Текст книги "Я — «Дракон». Атакую!.."

Автор книги: Евгений Савицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава десятая.

На сталинградских высотах

13 ноября 1942 года Ставкой ВГК был утвержден план контрнаступления под Сталинградом. Для проведения контрнаступления привлекались войска трех фронтов: Юго-Западного, Донского и Сталинградского. В их состав соответственно входили 17, 16 и 8-я воздушные армии. Для действий в интересах Юго-Западного фронта привлекалась часть сил и 2-й воздушной армии соседнего Воронежского фронта. В общей сложности под Сталинградом мы имели 1414 боевых самолетов, а противник – 1216.

По замыслу контрнаступления, войска Юго-Западного фронта с плацдарма в районе Серафимовича и Сталинградского фронта – из района Сарпинских озер – должны были прорвать оборону противника и, развивая наступление по сходящимся направлениям на Калач, окружить и уничтожить главные силы гитлеровских армий в междуречье Волги и Дона. Войска Донского фронта наносили два удара – из района Клетской на юго-восток и из района Качалинской вдоль левого берега Дона на юг – в направлении на Вертячий.

Все это я узнал во второй половине ноября, едва прибыл на Юго-Западный фронт во главе так называемой ударной авиационной группы. Предназначалась авиагруппа для усиления 17-й воздушной армии, оперативно ей и подчинялась. Командовал тогда этой армией генерал С. А. Красовский – с ним мы уже сработались на Воронежском фронте, и, понятно, я был рад, что попал в его распоряжение.

При встрече, правда, у нас произошла небольшая заминка. Дело в том, что руководителю ударной авиагруппы соответствующим реестром предписывалось должностное наименование «командующий», а не «командир». И кого-то, возможно, тешило бы подобное отличие в воинской «табели о рангах». Хитрецы, я знаю, и поныне лукавят, в нарушение уставных требований обращаясь к начальству не по воинскому званию, а по должностной категории. Вместо, допустим:

«Товарищ полковник» – этак возвышенно: «Товарищ командующий!..» Меня подобное не интересовало, а командарм Красовский после моего доклада о прибытии в его распоряжение несколько насторожился.

– Это еще как – «командующий»?

В самом деле, к началу контрнаступления под командованием генерала Красовского был один смешанный авиационный корпус, пять авиадивизий – две истребительные, две бомбардировочные, одна ночных бомбардировщиков, два штурмовых авиаполка. Всего 477 боевых самолетов. В моем же хозяйстве насчитывалось лишь семь полков: пять истребительных да два бомбардировочных.

Выяснив вскоре без особых затруднений, кто есть кто, Степан Акимович пошутил – мол, так врага скорей в заблуждение введем: два командующих – войско! Затем командарм охарактеризовал обстановку на нашем Юго-Западном фронте. Общая его протяженность составляла 250 километров. И вот на этом узком участке было сосредоточено пятьдесят процентов стрелковых дивизий фронта, восемьдесят пять – всей артиллерии, все танковые корпуса и 17-я воздушная армия. Такое массирование сил позволило создать на направлениях главного удара превосходство над противником, а это, в свою очередь, обеспечивало стремительность прорыва.

В успешном ведении наступательной операции большая роль отводилась авиационной поддержке. Верховный Главнокомандующий в телеграмме представителю Ставки генералу Г. К. Жукову, направленной 11 ноября 1942 года, напоминал, что операцию против немцев можно успешно провести лишь в том случае, если иметь превосходство в воздухе. И в ходе контрнаступления, которое началось 19 ноября, наша авиация завоевала и прочно удерживала господство в воздухе.

Как это было достигнуто? Прежде всего количественным и качественным превосходством над авиационной группировкой противника. Приведу одну цифру: во втором полугодии 1942 года наши авиационные заводы ежемесячно давали фронту 2260 самолетов. Небо Сталинграда отстаивали Ил-2, Як-7, Ла-5, Пе-2 – прекрасные боевые машины, которые по своим тактико-техническим качествам уже ни в чем не уступали немецким самолетам.

Количественное же превосходство над авиацией противника достигалось, кроме всего прочего, своевременным и умелым вводом в сражение авиационных резервов Ставки Верховного Главнокомандования. Наша ударная авиагруппа, вошедшая в 17-ю воздушную армию, собственно, для этого и предназначалась.

Ну а выполнять нам приходилось те же задачи, какие ставил армии командующий Юго-Западным фронтом. Они были очень разные: прикрытие и содействие войскам 5-й танковой и 21-й армии в прорыве обороны противника на направлениях их главных ударов; обеспечение ввода в прорыв подвижных соединений и содействие их выходу в район города Калач; борьба с резервами противника и многие другие.

На пятые сутки контрнаступления, когда танковые корпуса Юго-Западного фронта соединились в районе Калача с механизированным корпусом Сталинградского фронта, 22 отборные дивизии противника оказались в окружении. Немцы попытались деблокировать окруженную группировку. С этой целью была создана группа армий «Дон», во главе которой стоял генерал-фельдмаршал Манштейн. На подмогу ему спешно перебрасывались войска с Кавказа, из-под Воронежа, Орла, а также из Франции, Польши, Германии. До 30 дивизий двигались к окруженной под Сталинградом группировке, из них 17 встало против нашего фронта.

И вот гитлеровское командование отдало приказ на проведение операции «Зимняя гроза». «Гроза» действительно разразилась: попытки немцев деблокировать окруженную группировку оказались сорваны, фронт противника на Дону и Чире – на протяжении до 340 километров – сокрушен!

В те короткие декабрьские дни я не раз вылетал на боевые задания. Тяжелое чувство вымывала картина разрушенного города.

Мы все помнили, как год назад немцы смотрели в бинокль на Москву (скажем, бинокль символический). А в Сталинграде и рассматривать нечего было: развалины домов, заводов, которые немцы обстреливали, видны были невооруженным глазом. Да и как не видеть: от цели врага порой отделяло лишь несколько сот шагов – от того же завода «Красный Октябрь». Но каких шагов!.. Не случайно осенью сорок второго о боях в Сталинграде Лондонское радио передавало:

«За 28 дней была завоевана Польша, а в Сталинграде за 28 дней немцы взяли несколько домов. За 38 дней была завоевана Франция, а в Сталинграде за 38 дней немцы продвинулись с одной стороны улицы на другую…»

А мне-то эти улицы и дома знакомы были совсем не как координаты целей, объекты бомбардировок – отсюда начиналась когда-то моя армейская дорога. Здесь я учился летать: памятны были пилотажные зоны, первые маршруты, контрольные ориентиры, по которым искал родное гнездо, возвращаясь из учебных полетов. И вот под крылом одни развалины, мертвые пепелища… И то сказать, в конце июля, когда танковые соединения врага, форсировав Дон, устремились к Волге, ежедневно гитлеровские летчики совершали до 700 самолето-вылетов, обеспечивая продвижение немецких танков к Сталинграду А 23 августа фашисты подвергли город страшной варварской бомбардировке. В течение одних суток они совершили на Сталинград свыше двух тысяч самолето-вылетов!

Когда весь город уже был разбит и сожжен, камнями его стали наши солдаты…

Боевые действия авиации в первые дни контрнаступления были ограничены: туман и низкая облачность не позволяли помогать наземным войскам в полную меру. Каждый вылет в таких условиях уже сам по себе требовал от летчика высочайшего мужества. Но с 24 ноября погода улучшилась, и мы принялись наверстывать упущенное.

Пилоты моей ударной авиагруппы поддерживали боевые действия 5-й танковой армии генерала П. Л. Романенко, прикрывали наземные войска, ударами по аэродромам противника вели борьбу за господство в воздухе. Немало боевых вылетов совершили мы, изолируя окруженную группировку противника от подвоза резервов и снабжения. Вспоминается мне сейчас один сбитый «юнкере» – гвоздь, так сказать, из того воздушного моста в сталинградском небе, который пытались навести немцы, пробиваясь к своим.

Поджидая противника на пути, нам уже хорошо известном, я барражировал с пилотом Никитиным. Немцы, надо признать, умело использовали непогоду – пилотировать в облаках умели. Радиолокаторов же, всевидящих прицелов, чудес электронной техники в ту пору не было, так что, никого не обнаружив, мы собрались уходить – время нашего барражирования вышло. И, позволив себе в эту минуту чуточку расслабиться, я взглянул сквозь плексиглас фонаря истребителя, как давно не смотрел – любуясь стихией. И тут увидел, что находимся мы в огромной палате из прозрачного воздуха между двумя непрозрачными слоями: нижний – темный и почти синий, верхний – будто лист кованого серебра. Между слоями на некотором расстоянии вокруг наших самолетов теснились, замыкая нас в этом пространстве, пышные шарообразные облака. Мы находились в пустынном зале одного из небесных чертогов. Залюбовавшись им, я невольно вспомнил безмятежные курсантские «зоны»: пилотируй себе без оглядки – никто в тебя не целится, не собирается убивать, да и сам ты, хоть и на боевой машине, далек от мыслей о пушках. Одно лишь упоение, одна радость – лечу!..

В таком вот минутном возвышенном настроении я уже давно не находился. Навеяло его, должно быть, родное небо, школьные воздушные тропинки. И, уже собираясь снижаться, оглянулся – на месте ли ведомый? На месте. Потом скорей по привычке, чисто механически – не видно ли врага?.. Никого вокруг по-прежнему не было. И вот, когда отдал ручку управления машиной от себя, готовясь пробивать нижний слой облаков, вдруг сверху, из кованого-то серебра, прямо по курсу вынырнул «юнкере»! Это был Ю-52 – транспортный самолет гитлеровцев, на котором они возили десантников.

Экипаж транспортника, конечно, не видел меня, пожалуй, не рассчитывал даже и встретиться с русским истребителем где-то между облачными слоями. Мне же оставалось только прицелиться да открыть огонь: цель шла совсем рядом, под «ноль четвертей», то есть точно передо мной. И, как много лет назад, словно по команде инструктора: «Ну, давай, Савицкий, атакуй!..» – я чуточку отвернул машину в сторону, потом переложил крен обратно и, подведя вороненые стволы пушек на «юнкере», нажал кнопку огня. Тяжелая машина вздрогнула, словно решая – падать вниз или лететь дальше. Я насторожился: уверен был, что попал – бил по стабилизатору и, похоже, от него что-то даже отвалилось. «Юнкере» пролетел еще немного, наконец качнулся с крыла на крыло и камнем беспомощно рухнул вниз…

Этот мой боевой вылет – вылет совершенно не по– учительный, и если я сейчас вспоминаю о нем, то лишь для того, чтобы подчеркнуть, насколько все же разные они были – наши победы в небе. Как профессиональный воздушный боец, честно скажу, я испытывал удовлетворение от поединка с сильным противником. Иной даже безрезультатный бой для опыта, для боевой закалки давал больше, чем такая вот победа…

Коль речь зашла о взгляде на воздушный бой, нельзя не сказать о том существенном, что зародилось в тактике истребительной авиации в огненном сталинградском небе. Перевод наших авиасоединений на новые самолеты, имевшие лучшие маневренные качества, большую скорость, позволил здесь перейти от звена трехсамолетного состава к звену из двух пар. Пара с ноября сорок второго была узаконена и новыми штатами. Вместо двух эскадрилий по девять самолетов в истребительных и штурмовых полках ввели три эскадрильи. Такая организация позволила заметно улучшить условия маневра боевых машин. Летчики чаще стали маневрировать в вертикальной плоскости. Изменились тогда и боевые порядки истребителей. Ведь сомкнутые группы, какими действовали мы в начале войны, хорошо просматривались с большого расстояния, да и маневренность в сомкнутых боевых порядках была весьма низкой. Новые боевые порядки – разомкнутые по фронту, эшелонированные по высоте – облегчили и поиск врага, и маскировку полета. Так что картина воздушного боя коренным образом изменилась. Мы перешли к более активным наступательным действиям.

Может возникнуть вопрос: но разве само назначение летчика-истребителя не порыв в бой – дерзкий, наступательный? Безусловно, так. Характер действий наших истребителей всегда строился на основе настойчивого желания летчиков найти противника и уничтожить его. Но ведь любая схватка с врагом – будь то на земле или в воздухе – подчиняется искусству ведения боя, закономерным тактическим приемам. Опыт же наступательных боев пришел к нам не сразу – он доставался очень дорогой ценой. Все нужное, целесообразное приходилось собирать буквально по крупицам. Накопленный за полтора года войны этот боевой опыт был обобщен в проекте Руководства по боевым действиям истребительной авиации, изданном в декабре 1942 года.

Отдавая должное стойкости и героизму воинов Красной Армии, осенью сорок второго года американская газета «Нью-Йорк геральд трибюн» писала: «В невообразимом хаосе бушующих пожаров, густого дыма, разрывающихся бомб, разрушенных зданий и мертвых тел защитники города отстаивали его со страстной решимостью не только умереть, если потребуется, не только обороняться, где нужно, но и наступать, где можно, не считаясь с жертвами… Такие бои не поддаются стратегическому расчету: они ведутся со жгучей ненавистью, со страстью, которой не знал Лондон даже в самые тяжелые дни германских воздушных налетов. Но именно такими боями выигрывают войну».

Сказано верно. Плохо вот только, что нынче буржуазные историки как-то уж очень нехотя вспоминают о Сталинградской битве и ее исходе. Некоторые приравнивают ее к боевым действиям англо-американских войск в 1942—1943 годах, значительно меньшим по масштабам, да и происходящим-то на второстепенных фронтах, сравнивают битву на Волге, например, с победой союзников под Эль-Аламейном, даже ставят сражение в Северной Африке на первое место. Эко заносит! Известно ведь, что в боях под Эль-Аламейном участвовало всего 80 тысяч солдат и офицеров противника, а потери его составили 55 тысяч человек и около 300 танков. А под Сталинградом? Здесь враг сосредоточил свыше 1 миллиона и потерял в ходе нашего контрнаступления 800 тысяч человек, около 1160 самолетов, 2 тысячи танков и штурмовых орудий.

Что уж тут сравнивать!

Глава одиннадцатая.

Курс на Кубань

В конце декабря сорок второго я получил распоряжение срочно прибыть в штаб Военно-Воздушных Сил. Сборы для военного человека недолги. «Но почему срочно, в дни, когда мы добиваем немцев на Волге?» – недоумевал я. Однако приказ всегда приказ, и если что волновало меня тогда, то лишь одно – каким образом его лучше и быстрее выполнить. Транспортные самолеты из-за непогоды тогда не летали, о железной дороге и думать нечего было – пока доберешься… Помог случай. На одном из наших аэродромов стоял маленький трофейный самолет «шторх». Приняв решение лететь на нем, проверил я моторчик, дал по газам и с курсом на север полетел следом за приказом.

Не без приключений добрался до Москвы, а там… заблудился! Да, так уж получилось. Снегопад, облачность едва ли не до земли – ничего не разобрать, хотя Центральный-то аэродром, кажется, с закрытыми бы глазами отыскал.

– Куда сел?.. Лед провалится! – услышал я, едва приземлил машину на ровную площадку. Оказалось, сел на замерзшую реку за Крымским мостом, неподалеку от Кремля. Понятно, сразу же сориентировался, так что вскоре и самолет был на месте, и я, жив-здоров, докладывал заместителю командующего ВВС генералу А. В. Никитину о своем прибытии. А еще через час я вышел из кабинета командующего, стараясь осмыслить только что услышанное: «Вы назначены командиром истребительного авиакорпуса… В вашем распоряжении двести боевых машин… Корпус как мощный Резерв Верховного Главнокомандования будет использоваться для борьбы за господство в воздухе, изменения соотношений сил в нашу пользу…»

Господство в воздухе… Борьба за него велась на всем советско-германском фронте и характеризовалась небывалым ожесточением и напряженностью. Успех в этой борьбе зависел от многих факторов. Тут играли свою роль и превосходство над авиацией противника как в количественном, так и в качественном отношении, и высокий моральный дух воздушных бойцов, и организаторские способности авиационного командования. Наконец, наличие тех резервов для наращивания сил и восполнения потерь, которые теперь и должен был представлять я своим корпусом. Что там говорить, было над чем задуматься. Особенно врезалась в память фраза, сказанная А. В. Никитиным в заключение беседы:

«Учтите, Евгений Яковлевич, командиры корпусов Резерва Верховного Главнокомандования назначаются лично товарищем Сталиным…»

И побежали напряженные дни формирования 3-го истребительного авиакорпуса РВГК. Корпус должны были составить две дивизии – по три полка в каждой, и я уже знал их командиров. В 265-й истребительной – полковник П. Т. Коробков, в 278-й подполковник В. Т. Лисин. Комдивов в штабе ВВС мне представили как опытных летчиков и руководителей коллективов. А вскоре познакомили и с начальником моего будущего штаба.

«Михаил Андреевич Баранов», – по-домашнему представился мой ближайший помощник – с ним я служил на Дальнем Востоке – и уже вместе мы носились по кабинетам управления формирования и укомплектования ВВС, подмосковным аэродромам, вместе уговаривали управленцев подбросить 3-му истребительному полки, имевшие боевой опыт. К сожалению, генерал А. В. Никитин, ведавший вопросами формирования, лишь широко разводил руками и вопрошал:

«Где я на всех напасусь с боевым-то опытом?..» Но все-таки мою просьбу, чему я, признаться, был чрезвычайно рад, выполнить он согласился. Алексей Васильевич, выделив нашему корпусу несколько полков из внутренних округов, один полк – 812-й истребительный – разрешил взять с Дальнего Востока, полк, входивший в дивизию, которой я командовал до войны. Летчики этого полка в совершенстве владели боевой техникой – летали не только днем, но и ночью, мастерски пилотировали, точно стреляли. А что для истребителя еще надо?

Словом, понемногу-понемногу, а на подмосковных аэродромах собралось довольно большое хозяйство вверенного мне корпуса. Я продолжал знакомство с командирами полков – с каждым из них слетал на воздушный бой, проверил технику пилотирования, потом очередь дошла до командиров эскадрилий – всеми остался доволен.

На одном из аэродромов как-то обнаружил трофейный «мессер». Признаться, сразу загорелся: какой он, хваленый истребитель противника? Что за оружие на «мессершмитте», в чем он сильнее наших самолетов, какие у него уязвимые места?.. Не вдруг разрешили вылететь на незнакомой машине. Когда же разрешение было получено и я быстро освоил немецкий истребитель, то невольно захотелось подраться с кем-нибудь из наших пилотов в учебном бою.

Вызвался командир 812-го полка майор Еремин. Летчик он был сильный. И вот сходимся на встречных курсах – на равных, по-джентльменски, так сказать. А там – кто кого. Я закладываю глубокий крен, тяну ручку управления на себя – «мессер» вписывается в энергичный вираж. В управлении этот истребитель был достаточно легкий, ничего не скажешь. Вираж «мессершмитт» выполнял за 26—29 секунд. Но ведь и наш Як по тем временам, слава богу, машина была первоклассная. Скорость развивала до 580 километров в час, высоту в пять тысяч метров набирала за 5,4 минуты. Тот же вираж откручивала за 20 секунд. Так что вскоре, гляжу, Еремин заходит в хвост моему «мессеру». Пора маневрировать – я бросаю машину в крутой боевой разворот. На какой-то момент отрываюсь от Яка, но потом он снова висит на хвосте. Тогда выполняю переворот через крыло и решительно ухожу от Еремина…

Этот показательный бой длился до полного израсходования на самолетах горючего. После посадки мы откровенно обсудили с пилотами преимущества и недостатки боевых машин, вывод же при этом напрашивался один: бить врага можно без всяких сомнений – наш Як ни в чем не уступал хваленому германскому истребителю.

Я еще знакомился с полками авиакорпуса, улаживал организационные и прочие вопросы большого хозяйства, обучая летчиков, еще вел с ними воздушные бои на «мессершмитте», а на оперативных картах в ставках противоборствующих сторон уже сходились стрелы в том месте, дороже которого для меня, кажется, не было ничего на свете…

После сталинградской победы и окружения войск Паулюса для наших частей и соединений, державших на запоре ворота на Кавказ, наступили радостные дни. В начале января 1943 года перешла в наступление северная группа войск Закавказского фронта.

Еще в конце сорок второго представитель Ставки Верховного Главнокомандования генерал армии Г. К. Жуков потребовал от командующего Закавказским фронтом подготовить и провести операцию на краснодарском направлении. Генерал И. В. Тюленев доложил в Ставку свои соображения по поводу этой операции, но в тот же день получил директиву, в которой указывалось: «Основной недостаток представленного Вами плана операции заключается в разбросанности сил по всему фронту Черноморской группы», и предлагалось нанести стремительный удар группой войск, поставив себе целью как можно быстрее захватить Тихорецк с задачей отрезать силы противника при отходе их на Ростов. «По пути на Тихорецк, – указывала директива Ставки, – принять все меры к тому, чтобы с ходу захватить мосты через р. Кубань и город Краснодар… Вспомогательный удар нанести с целью обхода Новороссийска и его захвата группой войска составе двух стрелковых дивизий, трех стрелковых бригад, двух танковых батальонов из района Эриван-ского. Удар нанести через Абинскую с ближайшей задачей захватить Крымскую…»

Гитлеровское военное руководство в январе 1943 года, пополнив свои войска тотальной мобилизацией, тоже намеревалось перейти в наступление, и 17-я немецкая армия получила приказ любой ценой удержать низовья Кубани и Таманский полуостров. Но мощные удары наших войск немцы выдержать не смогли, и по сводкам Совинформбюро мы узнаем, что при поддержке авиации наши наземные части сломили сопротивление гитлеровцев и подошли к Моздоку с севера. 58-я армия, овладев Кизляром и Нижне-Бековичем, утром 3 января вышла к Тереку южнее Моздока. В тот же день город был освобожден.

4 января войска северной группы, продолжая преследование противника по всему 320-километровому фронту, захватили Красноградское. 5 января был освобожден Прохладный, а 6 января – населенный пункт Солдатское.

В ожесточенной борьбе продолжалось наступление наших войск. И вот 4 февраля в пригороде Новороссийска Станичке был высажен десант и захвачен плацдарм на Мысхако.

…2 часа 40 минут. Майор Ц. Л. Куников докладывает, что десант, подавив вражеское сопротивление, закрепился на берегу и просит выслать второй эшелон. Корабли отряда высадки перебрасывают в район Станички и второй, и третий эшелоны, и подразделения, расширяя плацдарм, переходят в наступление.

Немцы решают любой ценой сбросить десантников в море. Начались отчаянные контратаки. Цезарь Куников докладывает обстановку: «Противник наступает с кладбища, с домов Станички. Прошу огонь в этот район…» По Станичке ударили береговые батареи. Было принято решение главные силы основного десанта, который так и не высадился в районе Южной Озерейки, высадить здесь. Несколько дней шла эта тяжелая боевая работа. На занятом плацдарме в районе Мысхако и Станички, прорезая огневую завесу, корабли Черноморского флота высадили более семнадцати тысяч десантников. Плацдарм расширялся.

Тогда немцы перебросили из Краснодара свою 125-ю пехотную дивизию – соотношение сил изменилось. Десантники, отказавшись от наступательных действий, перешли к обороне…

Я следил за событиями в районе Новороссийска С тревогой думая о родном мне уголке земли, читал обращение Военного совета 18-й армии к малоземельцам, их ответ – слова простые, но твердые, как клятва: «Отвоеванный нами у врага клочок земли под городом Новороссийском мы назвали Малой землей. Она хотя и мала… наша, советская, она полита нашим потом, нашей кровью, и мы ее никогда и никому не отдадим…» – читал, и сердце мое сжималось от гнева и боли за поруганный отчий край. Казалось, дай волю – сам кинулся бы с малоземельцами в атаку!..

Но наш резервный корпус направляли на Воронежский фронт. Предполагалось, что мы будем в распоряжении командующего 17-й воздушной армии, и один полк уже успел перелететь в район Обояни, Вдруг телефонный звонок генерала Никитина:

– Перебазирование корпуса прекратить. Вам немедленно прибыть в штаб ВВС. Я поинтересовался:

– Могу ли знать, почему прекращено перебазирование?

В ответ краткое:

– Выезжайте немедленно! На месте объясню… Через несколько минут я мчался в «эмке», перебирая в памяти все возможные направления, на которых могли бы потребоваться авиационные резервы. «А возможно, причина вызова в штаб совершенно иная?..» – тревожно пробежала недобрая догадка. Но, едва переступив порог кабинета Никитина, услышал:

– На Кубани, в районе Новороссийска и станицы Крымской, очень тяжелая обстановка. Фашисты сосредоточили там четвертый воздушный флот, эскадры «Мельдерс», «Удет», «Зеленое сердце». Решением Ставки ваш корпус и перебрасываем на Кубань.

– Когда?

– Немедленно! Генерал Судец получил указание лидировать ваши истребители на «пешках». А мне звонил начальник канцелярии Верховного Поскребышев – вас в любую минуту могут вызвать к товарищу Сталину. – Алексей Васильевич показал на дверь соседней комнаты: – Находитесь здесь. В кабинете есть все виды связи. Ждите…

Не теряя времени зря, я принялся за распоряжения: звоню начальнику штаба, начальнику политотдела, в дивизии. Ведь предстояло менять все, начиная от полетных карт и маршрутов. Часа через два генерал Никитин предложил пообедать. Здесь же, в кабинете, нам накрыли стол, и в неторопливой беседе я получил подробную информацию о составе военно-воздушных сил Северо-Кавказского фронта и противника.

Немцы в соединениях своего 4-го воздушного флота сосредоточили около тысячи самолетов. У нас в составе 4-й и 5-й воздушных армий насчитывалось 450 боевых машин. Кроме того, с нашей стороны привлекалась авиация Черноморского флота, одна дивизия авиации дальнего действия. И вот из Резерва Ставки на Северо-Кавказский фронт направляют 2-й бомбардировочный авиакорпус, 2-й смешанный авиакорпус, 282-ю истребительную авиадивизию и мой 3-й истребительный авиационный корпус.

Таким образом, соотношение сил в воздухе было примерно равным. Немцы, правда, превосходили нас в бомбардировщиках, но мы обходили их в истребителях. И завоевать господство в воздухе, надежно прикрыть сухопутные войска, бомбардировочными и штурмовыми ударами уничтожать живую силу и артиллерию противника, содействуя наступлению 56-й армии, помогать нашим десантным частям юго-западнее Новороссийска – такая задача ставилась нашей авиации на северо-кавказском направлении.

– А будет ли время для ввода в бой моих летчиков? – спросил я Никитина. – Боевого-то опыта – ни у кого.

Александр Васильевич посмотрел на меня, не то сожалея, не то сочувствуя, и ответил:

– Думаю, что не будет…

Только к вечеру нас вызвали в Кремль. На ЗИС-110, машине командующего ВВС, минут через пять-семь доставили на территорию Кремля. Помню, два крепко скроенных молодых человека вели куда-то тихими коридорами, по лестницам, пока, наконец, мы не пришли в небольшую комнату, где нам было предложено сесть.

Позже мне не раз по всяким поводам приходилось бывать в Кремле, в его торжественном Георгиевском зале, и всякий раз я испытывал какое-то особое приподнятое состояние души при соприкосновении с историей Отечества, национальной славой России. Но тогда, в суровом сорок третьем, встреча с Кремлем проходила без этих волнующих ощущений. То есть поволноваться-то пришлось, да только по другим причинам. Помню, после некоторого ожидания в комнату вошел Поскребышев, поприветствовал нас и сказал:

– Я сейчас доложу товарищу Сталину о вашем прибытии. А знаете, зачем вас вызвали?..

Еще в штабе ВВС генерал Никитин высказал предположение, что, коль вызывают в Кремль, не исключена встреча со Сталиным. Готовясь к ней, я перебирал возможные варианты беседы, вопросы, которые мне могут задать. И вот сейчас растерялся: действительно, зачем нас мог вызвать Сталин?..

– По поводу кубанских боев, – ответил Никитин. Поскребышев задумался, кивнул головой:

– Я полагаю, что это так, – и вышел, оставив нас в кабинете. Тут же, словно из-под земли, выросли те молодцы, что сопровождали нас по кремлевским коридорам, и один из них вежливо пригласил следовать за ним. Никитин подтолкнул меня к какой-то двери, я шагнул решительно вперед и совершенно неожиданно оказался в просторной комнате, посреди которой у длинного стола стоял Сталин.

Запомнились почему-то многие подробности и мелочи той короткой встречи с Верховным Главнокомандующим. Помню, как Сталин держал себя. Левая его рука была согнута, в ней трубка – она дымилась. Я глубоко вдохнул, набрав воздуха, чтобы, как положено, по-военному четко и бодро представиться руководителю государства, но рта раскрыть так и не успел.

– Здравствуйте. Вот вы, стало быть, какой. Я много наслышан о вас. – Сталин говорил медленно, с легким кавказским акцентом. – Вы знаете, зачем я вас вызвал?

Я ответил, что в общих чертах меня проинформировали.

– Так вот, ваша задача – разбить четвертый воздушный флот гитлеровцев. Сил будет достаточно. Руководит там Вершинин. Усилим вас авиацией Голованова, – продолжал он и вдруг спросил: – А самолеты Яковлева летчикам нравятся? Превосходят они фашистские или нет?

Тут мне долго думать не требовалось, и я принялся уверенно излагать свое мнение о нашей боевой технике и самолетах врага, особенно «мессершмитте», которым, можно сказать, овладел в совершенстве. Высказал свою точку зрения и о воздушных боях, считая, что важнейшим из способов завоевания господства в воздухе является уничтожение авиации противника в воздухе и на аэродромах.

– Вот это правильно, – заметил Сталин. – Задача вам ясна, а настрой, я вижу, боевой. – И обратился к Поскребышеву: – Пожелаем успеха. Товарищ Никитин детали переброски корпуса на Кубань уточнит.

Подняв руку, Сталин дал понять, что разговор закончен. Минут через двадцать освободился Поскребышев и, улыбаясь, подошел ко мне:

– Савицкий, знаете, что сказал товарищ Сталин? «Этот генерал задачу выполнит, уверен…»

Под впечатлением встречи с Верховным я возвращался в штаб корпуса и невольно думал, какая же большая ответственность ложится на нас, весь личный состав 3-го истребительного. Думал, что расскажу сейчас о встрече в Кремле своим помощникам по боевой работе, на что нацелю – нельзя было упустить ничего: нам предстояли напряженные бои с отборными гитлеровскими эскадрами. Одолеть их, разбить врага, каким бы сильным он ни оказался, – это был и мой солдатский долг.