, которая бережет тебя от разрушения. Его поцелуй был властным, уверенным, полным абсолютного контроля. Он целовал меня не как юнец, идущий на поводу у страсти, а как зрелый мужчина, который точно знает, чего хочет, и берет это с непоколебимой уверенностью.

Его губы были горячими, с легким привкусом крепкого чая и чего-то невероятно мужского, правильного. Рейнард целовал жадно, эгоистично, всегда требуя отклика. Поцелуй Эмерика был другим. Он отдавал. Он вливал в меня свое тепло, свою силу, свою нежность, полностью подчиняя себе каждый мой вдох.

От неожиданности я сначала замерла, широко распахнув глаза. Но когда его язык осторожно, но настойчиво провел по моей нижней губе, прося доступа, остатки моего сопротивления рассыпались в прах.

Я закрыла глаза и ответила. Мои пальцы судорожно сжались на его плечах.

Почувствовав мою уступку, Эмерик издал низкий, вибрирующий в груди звук, от которого по моему позвоночнику пробежала сладкая дрожь. Его хватка на моей талии стала крепче. Он углубил поцелуй, забирая мое дыхание, заставляя мир вокруг сузиться до размеров этой комнаты, и жара его тела.

Это длилось и вечность, и всего секунду.

Когда он медленно, нехотя оторвался от моих губ, мы оба тяжело дышали. Эмерик не отстранился. Он прижался лбом к моему лбу, закрыв глаза, и его грудь ходуном ходила от сбившегося пульса. Его пальцы все еще зарывались в мои волосы, удерживая меня так бережно, словно я была величайшей драгоценностью в этом мире.

– Ты сводишь меня с ума, Аделина, – хрипло выдохнул он, обдавая мои губы горячим дыханием. – С того самого дня, как я увидел тебя на этом крыльце, готовую защищать своего ребенка от всего света.

Я молчала, все еще чувствуя вкус его поцелуя, не в силах поверить, что мы только что перешли черту, возврата из-за которой больше не было.

Я не могла пошевелиться. В голове билась паническая мысль о том, что мы совершаем нечто немыслимое, запретное, но мое тело совершенно отказывалось слушать разум. Губы все еще горели от его поцелуя, а по венам, смешиваясь с его магией, разливалось обжигающее, ни с чем не сравнимое чувство защищенности и... желания.

Я медленно открыла глаза. Эмерик смотрел на меня в упор, все так же тяжело дыша, стоя на одном колене.

– Эмерик... – мой голос дрогнул, едва поднявшись выше шепота. – Мы не можем. Это безумие. Вы... Рейнард...

Имя бывшего мужа прозвучало в тишине гостиной как пощечина.

Лицо лорда-дракона мгновенно окаменело. В глазах вспыхнул опасный, хищный огонь, и он мягко, но непреклонно сжал мои плечи, заставляя смотреть только на него.

– Забудь это имя, – жестко, с рычащими нотками произнес он. – Рейнарда здесь нет. Его нет в этом доме, его нет в твоей жизни, и уж тем более его нет между нами.

– Но по закону я все еще... – попыталась возразить я, чувствуя, как от отчаяния наворачиваются слезы.

– Законы пишут люди. А я – дракон, Аделина, – он перебил меня ровным, подавляющим любые сомнения тоном. – И по закону моей крови ты больше не принадлежишь ему. Он сам отказался от тебя, когда сослал сюда. Я не чувствую перед сыном ни вины, ни долга.

Эмерик плавно поднялся на ноги. Его фигура вновь загородила свет камина, отбрасывая на меня длинную тень. Он сделал глубокий вдох, беря под контроль рвущегося наружу зверя. Я видела, как напряглись мышцы на его шее, как сжались кулаки. Ему потребовалась вся его колоссальная выдержка, чтобы отступить на шаг и не продолжить то, что он начал.

– Я не буду извиняться за то, что сделал, – его голос стал тише, но от этого прозвучал еще более весомо. – И я не отступлюсь. Но я не Рейнард, чтобы брать силой то, что мне не принадлежит, или требовать от тебя невозможного сейчас.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо провел тыльной стороной ладони по моей горящей щеке.

– Ты носишь ребенка, Аделина. Тебе нужны покой и силы. Я буду ждать столько, сколько потребуется. До тех пор, пока ты сама не поймешь, что пути назад нет.

С этими словами он развернулся и молча вышел из гостиной, аккуратно притворив за собой тяжелую дверь.

Я осталась одна в полумраке комнаты. Сердце колотилось как безумное. Боль в пояснице полностью исчезла, уступив место тягучему, сладкому теплу, которое Эмерик оставил после себя. Я коснулась пальцами своих губ и закрыла глаза.

Слова лорда-дракона были не угрозой, а обещанием. Он дал мне время, но при этом ясно дал понять: он уже все решил за нас двоих.

Последующие дни стали настоящим испытанием для моих нервов. Эмерик сдержал слово. Он не форсировал события, не пытался уединиться со мной и ни словом не упоминал о поцелуе. Внешне наша жизнь вернулась в привычное русло: он контролировал ремонт, я занималась бумагами, по вечерам мы вместе ужинали.

Но атмосфера в доме неуловимо изменилась.

Воздух между нами теперь постоянно искрил от невысказанного напряжения. Это проявлялось в мелочах, от которых у меня каждый раз замирало сердце.

Когда он передавал мне за столом чашку чая, его пальцы намеренно, пусть и на долю секунды, задерживались на моих. Когда я спускалась по лестнице, он неизменно оказывался рядом, подставляя свой локоть, и его хватка была чуть более собственнической, чем требовали рамки приличия.

А его взгляды...

Раньше Эмерик смотрел на меня с заботой и уважением. Теперь в его глазах читался откровенный, сжигающий голод мужчины, который ждет своего часа. Он мог стоять на другом конце двора, обсуждая с плотниками качество древесины, но стоило мне выйти на крыльцо, как его взгляд безошибочно находил меня, прошивая насквозь. И в этот момент плотники, дом, зима в пустошах – все переставало существовать. Были только его глаза, обещающие мне так много, что у меня перехватывало дыхание.

Моя беременность развивалась. Живот стал большим и тяжелым, я уставала быстрее, и Эмерик, не спрашивая разрешения, каждый вечер садился рядом со мной и делился своей магией. Теперь эти моменты стали нашей тайной близостью. Он клал свои большие руки на мой живот, и каждый раз, когда ребенок внутри довольно толкался навстречу его силе, на губах сурового лорда появлялась мягкая, почти благоговейная улыбка.

В один из таких вечеров я поняла, что больше не могу себя обманывать.

Я сидела в кресле, а Эмерик, привычно опустившись передо мной на одно колено, вливал в меня тепло своей магии. Я смотрела на его склоненную голову, на суровые черты лица, и меня вдруг захлестнула такая пронзительная, острая нежность, что защипало в глазах.

Я поняла, что не просто привыкла к нему. Я больше не представляла своей жизни без этого мужчины, без его грубоватой заботы, без его запаха и без его молчаливой надежности.

Зима близилась к концу, когда прошлое все-таки настигло нас.

Выдался на редкость ясный, солнечный день. Я вышла на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом. Мой живот стал уже совсем большим, каждый шаг давался с трудом, но благодаря постоянной магической поддержке Эмерика я чувствовала себя на удивление хорошо. Сам лорд-дракон в это время находился у ворот, обсуждая с начальником охраны новые заклинания для защитного контура.

Я как раз спустилась на нижнюю ступеньку, когда небо над поместьем озарилось ослепительной, режущей глаза вспышкой багрового пламени.

Воздух разорвал пронзительный рев, от которого дворовые псы в ужасе забились в будки. Порыв горячего, сухого ветра ударил мне в лицо, разметав волосы. Прямо посреди обновленного двора, сминая когтями каменную кладку, приземлился молодой красный дракон.

Очередная вспышка – и на месте ящера появился высокий мужчина в безупречно сшитом дорожном костюме, сбросивший с плеч щегольской плащ.