Текст книги "Девушка с глазами цвета ветра (СИ)"

Автор книги: Евгения Серпента

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Глава 9

 Моя?

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что по-настоящему моей Саша не была никогда, хотя мы встречались почти три года.

Тогда мне казалось, что она – самое важное в моей жизни. Но в реальности я делил себя поровну между нею и музыкой. Или даже не поровну. Может, это и стало причиной нашего разрыва?

Она никогда не выкатывала претензий. Саша вообще была не из тех, кто устраивает истерики, скандалы, чего-то требует. Если ей что-то не нравилось, она замыкалась, уходила куда-то глубоко в себя.

Та, что всегда уходит…

Это было не в буквальном смысле, потому что формально мы практически не ссорились. Никто не уходил, хлопнув дверью. Но я чувствовал, что она не со мной. Нет, не с кем-то другим. Просто не со мной.

В тот день, когда я написал эту песню, она сидела утром перед зеркалом и смотрела куда-то в другой мир. В моей съемной квартире было допотопное трехстворчатое зеркало. Трюмо? Трельяж? Я никак не мог запомнить. На мой взгляд, страшное, а Саше нравилось.

Наверно, это был тот самый момент, когда между нами все окончательно сломалось. Накануне вечером мы играли квартирник и остались на джем. Саша сказала, что устала и поедет домой. Я ответил: поезжай ко мне, я всего на часик. Но вернулся в четвертом часу утра. Засиделись, заигрались, заговорились – и я забыл о времени.

Она ничего не сказала. Ни когда разбудил ее, ни утром. Просто сидела и смотрела в зеркало. Не на свое отражение. И не на мое. Куда-то за спину моего зеркального двойника. У створок по краям был матовый серебристый орнамент. Я вдруг подумал: он похож на изморозь. И стало так холодно, что онемели пальцы.

Мы молча выпили кофе, Саша встала, собираясь уйти.

– Пожалуйста, не сердись. – Я поймал ее за руку. – Так получилось.

– Я не сержусь, – грустно улыбнулась она, наклонилась и поцеловала меня.

Дверь в прихожей открылась, закрылась, за стеной, надсадно гудя, пополз вниз лифт, а я все сидел за столом над чашкой остывшего кофе. Сидел и думал, что она не вернется. Как-то сами собой пришли эти строчки и легли на морозно-знобящую мелодию:

Та, что всегда уходит,

Чтобы опять вернуться

Призраком белой ночи,

Хмельной метелью зимы.　

Шаги твои снова узнаю,

Губы щеки коснутся,

Тысячи слов сольются　

В одно короткое «мы»...

Я как будто заклинал, умолял ее: не уходи, останься со мной.

Но Саша ушла и не вернулась. Хотя еще два месяца мы были вместе. Встречались, куда-то ходили, после концертов ехали ко мне, занимались любовью. Но ощущение, что я ее теряю, становилось все сильнее. Словно песок, текущий сквозь пальцы.

Однажды я не выдержал и прижал ее к стене. Вот это как раз напоминало истерику, и потом я не мог себе простить этой вспышки.

– Саша, что вообще происходит? Тебя как на каторгу приговорили. Я тебе надоел? Трахаю плохо? Или скучно со мной? Поговорить не о чем? Да где уж нам, серым и убогим!

После института ее взяли на работу в Эрмитаж, она поступила в заочную аспирантуру, писала диссертацию. А кто я? Музыкантишка с троечным дипломом теплотехника?

Саша смотрела на меня с недоумением. Смотрела и молчала, а я заводился все сильнее.

– Или у тебя вообще кто-то появился? Так скажи, я тебя не держу.

Ее глаза наполнились слезами, она встала и пошла к двери, но я поймал ее за руку и заорал, как дурная баба:

– Не смей вот так уходить! Скажи, в чем дело, черт бы тебя подрал!

– Силой заставишь?

Вырвав руку, она отпихнула меня от двери. Даже лифт вызывать не стала, пошла вниз, цокая каблуками по ступеням. А я остался – злиться на нее и на себя. И на весь белый свет.

Тогда было здорово нервно. Прошел всего месяц, как на байке разбился Игорек. Он был у нас самым тихим, незаметным. Никогда не качал права, не возмущался, если какая-то песня вдруг обходилась без него. Единственный из нас, кто женился, причем не на фанатке, а на однокласснице. Всего-то и прожили с ней полгода. Его смерть была как гром с ясного неба. Другого клавишника даже и не искали.

И тут вдруг Боба заявил, что они со Шлемой уезжают в Израиловку. Там у них отец, зовет и ждет. Меня как будто под колени подбили.

– Боб, ты же нас без ножа режешь, – только и смог сказать. – Ну полный пиздец!

– Ветер, не надо драмы. – Он хлопнул меня по плечу. – Это жизнь, в ней все течет и меняется. Незаменимых нет. Ритмачом возьми Славика Чернопятова, он круто риффует. Не хуже тебя. А админом подгоню толковую девочку. Она сейчас у Хмельнова, но что-то у них не складывается.

Ну а чтобы жизнь совсем не казалась медом, матери поставили диагноз, о котором даже думать страшно. Неоперабельный. С прогнозом не больше двух лет. Вот на таком-то психе я и сорвался.

Потом мы все-таки помирились. И Саша даже поехала с нами в «турне», как мы важно говорили. Вологда, Череповец, еще пара мелких городишек. В Череповце все и случилось.

Глупо, нелепо… Хотя потом мне казалось, что Саше просто нужен был повод.

Вероника уже работала с нами – та самая Бобина «толковая девочка». Она и правда была толковой. А еще милой и неглупой. Она вполне могла бы мне понравиться – если бы не Саша.

В тот вечер у нас был последний концерт, и после него мы, мягко говоря, расслабились. Слишком расслабились. Саша что-то сказала, я огрызнулся, она вспыхнула и ушла. А я навалился на бухло еще крепче.

А дальше был провал. Черный провал с парой просветов. Сначала я чуть ли не до драки базарил с каким-то перцем, а потом целовался на террасе с Вероникой. Было ли тогда что-то еще, так и осталось тайной. Она потом говорила, что нет, но твердой уверенности у меня не было.

Точно так же тайной осталось, откуда узнала Саша. Но на этом все закончилось.

Нет, она ничего не выясняла, ничего не говорила. Просто не отвечала на мои звонки.

«Саши нет дома», – неизменно чеканила ее мама. И повторяла то же самое, если я приходил к ней домой.

Как-то извернувшись, я узнал Сашин рабочий телефон. Ее позвали, но едва она услышала мой голос, в трубку забила морзянка коротких гудков.

В те вечера, когда у нас не было выступлений, я караулил ее у парадной. Уже думал, что переехала, но однажды все-таки дождался.

– Андрей, хватит, – попросила Саша устало. – Делить тебя с кем-то я не хочу.

– Да не было у меня с ней ничего! – заорал я. – Я тебя люблю, можешь ты это понять? Ты мне нужна!

– Возможно, – усмехнулась она и вошла в парадную. Кодовый замок клацнул у меня перед носом.

Я не сдавался. Звонил, приходил. Посылал цветы. Вглядывался в толпу на концертах – а вдруг придет? Писал песни – о ней, для нее. Всеми правдами и неправдами, через знакомых, узнавал о ней. Пока мне не сказали, что она вышла замуж.

Через полгода я женился на Веронике.

Глава 10

 Перерыв – «на промолчить горлышко». Из динамиков мурлычет что-то невнятное. Народ ест, пьет, бродит, общается. Сижу за сценой, закрыв глаза. Кто-то касается плеча, что-то тычется в руку.

Вероника. С бутылкой минералки.

Открываю, пью, запрокинув голову. Бока бутылки втягиваются, потом расправляются с противным треском.

– Дюш, тебе шестой десяток, а ты так и не научился пить из бутылки.

Шла бы ты лесом, Вероника, а? Вот точно ты сейчас не в кассу. Даже с минералкой.

– Что с тобой? Ты бледный такой. Как будто привидение увидел.

В точку. Именно привидение.

А может, и правда показалось?

Выглядываю в зал в отчаянной надежде, что тот стол пуст. И со страхом, что он пуст. Но они там, обе. Саша сидит, обхватив виски ладонями, девушка что-то говорит ей. Далеко, но даже отсюда видно, что они похожи. Дочь? Лет двадцать пять примерно, ровесница Даньки.

Подойти? Нет?

Точно не сейчас. Еще играть и играть. Как я держусь?

А собственно, что произошло? Ну да, увидел свою давнюю любовь. Но мы расстались двадцать семь лет назад. Больше половины жизни. Все давно в прошлом. У нее своя жизнь. Семья. Зачем что-то ворошить?

Но если она не хотела ворошить, зачем пришла? Почесать давно зажившую болячку?

Или… не зажившую?

Я был уверен, что все прошло. Почти не вспоминал ее. Так, редко. Даже «Та, что всегда уходит», которую исполняли едва ли не на каждом концерте, стала для меня всего лишь песней. Ну, может, с легким налетом ностальгии.

Так мне казалось. До сегодняшнего дня. До той минуты, когда ее увидел. Оказалось, что это как осколок в ране. У деда на войне осколок застрял рядом с сердцем, не смогли достать. Он прожил еще лет двадцать, успев забыть о нем. А тот однажды сдвинулся с места и убил его.

Или все дело в том, что мы толком не объяснились? Я ведь никак не мог смириться с тем, что она меня бросила. Дай я ей время успокоиться, может, что-то и наладилось бы. А я вел себя как тупой сталкер, буквально преследуя ее и тем самым еще больше отталкивая.

Хотя мама сказала другое. Она умерла через год, и перед смертью мы сблизились с ней. Много разговаривали, когда она уже не вставала с постели.

Андрюша, сказала она, девочке просто хотелось стабильности. Семью, детей. А что ты мог ей дать, кроме своих концертов?

Через пару месяцев я узнал, что Саша вышла замуж. Смешно, но узнал от той самой Полины, ее подруги. Она пришла на наш концерт, подошла после окончания. Судя по тому, как улыбалась и блестела глазками, на что-то надеялась, но я лишь сухо поблагодарил… за информацию. А потом приехал домой и нажрался в такую хламину, как никогда еще до этого и ни разу больше после. Ушел в запой на неделю, пришлось отменить два концерта «по болезни».

Как потом спел «Ленинград», в Питере – пить.

Я не слишком увлекался, меру знал и обычно мог вовремя притормозить. И уж точно никогда не продолжал на следующий день. Но тогда тормоза сорвало конкретно. Как потом рассказали, мне звонили, приходили, но я обкладывал всех хуями и слал туда же. К концу недели выдохся и впустил Витьку с Вероникой.

Зух поцокал языком, собрал в пакет пустые бутылки и понес во двор, в мусорник.

– Ветер, кончай эту хероту, – сказала Вероника, пнув пузырь из-под вискаря, ускользнувший от Витьки. – Я догадываюсь, с чего тебя так растащило, но это не поможет. И ты не один. У нас есть определенные обязательства.

– Иди сюда! – я грубо подтащил ее к себе, но получил ощутимого тычка под солнышко.

– И это тоже не поможет. Не люблю, когда меня используют. Если захочешь потрахаться со мной, а не с призраком, тогда другое дело. Хотя лучше не смешивать работу и секс. Хорошего администратора найти сложно, а я хороший администратор.

Странное дело, но эти ее слова меня отрезвили. Или я просто уже устал квасить. И устал страдать. Хотя мне долго еще было хреново. Вяло и липко хреново. А с Вероникой мы все равно оказались в постели, где-то через месяц. По большому счету, она меня вытащила из болота, и я был ей за это благодарен. А потом и чувства какие-то прорезались. Не безумная страсть, не вечная любовь, но мне было с ней хорошо. Я просто грелся рядом с ней – веселой, шумной, суетливой, острой на язык.

Она ничем не напоминала Сашу, не внешне, ни характером. Может, поэтому меня к ней и потянуло. И сексом я занимался с ней, а не с призраком, по ее выражению. В постели она тоже была совсем другой.

Через три месяца Вероника сказала, что беременна. По правде, в этом я был не слишком осторожен.

Девочке хотелось семью, детей, вспомнил я мамины слова. А ты… ни пришей ни пристебай. Наверно, она была права. Да, я любил Сашу и хотел быть с ней, но жениться?.. Не сейчас, потом… когда-нибудь. Куда торопиться-то?

– Давай поженимся.

– Ты же не хочешь, – поморщилась Вероника. – Я тебе говорю только для того, чтобы ты знал. Не думай, что собираюсь припереть пузом к стенке. Прекрасно сама рожу и выращу. Вот поэтому и говорила, что секс и работу лучше не смешивать.

– Ник, не говори глупостей, – разозлился я. – Это мой ребенок, с хули сама-то? Не хочешь замуж, так и скажи, а за меня не надо ничего придумывать.

– Ладно, давай. – Она пожала плечами.

Для меня мало что изменилось. Кроме того, что мы жили вместе. Даже когда родился Данька. Мы уже неплохо раскрутились, много ездили, выступали. Вероника работала до самых родов и сразу после, а с Данькой сидела ее мама, которая, кстати, терпеть меня не могла.

Сын сначала казался мне какой-то неведомой зверушкой, инопланетянином. А потом вдруг пробило, и я его по-настоящему полюбил. Но иногда вдруг проскальзывало такое…

А если бы забеременела Саша? Мы относились к предохранению довольно по-раздолбайски, по принципу «я успею» и «сегодня можно». Просто нам повезло. Или… не повезло? Может, тогда мы были бы вместе?

Но со временем и об этом думать перестал.

Все уже случилось. Фарш обратно не провернуть.

– Ветер, хватит прохлаждаться, – зовет меня Витька. – Пошли лабать.

Терпеть не могу, когда они так говорят – лабать, лабух. Лабухи играли на похоронах изначально. Я суеверен. Да и обесценка какая-то.

Продолжаем, поем из последнего диска, который не слишком-то и зашел. Идем к закату? Ничто не вечно.

И тут же из памяти, как сом из омута:

Не смотрю в ее сторону, но чувствую взгляд – постоянно, неотрывно. Растерянность, раздражение кипят во мне, как суп под крышкой. Потому что не знаю, что делать.

Подойти или нет? А если подойти, то что?

И вдруг накрывает каким-то усталым спокойствием.

Мы просто поговорим. Через столько лет расставим все точки. Вытащим осколки из раны. Отпустим друг друга. Не я ведь к ней пришел, она пришла. Может, ей тоже это надо.

Вот и последняя песня. Аплодисменты, свист, вопли, цветы. Я делаю своим знак. Зал стихает выжидательно. Справа жжет, туда не смотрю.

– Спасибо всем! Вот уже тридцать с лишним лет вы с нами. Кто-то с самого начала, кто-то меньше, но это неважно. Спасибо за поддержку, спасибо за поздравления. На этом мы сегодня собирались закончить, но… – не выдержав, все же кошусь вправо. – Я хочу спеть одну песню, которую мы никогда не исполняли. Ее вообще никто никогда не слышал, у нее даже записи нет. Я написал ее двадцать семь лет назад. Она о девушке, которая занимала тогда самое главное, самое важное место в моей жизни. У нас не сложилось, но я до сих пор ее помню. Сегодня день рождения у меня, а вчера был у нее. Прошу, не судите строго, за столько лет мог что-то и забыть.

Гитара у меня полая, универсал. Писал на акустике, поэтому отключаю комбик. Подтаскиваю микрофон, сажусь на стул. Тишина – звонкая, как капель. Страх на секунду – а все ли помню?

Да нет, все, конечно. До последнего слова, до последнего аккорда.

На втором куплете мои, сориентировавшись, тихо подхватывают. Где-то, может, не попадают, но не мешают. А я – снова там, в тех днях, когда умирал от тоски, когда не знал, как жить без нее.

Тает последний звук. Снимаю руку со струн, встаю. Мгновение тишины – и рев.

Кланяюсь, привычный жест в сторону ребят – это все мы, вместе. Беру из стожка букет, спускаюсь со сцены, подхожу к столу. Останавливаюсь на линии взгляда – как на линии выстрела.

– Здравствуй, Саша…

–

*Владимир Соловьев. «Бедный друг, истомил тебя путь…»

Конец

20.03.2025