355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Евсей Яцовскис » Забвению не подлежит » Текст книги (страница 12)
Забвению не подлежит
  • Текст добавлен: 24 декабря 2019, 00:00

Текст книги "Забвению не подлежит"


Автор книги: Евсей Яцовскис



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

В СОСТАВЕ ПЕРВОГО ПРИБАЛТИЙСКОГО

В гостях у И. X. Баграмяна. «Не воюем, а кочуем!» Дело немецкого полицая. В дни открытия второго фронта. На даугавпилсском направлении. Военнопленные образца 1944 года.

Получилось так, что, не успев вернуться из Езерища, пришлось вновь отправиться туда же – на этот раз для сопровождения прибывших в дивизию товарищей А. Снечкуса и Ю. Палецкиса. На командном пункте 1-го Прибалтийского фронта они встретились с командующим фронтом генералом армии Иваном Христофоровичем Баграмяном.

Пока проходило совещание, я побывал в следственном отделе управления контрразведки «Смерш» фронта, встретился с начальником отдела, с которым еще раньше был знаком. Более часа мы беседовали по разным служебным вопросам, а на прощание он мне вручил последнее издание Уголовного кодекса РСФСР и обещал также прислать Уголовно-процессуальный кодекс. Это был поистине ценный подарок, ибо имевшиеся у меня экземпляры уже устарели, да и, кроме того, изрядно истрепались.

На КП фронта вернулся, когда совещание только-только кончилось. Однако И. X. Баграмян гостей так сразу не отпустил и пригласил всех поужинать, в том числе и «адъютанта» товарища Снечкуса, то есть меня. Командующий был в хорошем расположении духа, шутил, рассказывал разные истории. За столом напротив меня сидел знакомый с виду генерал. Долго не мог набраться смелости, но в конце концов любопытство взяло верх и я не выдержал:

– Товарищ генерал! Не мог ли встретить я вас в начале войны в 22-й армии?

Генерал улыбнулся:

– Вполне возможно. В составе этой армии мне довелось воевать.

Все обратили внимание на наш разговор, а командующий уточнил:

– Член Военного совета фронта генерал-лейтенант Дмитрий Сергеевич Леонов в 1941 году был членом Военною совета 22-й армии.

Вспомнили первые месяцы войны. Оказалось, что генерал Леонов хорошо знал 179-ю стрелковую дивизию, в которой я служил, рассказал много интересного о ее боевых делах и сообщил, что она продолжает успешно воевать на одном из участков нашего фронта. Это известие меня очень обрадовало – как будто получил добрый привет из давно покинутого родного дома.

Мне не было известно, о чем совещались с командующим фронтом руководители республики, но приподнятое настроение А. Снечкуса и Ю. Палецкиса свидетельствовало о том, что их миссия оказалась успешной. Секретарь ЦК КП(б) Литвы за столом рассказывал о деятельности Компартии Литвы в условиях буржуазного господства. Наши гостеприимные хозяева знали об этом немного, и все с большим интересом слушали рассказы А. Снечкуса, задавали вопросы, искренне восхищались мужеством и самоотверженностью революционеров. Когда генерал Леонов спросил, как в условиях подполья оформлялся прием в члены партии, товарищ Снечкус, указывая на меня, сказал:

– Вот пусть он расскажет, как его принимали в партию!

Я смутился, встал, видимо, покраснел до ушей.

– Сидите, сидите, – предложил мне сесть командующий.

– Осенью 1938 года в Каунасе, хорошо помню, на улице Италии – была у нас такая – я пришел на явку к товарищу Пиюсу – это партийная кличка Антанаса Юозовича тех лет. Передал ему почту, получил маленький бумажный сверток для вручения Адомасу…

– Товарищ Адомас – Мескупас был членом Секретариата ЦК партии, – пояснил А. Снечкус.

– Уже попрощались, собирались разойтись, как вдруг товарищ Снечкус меня спросил, сколько мне лет. Я ответил – двадцать. «А ты собираешься вступать в партию?» Я опешил: «Разве я не в партии? Ведь еще в 1935 году меня из комсомольской ячейки перевели на конспиративную партийную работу!» Товарищ Снечкус возразил: «Ты выполняешь партийные поручения, будучи комсомольцем, но в члены партии ведь тебя никто не принимал». «Так примите же меня в партию!» Антанас Юозович добродушно улыбнулся – вот точно так, как сейчас он улыбается…

Все весело засмеялись, а Снечкус просто расхохотался. Когда оживление за столом улеглось, я продолжил:

– Антанас Юозович мне тогда сказал: «Вот теперь я услышал твое заявление о приеме в партию». Если не это доброжелательное вмешательство товарища Снечкуса, видимо, оставался бы я комсомольцем до самой легализации Компартии Литвы.

– Так все и было, – подтвердил А. Снечкус. – Яцовскис тогда исполнял обязанности связного, так сказать, тайного курьера Секретариата ЦК партии, и на очередном заседании Секретариата мы его приняли в партию. Понятно, никаких письменных заявлений, протоколов, партийных билетов не было. А вот в 1940 году, после легализации партии, пришлось давать уже письменные отзывы в подтверждение партийного стажа коммунистов-подпольщиков.

Беседа за ужином затянулась далеко за полночь. Командующий предложил заночевать на КП фронта, но Снечкус спешил в дивизию, и мы еще затемно прибыли в деревню Орлея в сопровождении выделенной группы бойцов охраны.

В своей книге воспоминаний И. X. Баграмян об этом визите руководителей Литовской ССР писал:

«Впервые я встретился с Антанасом Юозовичем вскоре после проведения Городокской операции. Он тогда приезжал с Ю. И. Палецкисом, чтобы посетить 16-ю Литовскую стрелковую дивизию, входившую в состав войск нашего фронта. Встреча состоялась на командном пункте фронта в Езерище. Еще тогда А. Ю. Снечкус произвел на меня глубокое впечатление»[7]7
  Баграмян И. X. Так шли мы к победе. М., 1977, с. 347.


[Закрыть]
.

И далее:

«Встреча с руководителем литовских коммунистов явилась началом тесного взаимодействия командования 1-го Прибалтийского фронта с руководством Коммунистической партии и правительства Литовской Советской Социалистической Республики, которое осуществлялось до конца нашего пребывания на литовской земле»[8]8
  Там же, с. 350.


[Закрыть]
.

30 лет спустя, во время похорон А. Снечкуса, я оказался рядом с прибывшим в Вильнюс заместителем Министра обороны СССР Маршалом Советского Союза И. X. Баграмяном. Он несколько раз внимательно посмотрел на меня, а потом спросил: «На фронте не вы ли были адъютантом Снечкуса?» Маршал просто ошеломил меня своей поразительной памятью!

В феврале – марте 1944 года войска 1-го Прибалтийского фронта во взаимодействии с войсками Западного фронта предприняли наступление под Витебском и, прорвав оборону противника, улучшили свои позиции на витебском направлении.

Наша дивизия в этих боях не участвовала. Она находилась в резерве фронта или 4-й ударной армии и все время перемещалась с места на место вдоль фронта по северным районам Витебской области. Известному литовскому писателю – воину дивизии и острослову – Йонасу Марцинкявичюсу принадлежит авторство каламбура тех дней: «Не воюем, а кочуем! Не доблестная дивизия, а табор цыганский!»

15 февраля дивизия опять совершила марш – согласно поступившему приказу направились через Городок в деревни Шелепино и Козыреве. В отделе опять не хватало одного водителя, и мне вновь пришлось стать шофером грузовика. Здесь дороги уже были вполне приличные. Ехали по знакомым местам – через населенные пункты Салище, Маскаленяты и Большая Коша. Город Городок приказано было проскочить как можно быстрее, ибо немцы систематически обстреливали его из дальнобойных орудий. В разных местах слышались разрывы тяжелых снарядов. В город прибыли по шоссе с севера – со стороны Невеля. Проехали мост и попали в центр города. Перед нашим взором предстала знакомая картина – большинство каменных зданий разрушено, кругом печные трубы, груды битого кирпича. Тем не менее на улицах было немало людей – военных и гражданских. Они быстро перебегали обстреливаемые участки улиц и затем спокойно продолжали путь. Никакой паники, никакой суеты, всюду образцовый порядок. В самый разгар немецкого артналета бойкая девушка-регулировщица преспокойно оставалась на своем посту на перекрестке, продолжая регулировать уличное движение – четко отмахнула нам флажками, указывая дорогу. В деревне Заозерье связной сообщил нам место дислокации штаба дивизии.

По случаю праздника – Дня Красной Армии и Военно-Морского Флота работники отдела и бойцы взвода охраны выпустили стенгазету. Собралось немало интересного материала – небольшие статьи, заметки, стихи. Капитан Й. Юргайтис передал для стенгазеты фотографию его земляка лейтенанта М. Жабинскиса, погибшего в районе Невеля, а также его записную книжку со следами крови. 11 октября 1943 года Жабинскис сделал в ней последнюю запись:

«Товарищи!

Если я погибну за свободу и независимость нашей Родины, сообщите моим близким, что я до конца остался верен делу Коммунистической партии и погиб как верный сын партии!»

До начала Отечественной войны в 1940–1941 годах М. Жабинскис был работником органов государственной безопасности в Кретингском уезде Литовской ССР. Его фотографию и записную книжку в развернутом виде поместили в центре стенгазеты в черной траурной рамке.

Ныне записная книжка М. Жабинскиса с его предсмертной записью экспонируется в Музее революции Литовской ССР, в Вильнюсе.

24 февраля возвратились на старое место – в деревни Большие Старинки и Борсучина. Гитлеровцы теперь уже вынуждены были прекратить обстрел Городка, но они еще держались в Витебске и его окрестностях.

14 апреля штаб дивизии вновь расположился в деревне Воскаты. Кто-то пошутил: «Дважды Воскатская дивизия!» Незаметно пролетел второй месяц весны.

Погода 1 мая выдалась далеко не весенняя – непрерывные дожди, пронизывающий ветер, холод. Деревенские улицы превратились в непролазную грязь такую густую и вязкую, что иногда можно сапог в ней оставить. Автомашинам и вовсе не-проехать. Однако все это не могло испортить наше праздничное настроение.

В подразделениях с большим вниманием читали и перечитывали приказ Верховного Главнокомандующего, посвященный Дню международной солидарности трудящихся всего мира. Содержание и боевой дух этого документа вдохновляли всех на новые подвиги во имя победы над врагом.

4 мая перебрались в деревню Глушицы, но, видимо, опять ненадолго, ибо весь транспорт из-за бездорожья остался в Воскатах. Здесь и состоялся судебный процесс над одним из изменников Родины, о котором я хочу рассказать подробнее.

12 мая Военный трибунал 16-й стрелковой дивизии в открытом судебном заседании в присутствии множества местных жителей и военнослужащих разбирал дело изменника Родины Ивана Крюкова, 1912 года рождения, уроженца деревни Воскаты.

В начале войны Крюков, как и тысячи советских людей, был мобилизован в Красную Армию. Однако он решил не воевать: дескать, немцы ему лично ничего плохого не сделали. Руководствуясь этой логикой предателя интересов Родины, Крюков дезертировал, просочился через линию фронта и вернулся в Воскаты, которые к тому времени уже были оккупированы гитлеровцами. В 1942 году советские партизаны провели на захваченной врагом территории призыв в армию и вторично мобилизовали И. Крюкова, которого в составе группы из 300 новобранцев направили через линию фронта в Красную Армию. Однако он вновь дезертировал, пришел в Городок к гитлеровскому наймиту, некоему Мордику, и попросился на службу в полицию. Крюков не обманул надежды оккупантов. Недолго прослужив рядовым полицаем, он вскоре за усердие получил повышение и стал командиром отделения, облачился в немецкое обмундирование. Еще через две недели оккупанты назначили Крюкова помощником начальника полиции Маскаленятской волости. Ничего не скажешь, карьера молниеносная!

– Какие задачи ставились перед полицией? – задал подсудимому вопрос военный прокурор.

– Мы получили инструкцию вести борьбу против советских партизан – убивать членов их семей, сжигать деревни, находящиеся вблизи леса, арестовывать и истреблять местных жителей, недовольных оккупационной властью, оказывать всяческое содействие немецкой армии.

– Как вы выполняли эту инструкцию оккупантов?

Крюков молчит. Стоит, понурив голову, не поднимает глаз на сидящих здесь уже опрошенных очевидцев его зверств и тех, кто по счастливой случайности остался в живых.

Председатель трибунала повторил вопрос. Перед лицом неопровержимых улик Крюков признается:

– В январе 1943 года я вместе с другими полицейскими приехал в деревни Чистики и Аниски. Там мы спалили все дома, а людей согнали в деревню Маскаленяты.

Прокурор: Как были одеты изгнанные из домов люди?

Крюков: Мы людей гнали полуодетыми, кое-кто из них шел босым.

Прокурор: Какая была в то время погода?

Крюков: На дворе стоял мороз.

Прокурор: Расскажите более подробно, как сжигали дома?

Крюков: Я лично сжег восемь домов. Это было ночью. Заходил в избы, приказывал всем, как стоят, не одеваясь, бежать во двор. Кто медлил, того бил прикладом винтовки. Один старик заявил, что никуда из своего дома не уйдет, потому я его застрелил. Как и другие полицейские, забирал приглянувшиеся мне в домах вещи.

В деревне Большая Коша гитлеровцы расстреляли местного жителя Осипенко и его дочь за то, что они передали партизанам где-то подобранную винтовку. После этого Крюков явился в дом Осипенко и, обнаружив там тяжело больную жену расстрелянного, убил ее из карабина, а дом поджег.

Гитлеровцы поручили Крюкову и полицейскому Жмуйде арестовать жену и сестру партизана Киреева и отконвоировать их в полицию Городка. Однако по дороге они застрелили обеих женщин.

– Они были убиты по приказу немцев? – спрашивает прокурор.

– Нет, нам приказали арестованных под конвоем доставить в Городок.

– Почему же они были убиты?

– Мы их повели из деревни Маскаленяты в сторону Городка. Но я тогда захотел порыбачить, а Жмуйде тоже нужно было идти домой. Тогда я предложил: «Чего нам с ними возиться. Давай лучше их сразу пристрелим, и дело с концом!» Мы их отвели в кустарник и там прикончили. После я и Жмуйда разошлись кто куда.

В деревне Костьянова у озера Черново полицейские, среди которых был и Крюков, арестовали сельского учителя, приволокли его в поселок Загурье, в мороз на снегу раздели догола, избивали шомполами, стреляли из пистолета у самого уха. Затем палачи отвезли учителя на санях в поле, где его застрелили и тело бросили. Местные жители подобрали останки учителя и похоронили.

Кажется, не будет конца этому перечню кровавых преступлений – одно ужаснее другого.

– Укажите причины, в силу которых вы совершали все эти злодеяния, – обращается к Крюкову председатель трибунала, пытаясь разобраться в психологии преступника.

– Я думал, что немцы победят и Красная Армия никогда больше не вернется.

Вот и вся психология изменника, все его «оправдание».

Военный трибунал вынес суровый приговор. За измену Родине, за страдания, за кровь невинно замученных людей предателя повесили на деревенской площади.

Находясь во втором эшелоне, дивизия все время была в состоянии полной боевой готовности. Все без исключения – от командира дивизии до рядового бойца – сознавали необходимость максимально воспользоваться этой неожиданно предоставленной нам передышкой. Занятия по боевой подготовке в полках и подразделениях не прерывались ни на день. Бойцы учились усердно, хорошо понимая, что каждый усвоенный ими урок, любые вновь полученные знания помогут в бою. Всем было ясно – повоевать еще придется, гитлеровцы сами подобру-поздорову не уберутся, их надо будет силой выбивать с родной земли.

Особенно успешно проходили занятия на специально организованных учебных сборах для сержантов и рядовых по сокращенной программе курса военного училища. Проверка знаний показала, что за сравнительно короткий срок слушатели сборов отлично усвоили программу. Они хорошо изучили материальную часть, умело пользовались оружием, правильно ориентировались по карте, неплохо разбирались в тактике боя. После возвращения в свои роты, батареи, взводы эти ребята передавали накопленные знания своим боевым товарищам. Практические занятия показали, что многим сержантам можно было смело доверить офицерские должности, а рядовым, прошедшим на сборах обучение, присвоить сержантские звания. Впоследствии все так и было сделано.

В одну из майских ночей мне довелось присутствовать на занятиях наших дивизионных разведчиков, которые отрабатывали тему: «Действия разведчиков ночью на освещенной ракетами местности».

В те дни в части дивизии пригласили, представителя государственной автомобильной инспекции управления рабоче-крестьянской милиции Калининской области, который экзаменовал военнослужащих, желающих приобрести водительские права. Собралось немало народу. Мое удостоверение на право вождения автомобиля осталось в Вильнюсе, и поэтому я тоже решил сдать экзамены. Практическую езду, в том числе и по вождению мотоцикла, выдержал успешно, а вот по правилам дорожного движения здорово путал – сдавал без всякой подготовки и особенно плохо знал правила, относящиеся к трамвайному движению. Инспектор поинтересовался: в чем же дело?

– Видите ли, в Литве ни в одном городе не было трамвая. До 1926 года по Каунасу ходила конка, и я мальчишкой бегал за ней, прыгал на подножку. А на трамвае впервые ездил в Москве и не успел усвоить, когда он имеет преимущественное право проезда перекрестка.

Инспектор рассмеялся:

– Ну ладно, на фронтовых дорогах трамваев не встретите.

На выданных удостоверениях водителя инспектор проставил штемпель: «Ускоренный», то есть экзамен без специальной подготовки. С удовольствием рассматривал я полученные права шофера-профессионала третьего класса, а также права мотоциклиста. Теперь уже буду сидеть за рулем вполне официально.

Наступило лето. Газеты и радио на радостные вести в те дни не скупились, и одна из них была такова: 6 июня союзнические войска высадились на севере Франции и открыли второй фронт против гитлеровской Германии.

Услышав это сообщение, бойцы спрашивали о горечью: где же был второй фронт до 1944 года? Почему не открыли его в 1942-м? В 1943-м? Ведь каждый день стоил невиданных жертв и страданий. Теперь же, когда стало очевидно, что Красная Армия способна своими силами разгромить гитлеровскую Германию и освободить страны Европы от фашистского порабощения, они открыли второй фронт! Тем не менее мы понимали, что это событие сыграет известную роль в деле скорейшего окончания войны, сбережет нашу солдатскую кровь.

15 июня первая полоса дивизионной газеты «Тевине шаукя» вышла под крупным заголовком «Красная Армия освободит Литву от немецких оккупантов!». Ниже была помещена моя линогравюра: на развернутом знамени призыв «За Советскую Литву!», а на его фоне – бойцы в автоматами, устремленные вперед. Вдали, за извивающейся рекой Нярис, у башни Гядиминаса[9]9
  Сохранившаяся западная башня Вильнюсского замка, воздвигнутого по преданию великим князем литовским Гядиминасом в 1322–1323 годах, является символом Вильнюса.


[Закрыть]
, взывает о помощи закованная в цепи аллегорическая фигура женщины, символизирующая порабощенную Литву.

23 июня войска 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов начали Витебско-Оршанскую операцию, а 26 июня в 22 часа столица нашей Родины Москва салютовала доблестным войскам двух фронтов, овладевшим городом Витебск, 20 артиллерийскими залпами из 224 орудий.

В окрестностях Витебска были окружены и разгромлены 5 вражеских дивизий. Гитлеровцы отходили под ударами Красной Армии. С минуты на минуту мы ждали, что придет и наш черед. Части дивизии перебазировались в лес вблизи железнодорожной станции Дретунь – между Неведом и Полоцком.

В эти дни из газет мы узнали, что 16 июня в Москве первый заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР Н. М. Шверник вручил орден Ленина и медаль «Золотая Звезда» Героя Советского Союза лейтенанту В. Бернотенасу, который в своем выступлении по поручению награжденных сказал:

«От имени красноармейцев и офицеров литовского соединения Красной Армии я заверяю наше правительство, нашего Верховного Главнокомандующего в том, что мы, литовцы, до тех пор не сложим оружия, пока совместно со всеми народами Советского Союза окончательно не прикончим фашистского зверя в его собственном логове!»

Наконец пришел долгожданный приказ – наступать!

Дивизия прикрывала правый фланг 4-й ударной армии, продвигающейся на Полоцк. Первыми пошли вперед подразделения 156-го стрелкового полка, а с 1 июля уже все части дивизии с походного рубежа в районе к северо-востоку от города Дретунь гнали гитлеровцев, не давая им передышки и возможности закрепиться на промежуточных рубежах.

Во время наступления части 16-й стрелковой дивизии перерезали железнодорожную линию Полоцк – Псков и освободили две железнодорожные станции, а 4 июля участвовали вместе с другими соединениями в освобождении Полоцка. По этому случаю приказом Верховного Главнокомандующего была объявлена благодарность всем войскам, участвовавшим в боях за освобождение этого важного железнодорожного узла и сильно укрепленного района гитлеровской обороны, прикрывавшего направление на Двинск (Даугавпилс).

Впервые в приказе Верховного Главнокомандующего был упомянут крупный латвийский город Даугавпилс и даугавпилсское направление, и мы с нетерпением ожидали упоминания в скором времени швянчёнского, утенского или паневежского направлений. Ведь это уже родная Литва!

В боях за Полоцк гитлеровцы сопротивлялись с упорством загнанного зверя. Так, 2 июля фашисты неоднократно пытались контратаковать 167-й стрелковый полк, но безуспешно – все контратаки были отбиты, враг понес большие потери.

Во время Полоцкой наступательной операции, когда бои шли уже на подступах к самому городу и до его освобождения оставались считанные часы, погиб смертью храбрых командир 156-го стрелкового полка подполковник Анатолий Кеселис. Он был литовец родом из Сибири и уже в гражданскую войну служил в рядах Красной Армии.

Сначала Кеселис был начальником отдела войсковой разведки штаба дивизии, и на фронте под Орлом мне неоднократно приходилось с ним общаться, помогая при опросе захваченных «языков». Затем принял полк. И вот в Полоцке мы навсегда попрощались с верным сыном своей Отчизны Анатолием Кеселисом…

С тяжелым сердцем покидали мы этот город. Лежал он тогда в развалинах, изуродованный и истерзанный. Кое-где еще дымились пепелища. На улицах путь преграждали завалы – спиленные столбы, какие-то бочки, скрученные провода, сломанная мебель, различные предметы домашнего обихода. Вместе со своими четвероногими помощниками – специально обученными служебными собаками – саперы уже занимались своим делом – тщательно проверяли каждый дом, каждый двор, закоулок, и в результате на стенах появлялись надписи: «Мин нет!»

Неглубокую речушку Полоту одолели вброд. Мост через Двину был взорван, и его искореженные железные фермы и быки зловеще торчали из воды. Однако рядом по сооруженному саперами новому деревянному мосту непрерывным потоком двигались на противоположный берег грузовики, артиллерийские орудия, обозы, пехотинцы…

Бросили прощальный взгляд в ту сторону, где остались дорогие нам могилы, и машина устремилась дальше на запад, туда, где части дивизии вели бои с отступавшим противником. Немцы то тут, то там предпринимали контратаки, стремясь дать возможность своим основным силам оторваться от преследования. После захода солнца они открывали огонь из пушек и минометов по нашим позициям. Подобные «концерты» повторялись каждую ночь. Дело в том, что, не имея возможности вывезти все свои боеприпасы, гитлеровцы старались их израсходовать и в то же время под гром артиллерийской канонады незаметно отвести свои войска. В связи с этим все мы эти дни спали в отрытых щелях. Хорошо, что все эти дни стояла сухая, теплая погода.

11 июля 16-я литовская стрелковая дивизия последний день вела боевые действия у рек Нища и Дрисса. За две недели наступления на полоцком направлении она освободила 148 населенных пунктов, в том числе три железнодорожные станции, захватила большие трофеи, уничтожила свыше 2000 гитлеровцев.

В ночь на 12 июля начался долгожданный марш в Литву. Было известно, что бои развернулись на территории Литовской ССР, а наша дивизия еще воевала под Полоцком.

Некоторые бойцы, не скрывая обиды, спрашивали: «Как это будут освобождать Литву без нас?..»

Командирам и политработникам приходилось проводить большую разъяснительную работу, убеждая личный состав, что и здесь, у Полоцка, громя врага, мы также помогаем освобождать Литву. Когда командующему фронтом генералу армии И. X. Баграмяну стали известны настроения некоторых наших воинов, он позвонил комдиву и сказал: «Надо успокоить товарищей – литовской дивизии еще немало придется повоевать за освобождение своей республики!»

Итак, 12 июля мы начали марш из района Полоцка через Ветрино, Шарковщину, Тверячюс, Сведасай, Субачюс, Паневежис, Шядуву. Предстояло пройти 500 километров и 2 августа сосредоточиться в районе Шяуляя.

На марше мы услышали радостную весть о том, что войска 3-го Белорусского фронта разгромили окруженную 15-тысячную группировку противника и 13 июля освободили столицу Литовской ССР город Вильнюс!

В тот день в дивизии царило небывалое оживление, у всех было приподнятое настроение, и мы друг друга поздравляли по нескольку раз!

15 июля штаб дивизии остановился на привале в окрестностях местечка Жуковщизна. Здесь же сосредоточились отряды белорусской партизанской бригады. Состоялась душевная, радостная встреча. В честь отважных народных мстителей участники художественной самодеятельности дивизии устроили концерт. Партизаны расселись полукругом, обвешанные оружием самых разнообразных систем чуть ли не из всех стран Европы. Один был вооружен немецким автоматом, у другого увидел хорошо знакомый мне по службе в литовской буржуазной армии бельгийский пистолет «ФН». Кто-то хвалил свою винтовку французского производства… У каждого на ремне висели по две-три гранаты – наши и немецкие. У многих в чехлах были самодельные длинные ножи. Некоторые партизаны носили немецкие шинели, френчи.

Мы тогда находились далековато от передовой – даже артиллерийской канонады не было слышно, – но народные мстители все же ни на минуту не расставались со своим оружием – таков был непреложный закон партизанских будней, ставший привычкой. Состав отряда был весьма пестрый – и мужчины, и женщины всех возрастов. Степенно о чем-то беседовали седовласые бородатые старики, а рядом вооруженные подростки, почти дети. Смотрел я с любовью на этих людей с мужественными обветренными лицами, готовых в любую минуту выполнить самое опасное задание командования, а в душе моей теплилась надежда, что скоро где-нибудь в Литве вот так же встречу своего брата Александра…

Во время боев под Полоцком у меня появилась дополнительная работа – начальник отдела приказал подключиться к опросу военнопленных, которых было настолько много, что переводчики штаба дивизии и полковых штабов были просто не в состоянии справиться со своими обязанностями. Еще никогда наши части не брали такого количества пленных, как в этих боях. Впервые пришлось столкнуться с «тотальными» немецкими солдатами, призванными Гитлером в армию после объявленной им так называемой тотальной мобилизации. Это были, как правило, престарелые и больные люди либо безусые юнцы. Смертельно напуганные гитлеровской пропагандой о том, что большевики якобы расстреливают немецких военнопленных, они сначала не могли вымолвить ни слова. Но, постепенно успокоившись, начинали понимать, что никто не собирается их убивать, и они охотно рассказывали об обстановке на своем участке фронта, о настроениях среди солдат, а также о положении в фатерлянде, то бишь в Германии. Один показал письмо, полученное от родителей из Любека. Город подвергся основательной бомбежке авиацией союзников. Люди живут в уцелевших подвалах или землянках. Родители молят бога, чтобы скорей кончился этот кошмар.

Беседовал я с ними и просто удивлялся происшедшей метаморфозе – этакие агнцы, прямо ангелы. «С Гитлером – ничего общего. Воевать не хотели. Массовые убийства людей? Ничего об этом не знали». Одним словом, мы здесь вроде ни при чем…

В ближнем тылу противника наши славные разведчики из засады разгромили немецкий обоз, и среди захваченных в плен военнослужащих оказался также старший лейтенант – ветеринарный врач.

Привели его в штаб дивизии, щеголеватого, при всех регалиях, причем с чемоданом в руках. При допросе он пытался создать о себе впечатление как о личности интеллектуальной, культурной, не причастной к совершаемым нацистами преступлениям. Он то и дело повторял:

– Мое дело было только лошадей лечить…

Однако, когда для досмотра был открыт его чемодан, все ахнули: рядом с аккуратно сложенным бельем и предметами личного туалета красовались изделия из фарфора, старинные шкатулки искусной работы, столовое серебро, старательно свернутые в трубку, снятые с подрамников, исполненные маслом картины – два пейзажа и один натюрморт, а также наручные часы разных марок, серьги с драгоценными камнями, золотые обручальные кольца и другие вещи, награбленные у местного населения.

Больше всех увиденное огорчило участвовавшего в допросе лейтенанта Г. Рольникаса, который, укоризненно покачав головой, сказал:

– Интеллигентом еще называетесь. Как вам не стыдно, ведь вы врач?!

Г. Рольникас был уже пожилой человек, высокоэрудированный юрист, получивший высшее образование в Германии. Он был по характеру очень мягкий, добродушный и настолько деликатничал при допросе военнопленных, что над ним даже иногда незло подтрунивали: «Доктор Рольникас опять по-отечески журил эсэсовских изуверов: „Фи, нехорошо так!“».

Нам показалось, что и на сей раз он собрался читать нравоучения немецкому офицеру-мародеру, когда тот в свое оправдание начал лепетать, что он, дескать, брал все это только с благородной целью – уберечь произведения искусства от невежественных немецких солдат, которые могли всю эту прелесть уничтожить…

– И наборы серебряных ложек, ножей, вилок, серьги, кольца – все это вы тоже прибрали к рукам ради их спасения от варварства ваших соплеменников? – с возмущением спросил Рольникас.

Немецкий офицер сразу сник, долго молчал и наконец признался:

– Все хватали, так и я соблазнился…

Кое-кто из красноармейцев возмущался: «Чего мы с ним возимся, куда-то ведем да к тому же кормим. Они наших безжалостно тысячами убивали!»

Нелегкая была задача у политработников и командиров убедить наших людей в том, что по отношению к пленным мы обязаны соблюдать требования международной конвенции: «Поймите, ведь мы не фашисты и не можем следовать примеру гитлеровцев!» Приводили и другой аргумент: «Оккупанты разрушили наши города, заводы, больницы, школы – заставим их все это восстанавливать!»


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю