Текст книги "Парламент Её Величества"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Един Бог на небе, един государь на земле! – сурово произнес вице-президент Синода, архиепископ Георгий, а еще один архиепископ – владыка Феофилакт – добавил: – Коли угодно будет государыне, так и новую присягу можно произнести. Власть государя – от Бога!

Первоприсутствующий член Синода, владыка Феофан, уточнил:

– Един Бог на небе и едина государыня императрица на земле! Коли первая присяга была ложной, то в вашей государевой воле оную присягу и отменить! Ты, матушка, только прикажи!

В храме зашумели:

– Прикажи, матушка!

– Скажи!

– Слово твое – закон!

– Новую присягу!

Анна Иоанновна, начиная чувствовать себя настоящей царицей, повела дланью, призывая к тишине.

– Так, верно, дети мои, новую-то присягу еще писать надобно, – резонно сказала царица, мечтавшая сейчас не о продолжении действа, а об отдыхе.

– А что ее писать-то? – усмехнулся владыка Феофан, доставая из широкого рукава лист бумаги. – Готова присяга-то! Вот, матушка-государыня, прочти сама. Все тут написано, с полным титулом.

Читать какую-то там бумагу у Анны уже не было ни сил, ни желания. Она, уже в который раз, окинула храм взглядом. Устала, совсем устала, домой бы надо да в мягкую постель. Даже и без Андрюшки. Упасть бы да и заснуть. Но народ смотрел такими преданными глазами, так поедал свою государыню взглядами, что она не выдержала.

– Читай присягу-то, владыка… – негромко велела Анна и, спохватившись, добавила: – И старую отмени.

Отменить старую присягу владыке Феофану хватило нескольких слов. Но вот читать новую стали уже все вместе, не выделяя ни «верховника», ни простого генерала. Только следили: Анна – краешком глаза, а остальные – во все глаза, – читают ли присягу князья Долгоруковы и иже с ними. Читали они присягу, еще как читали! И клялись не только «государыне императрице Анне», но и «самодержавице всероссийской».

Анна Иоанновна, глядевшая на сановников, неожиданно узрела Андрюшу. Оказывается, гвардейский капрал, хотя и вежествовал, не тесня высоких особ, но был здесь, рядышком.

«Что ж это я Андрюшеньку-то не узрела? – укорила себя царица и опять рассердилась на Долгоруковых. – Вишь, из-за них и любимого человека не видела!»

Поймав улыбку своего аманата, Анна почувствовала прилив бодрости. Сразу же захотелось сотворить что-то еще, приличествующее государыне. Как там Татищев-то? Вспомнив имя-отечество нетитулованного Рюриковича, спросила:

– Что там еще, в челобитной-то этой? Читай, Василь Никитич.

Действительный статский советник если и удивился, то виду не оказал:

– Просим мы, рабы твои, чтобы безопасную для правления государственного форму правления принять, учредить совет из высших чинов государства, чтобы они могли по всяким обстоятельствам дела и законы исследовать, а уж потом на утверждение Вашему Величеству их предоставить.

– Что-то не поняла я, господин Татищев, – склонила Анна голову набок. – Челом мне бьете, чтобы я Верховный тайный совет распустила, а сами просите новый совет создать?

– Верховный тайный совет, государыня, из восьми человек состоит. Из них четверо Долгоруковых да два Голицына. Просим мы, чтобы не отдавали кому-то предпочтения, – заявил Татищев. – Надобно такой совет создать, чтобы многие фамилии в нем присутствовали. И обид не будет, да и тебе, матушка-государыня, править легче станет.

Анна Иоанновна задумалась. Ежели два первых пункта челобитной ей понравились, то вот создание совета из дворянства – не особо. Неизвестно, что бы она придумала, но тут подал голос Василий Лукич:

– Государыня, на мой взгляд, сию челобитную следует обсудить. Обдумать.

Лучше бы князю было не встревать. Анна Иоанновна посмотрела на Василия Лукича, как на дохлую жабу, и голосом (вспомнила, как дядюшка-государь Петр Великий с генералами да князьями говорил!), от которого не только князь Василий, но и все остальные стали покрываться испариной, произнесла:

– Значит, князь Василий, лгал ты мне, когда заявил, что весь народ тебя просил Кондиции составить? Что все шляхетство наше и церковь православная Верховный тайный совет уполномочивали? Значит, решили вы свою государыню обмануть? – Князь начал покрываться бурыми пятнами, не зная, чего ему и ответить, а государыня махнула рукой, подзывая к себе вице-канцлера. – Андрей Иванович, где Кондиции-то те? – Взяв из рук вездесущего Остермана грамоту, Анна развернула бумагу во всю длину, а потом резко надорвала правый угол. – Возвращаю с наддранием. – Подумав, разорвала бумагу полностью. – И подпись свою назад забираю. Где тут перо и чернила? Татищев – давай-ка свою челобитную!

Остерман, немедленно метнувшийся к царице, вытащил непонятно откуда (не то – из-за пазухи, не то – из воздуха) чернильницу и перо, а чтобы государыне было удобнее писать, подставил собственную мясистую спину.

– Быть по сему! – шевеля губами от усердия, вывела царица. Добавив к резолюции подпись, передала бумагу, ставшую документом, Татищеву, присовокупив к этому:

– Верховный тайный совет распускаю. Поручаю тебе, господин действительный статский советник Василий Никитич, и тебе, князь Черкасский, составить проект совета. И обдумайте, чем совет сей заниматься станет, чтобы ему с большей пользой государыне и отечеству послужить!

Анна Иоанновна уже сделала шаг по направлению к выходу, другой, но тут до нее дошло: Верховный-то совет она распустила, а кто теперь государством-то управлять станет? Это что же, ей самой теперь во все дела вникать? Остановившись, резко повернулась к Остерману:

– Барон, а тебе еще дело будет. К завтрашнему дню придумай, кто заместо господ верховников моими верными помощниками станет. И, – опять призадумалась государыня, – название какое-нить дать, чтобы (скривилась Анна)… чтобы и напоминания не было о Верховном совете…

– Собственный Ее Императорского Величества Кабинет министров! – выпучивая глаза от усердия, подсказал Остерман.

– Вот-вот, – благожелательно кивнула государыня, пробуя на вкус название. А ведь неплохо назвал! – Пущай и будет Кабинет министров. А в Кабинете том министрами моими станут… – задумалась она, перебирая имена.

– Членов Кабинета министров можно и опосля назначить, – быстренько кивнул барон.

Анна прикрыла глаза. Ох, устала… Прав барон. Коли по уму – нужно бы об этом назавтра подумать-порешать, на свежую голову… Открыв глаза, увидела за спинами своего ненаглядного Андрюшу. Сегодня-то уж и не до него… А вот завтра… А ежели завтра прямо к ним тот же Остерман и припрется? Уж лучше прям щас и отмучиться… К тому же – если кто-то не тот войдет, так кто помешает ей неугодного из оного кабинета выкинуть?

– Ну, ты сам, господин вице-канцлер, президентом Кабинета и станешь… потом… князь Черкасский… (Эх, кого бы там еще, третьим-то? Дядюшку, Василия Федоровича, так он уже стар. Вот этого бы, который Татищев-Рюрикович, но тут бы кого с титулом)… а третьим пусть будет князь Юсупов…

«Юсупов-то родичем моему капралу приходится! – похвалила себя императрица. – А еще надобно из капрала хотя бы капитана сделать!»

Глава пятая
Поморский Самсон

Март 1730 г. Москва

Василий Никитич задержался в Кремле дольше обычного. Принимая от заспанного лакея подбитую мехом епанчу, перчатки и треуголку, действительный статский советник вздохнул, припомнив, что еще с утра велел кучеру ехать в псковское имение (рассчитывал, что сам вернется вместе с князем Черкасским, но затребовал из хранилища списки с грамот Земского собора о выборах первого Романова, увлекся, запамятовал и пропустил отъезд князя!). Стало быть, возка на месте не будет. «А извозчиков по сию пору днем с огнем не сыщешь! Придется пешедралом топать», – с грустью подумал Татищев.

Но грусти не грусти, легче не станет. Натянув перчатки и как следует нахлобучив шляпу на парик, Василий Никитич твердо оперся на трость и решил – нешто! В молодости поболе хаживал. Снегопада нет, тропки за день набиты. Может, оно и полезно – пройти по холодку пару верст?

Утешив самого себя, Татищев шел, старательно обходя навозные кучи, отмахиваясь палкой от шавок и редких забулдыг, просивших у барина копеечку. До ворот родной усадьбы оставалось всего ничего – каких-нибудь сотня саженей. Василий Никитич уже предвкушал горячую баню (не дай Бог, не протопили!), как наперерез вышло три мужика. Тати ночные? Чего бы хорошего, а насмотрелся Василий Никитич на убийц да разбойников, когда на Урале был и самолично вешать приказывал. Нет, не тати. Для татей прилично одеты. Пусть того лучше разбойники портов да шуб наберут, а все едино – пропьют-прогуляют да в рванье останутся! А тут – одинаковые армяки, войлочные шапки. Да и усов с бородами не видать. Не иначе, чьи-то дворовые люди. На промысел вышли, пока господина нет? А может, нарочно его поджидали? Если нарочно, так худо дело.

– Долгонько шел-то! – нехорошо улыбнулся один из мужиков, подтверждая худшие опасения.

– Змерзли мы тут, – пожаловался второй, придерживая под мышкой полено и потирая уши. – Третий час торчим, а от тебя никакого вежества.

Третий из разбойников промолчал, но как-то нехорошо прищурился, просовывая руку под полу.

«Вот этого-то и надо первым валить!» – решил Василий Никитич, перехватывая трость в обе руки. По прищуру можно было понять, что тать примеряется – куда кинуть кистень. Это только в песне поется, что «кистенем махнем – караван возьмем!», а уважающий себя бандит кистенем (гасилом, по-простому) махаться не станет, а будет его бить четко и аккуратно.

Будь перед ним обычные разбойники, Татищев не постеснялся бы отдать им кошелек, шубу и все остальное. Не тот у него возраст, чтобы из-за барахла силой да храбростью кичиться. Василий Никитич себя трусом не считал, но удаль лучше на поле боя показывать. Одежда да деньги – дело наживное. Ушел бы домой в одном исподнем, благо недалеко, а уж завтра поставил бы на уши московского полицмейстера, взял бы пару десятков солдат и прошелся по кабакам. Нашел бы злыдней, куда бы они делись? Москва – это тебе не Сибирь. Там как-то пришлось один на один с варнаком – беглым каторжником – встретиться. Правда, у беглеца из оружия был лишь кедровый кол, а у него пистолет.

Дворовые люди, но чьи? Не то Долгоруковых, не то голицынские. Ну да один хрен. Если с тремя, то как-нить да отобьюсь!

Сзади, под чьими-то торопливыми шагами, захрустел наст. Татищев глянул через плечо, пытаясь сосчитать – сколько там, за спиной? «Вот ведь собаки худые!» – ругнулся Василий Никитич, умудрившись разглядеть в сумраке еще три фигуры. Разомкнув «хитрую» трость, привезенную из Данцига, Татищев вытащил из нее упрятанный аршинный клинок и пошел напролом.

Верно, кто бы другой, ловкий в науке фехтования, уложил бы сейчас троих, стоящих на пути, а потом, обернувшись к новой тройке, обратил бы ее в бегство. Лет так двадцать назад, когда Татищев был бравым кавалеристом, рубился со шведской конницей под Лесной да преследовал свейскую же пехоту под Полтавой, может быть, сумел бы дать достойный отпор. И то, будь у него сейчас в руках тяжелый палаш, а не «хитрая» трость с куцей шпажонкой.

Василий Никитич, к своему стыду, за всю жизнь на шпагах ни разу не дрался. Перейдя из кавалерии в артиллерию по приказу Петра Великого (лошадников много, а артиллерийских офицеров – мало), шпагу вытаскивал токмо для того, чтобы махнуть ею и крикнуть: «Заря-жай-с! Цель-с! Пли!» До рукопашного боя дело ни разу не доходило. А коли бы дошло, так не дожил бы капитан до чинов высоких. А дуэлии, на которых в Просвещенной Европе кавалеры друг дружку шпагами тычут, на Руси-матушке как-то не прижились. У нас – кулаком по морде да сапогом под зад! А кто не поймет, тому поленом промеж глаз.

Посему действительный статский советник Василий Никитич Татищев поступил просто – гаркнув: «Расступись, волки безродные!», махнул клинком перед одним из татей, заставляя его попятиться, проткнул армяк у второго, а третьего, уже достававшего кистень, оглоушил тростью-ножнами. Вбив тело в намечающийся просвет, Василий Никитич рванулся к родным воротам. И добежал бы, кабы не подвела замерзшая куча конских яблок и ботфорты не по размеру (зима, чай, а в валенках во дворец являться неприлично!).

Запнувшись, Татищев упал навзничь, а убивцы немедленно подскочили к нему и с наслаждением принялись пинать его бренное тело, натужно кхекая и переговариваясь:

– Дай я его сам убью!

– Мне дай! Ну дайте пнуть-то разок!

– Погодь, я его кистенем…

– Успеешь еще…

Перекатываясь под ударами, Василий Никитич уже не надеялся остаться в живых, а жалел лишь, что умрет так нелепо – не на поле боя, не в постели и даже не на плахе – забьет его до смерти холопье отродье. От лютой обиды на жизнь действительный статский советник едва не зарыдал, но сдержался. Негоже это – потомку Рюрика рыдать перед татями!

– Эй, мужики, а вы че тут делаете? – донесся до ушей Татищева уверенный молодой басок, вселяя надежду.

– Пошел вон, щенок, а не то и тебе накатим, – лениво отозвался один из татей, останавливаясь на миг.

Василий Никитич, задыхавшийся от боли, воспрял было, но сник, поняв, что незнакомец один. Но того, судя по всему, численное превосходство татей не смутило.

– Толпой, да на одного, – насмешливо произнес басок. – Молодец, грят, супротив овец, а на молодца – да сам овца. Ну, кто тут самый смелый?

А дальше Василий Никитич услышал лишь аханье, удары, душераздирающие вопли и говорок: «Ах ты, паскуда… Ну-кась, не балуй… Ножичек, говорю, выкинь, а не то хуже будет… Щас вставлю его тебе в задницу, будешь кормой вилять, как портовая курва! Куда побег-то, тюлень мартовский?»

– Жив, барин? – поинтересовался басок, приблизившись к самому уху.

– М-м-м… – только и сумел ответить Татищев. Попытавшись открыть глаза, не преуспел – залиты кровью.

– Стонешь – значит, живой, – обрадованно сказал басок. – Ну-кась, давай сюда.

Взваливая Василия Никитича на плечо, отчего тот зашелся в протяжном стоне, незнакомец утешил:

– Ты стони, стони, барин, легше станет. Ниче, ребра до свадьбы заживут. Коли не до твоей, так до внучачьей. Куда нести-то?

Очнулся Василий Никитич уже в собственном доме, на полу. Вокруг него хлопотала малочисленная московская дворня – старый Аким и стряпуха Палашка, а басок лишь отдавал приказы:

– Сымай-сымай с него все… Исподнее тоже сымай, не красная девка, не высмотрим ничего. Воду тащи, обмыть его надобно…

Татищев хотел возмутиться – покойник он, что ли? – но не стал. Верно, тут уж что обмыть, что подмыть, без разницы. Зато – после ковша воды, вылитого на лицо, сумел-таки разглядеть спасителя – молодого мужика, если не парня, саженного роста, в простой одежде.

– Во, очухался! – радостно сказал парень. – Теперь можно и на постелю переносить. Нут-кась, потерпи, барин, а ты, дядька, показывай – куда нести.

Ухватив Василия Никитича на руки, словно не шестипудовую тушу, а хрупкую девицу, парень потащил действительного статского советника в спальню. Уложив хозяина на перину, заботливо взбитую Палашкой, задумчиво произнес:

– Лекаря бы надобно.

– Так где его взять-то? – обомлел старый Аким, отродясь не вылазивший из усадьбы.

– А я почем знаю? – пожал парень плечами. – Я в Москве второй день. Были бы мы в Холмогорах али хоть в Архангельске, тогда бы знал.

Василий Никитич, чье тело изнывало от боли, сам понимал, что надобно лекаря. Но единственный лекарь, коего он знал, – швед Стурсен – жил на другом краю Москвы. Аким с Палашкой до утра ходить будут, а парень Москвы не знает. Пока Стурсен явится, уже и помереть можно. И то, чем тут лекарь-то поможет? Коли не помрешь, так выживешь.

– Ладно, – вздохнул парень. – Коли лекаря нет, я за него побуду. Ну-кась, барин, вздохни поглубже…

Татищев хотел было возмутиться самозваному лекарю, но вместо этого послушно вдохнул воздух.

– В боках болит? – поинтересовался парень. – Нет? Ну, слава те господи, ребра не сломаны. Башка болит?

– Болит, – выдохнул Татищев набранный воздух и опять-таки не стал возмущаться, что его голову (неглупую, между прочим!) обозвали башкой.

– А рвать не тянет?

Василий Никитич прислушался к самому себе. Голова хоть и болела, но тошноты не было. Умудрился даже помотать головой.

– Ну и ладно. Значит, кости на месте, башку с мозгами не растрясли, будешь жить, – заключил парень. Потом многозначительно добавил: – Повезло тебе, что в валенках они были. Были б в сапогах али в башмаках – все внутренности бы напрочь отбили. А валенки, они мягкие. Хотя, – призадумался он, – ежеля долго пинать, так и ими можно весь ливер отшибить.

– А ты откуда, такой умелец, выискался? – сумел-таки спросить Татищев, превозмогая боль в челюсти. – Холоп чей?

– А вот за холопа, барин, я могу тебе сам ребрышки-то посчитать! – хмыкнул парень. – Ну уж с болящего да с ушибленного на голову – чего взять.

– Ладно, не серчай, – примирительно сказал Татищев, досадуя на себя. Неужто из шляхты? Или из однодворцев?

– Да уж ладно, – усмехнулся парень. Пояснил: – С Поморья мы, из черных крестьян. Я с батюшкой с девяти лет на море ходил, за рыбой. И на Грумант хаживал, за зверем морским, на Мурмане раз пять бывал. А там всяко-разное бывало. Дядьку моего медведь белый как-то помял, так два месяца его выхаживал.

– Выжил? – поинтересовался Татищев.

– Медведь-то? Не, не выжил. Дядька-то, перед тем как в лапы попасть, заряд картечи ему в бочину всадил.

– А дядька? – превозмогая смех, спросил Василий Никитич.

– Так я и говорю, два месяца его выхаживал. Всю водку выпоил, пока не оклемался. Жаль только, в море потом дядька-то потонул. – Перекрестившись, парень сказал: – Тебе бы, барин, тоже водки невредно выпить. Болящему и в пост дозволяется.

– Верно, – согласился Татищев. – Покличь там…

Но кликать никого не пришлось. Старый Аким, видимо, карауливший около дверей, бодро вошел в спальню, держа в трясущихся руках поднос, на котором стоял графинчик и чарка.

– А чего одна-то всего? – возмутился хозяин.

– Так ить, – скосоротился старик, глядя на кафтан парня.

– Давай, чарку тащи, – построжел Татищев. – Это как же, со спасителем да не выпить? И поесть че-нить ему неси.

Аким покачал головой, удивляясь, что его барин-боярин собирается пить с невесть кем, но спорить не осмелился. Парень же, налив водки в чарку, поднес избитому хозяину:

– На-кась, барин, выпей пока. Легче станет.

После чарочки и впрямь полегчало. Куда-то ушла боль в боках, да и тяжесть от висков отлегла. Спохватился, что до сих пор не спросил имя у парня.

– Тебя как звать-то, добрый молодец? Уж не Самсоном ли?

– Не, не Самсоном. Михайлом меня зовут. Михайло Васильич я.

– Ишь ты! – поразился Татищев. – Такой молодой, а уже и с отечеством? Лет-то, сколько тебе? Двадцать-то есть?

– Девятнадцать, – отчего-то засмущался парень. – А по отечеству, так довелось мне как-то кормщиком на артели быть. Отец женился, а мне народ надобно было на лов вести. Ну, с той поры так и звали, по отечеству. А тебя-то как зовут?

– Зовут меня Василием Никитичем, – отозвался хозяин. Подумав, добавил: – Действительный статский советник Татищев.

– Это навроде статского генерала? – уточнил Михайло. – Стало быть, ты не просто барин, а ваше превосходительство. Ежели по Табели о рангах, так чин четвертого класса выходит. Выше тебя, Василий Никитич, мало кто и есть-то. А Татищевы… – задумался парень, – они вроде бы потомки Рюрика, через князей Смоленских?

– Ишь ты, какой смышленый! – засмеялся Татищев. – Умен ты, Михайло Потапыч.

– Михайло Потапыч – он в лесу бродит, а я – Михайло Васильич, – насупился парень.

– Вот и я про то. Здоровый ты, как медведь. Это ж надо, шестерых уложил, да еще и с ножами! – восхитился Татищев.

– Да че тут такого? – смущенно пожал плечами Михаил, хотя было видно, что похвала была ему приятна. – Зимой-то в нашей деревне делать нечего, так ходим в Холмогоры, на кулачках биться. А бывало, что с иноземными матросами драться приводилось. Приказчики да купцы, они смирные, а вот матросня! Скушно им за два месяца плавания, так зелена вина да пива нажрутся и девок наших задирать начнут. Ну а парни архангелогородские да холмогорские им мозги вправляют. Испанцы да португальцы – те сразу за ножи хватаются, если что не по им. А англичане – те только вдвоем да втроем на одного лезут. Кишка у них тонка один на один. Немцы – те молодцы, правильно дерутся.

– И часто дрался?

– Да не, не люблю я это дело, – признался парень. Вздохнул: – Токмо иной раз без этого не обойтись. Ежели заорут в Холмогорах, мол, наших, куростровских бьют, – бежишь! Как тут не побежишь? Был как-то случай – дедка Пантелей, что третью зиму на печке лежал, помирать собирался, крик услыхал, костыль ухватил да драться кинулся. Версты две до Холмогор бежал, а потом еще две версты чужаков костылем лупил! Опосля этого и помирать передумал, женился на молодухе да еще и деток наделал!

– Точно, одни Самсоны кругом! А уж ты – целый Самсонище!

– Ну, не знаю, барин, – заскромничал Михайло. – Львов у нас не водится, пасть им рвать не обучен. Да и ты, барин, тож молодец. Ты ж шпажонкой-то своей одному татю плечо распорол, а второму морду расквасил. Был бы клинок подлиннее, так и сам бы управился.

Похвала парня, оценившего его сопротивление (более чем скромное, по мнению самого Василия Никитича), была приятна. Подумалось – а ведь, не начни отбиваться, прирезали б али кистенем забили. А тут, верно, осерчали да решили душу отвести!

– Ты что в Москве-то делаешь, Самсон Холмогорский?

– Так рыбу мы привезли, – ответил парень. – Обычно-то в ноябре обоз идет, а тут весточка пришла – мол, на Москву нынче народу тьма понаехала. У нас уж перекупщики с января месяца торчат. А общество подумало и решило: надобно самим везти. Чего деньги-то зря терять? Да и рыбы у нас в том году уйма сколько наловлено. Вот, собрали. В марте – апреле море вскроется, по новой на промысел идти. Куда старую-то девать? Я батюшку упросил, чтобы он меня отпустил.

– Боярин, куда еду-то ставить? – донесся от дверей голос Акима.

Пока действительный статский советник раздумывал – куда бы пристроить подносы и миски, притащенные стариком и девкой, Михайло уже волочил к кровати увесистый стол, заваленный книгами и бумагами. Татищев открыл рот, чтобы прикрикнуть – мол, осторожнее, – но не понадобилось. Засмотрелся, как парень бережно складывает книги в стопку. Михайло так увлекся, что позабыл обо всем на свете.

– Ты грамотный, что ли? – удивился Татищев, а парень, будто не слыша, продолжал перебирать книги, читая названия на обложках: – «Книга о скудости и богатстве, сие есть изъявление, отчего приключается напрасная скудость и отчего гобзовитое богатство умножается. Сочинение господина Посошкова». Знаю такую. А вот эта… – помор, прищурившись, с трудом прочитал: – Николай Макиавеллиев, ин принчипе. Принц, не иначе?

Вот тут Татищев понял, что он сейчас еще разок потеряет сознание. Помор-лапотник (ну и что, что вместо лаптей у него сапоги?) читает названия, не шевеля губами, как большинство бояр-князей, да еще и довольно точно переводит название. Вспомнил, что знает Михайло и про его родословную… Отойдя от шока, Василий Никитич прокашлялся, собираясь с мыслями:

– Правильно будет – Никколо Макиавелли. А книга называется «Государь». О том, как нужно государством управлять.

Михайло с сожалением отложил сочинение великого итальянца в сторону, сказал:

– Эх, латынь-то не про меня писана.

– Ты где учился-то, грамотей холмогорский? У кого?

– Так много у кого. Вначале маменька моя, царствие ей небесное, учила, потом дьячок наш, Семен Никитич Сабельников, – начал рассказывать Михайло.

– Маменька? – перебил его удивленный Татищев. – Что, поморская женка грамоте разумела?

– А что такого? – ответно удивился парень. – У нас в Поморье, почитай, половина женок грамотные. Мужики-то частенько гибнут, а как без грамоты хозяйство вести? Мы ж испокон веков рыбу ловим, зверя бьем. Солим да варим, шкуры выделываем, а потом все это аглицким да немецким купцам продаем. У нас без грамоты никак. Безграмотного-то вмиг обманут да обвешают. В семье – либо муж, либо жена грамоту разумеют, а то и оба вместе. Батюшка мой, Василий Дорофеевич, по голландским чертежам галиот построил. Государь наш, почивший в Бозе Петр Алексеевич, дюже его хвалил за то! Трубой подзорной пожаловал! – похвастался Михайло. – Ту трубу батюшка за божницей хранит, в плавание не берет.

При упоминании Петра Великого Василий Никитич глубоко вздохнул. Конечно, покойный государь был не сахар, много от него напастей довелось перетерпеть, но ведь и сделано было много! Впрочем, о Петре Алексеевиче можно бы говорить много и долго. Но спросил вьюношу о другом:

– Тебя по каким книгам-то учили? Верно, – усмехнулся Татищев, – только по «Псалтырю» да «Часослову»? Аз-буки-веди, ехали медведи. Зубрил небось без смысла?

– И это было, – не стал спорить Михайло. – Семен Никитич меня зубрить заставлял. Так я за месяц уже и «Псалтырь», и «Часослов», и «Четьи-Минеи» наизусть знал, сам не хуже псаломщика мог в церкви читать.

– А ну-ка, скажи че-нить, – подначил Татищев, совершенно обалдевший от парня.

Михайло прокашлялся и, как заправский дьячок, забубнил псалом:

– Блаженъ муж, иже во злых советъ не вхождаше, ниже на пути грешных человек стояше, ниже на седалищех восхоте седети тех, иже не желаютъ блага разумѣти…

Чувствовалось, что парень действительно помнит наизусть, но Василия Никитича удивило другое:

– Погодь, Михайло Васильич, так ведь ты Симеона Полоцкого читаешь, из «Псалтири рифмованной»?

– Да я и из обычной могу, только мне эта нравится больше. Красивее! В «Грамматике словенской» Мелентия Смотрицкого тоже интересно про стихосложение сказано.

– Да уж, да уж, – вытянулся на постели Татищев, отдуваясь от очередного удивления. – Что и сказать-то, не знаю. Грамотен ты зело.

– Куда там! – взгрустнул парень. – Я только «Грамматику словенскую» да «Арифметику» господина Леонтия Магницкого и осилил. У соседа выклянчил. Тот своих детей выучил, так мне книги и отдал.

– А чего у своего батюшки-то не попросил? – поинтересовался Татищев. – Сказал небось: нечего дурь тешить – али денег пожалел?

– Да не, просто книг таких ни в Холмогорах, ни в Архангельске не было. А из Москвы заказывать, так дюже дорого выходит. Нам дешевше из Голландии али из Франции книги выписывать. А скажи, Василий Никитич, вот у Посошкова в названии сказано – «гобзовитое богатство», а в самой книге лишь про то богатство, что своим трудом да торговлей нажито. А что, еще какое-нибудь есть? Не понял я, что за слово такое – «гобзовитое».

– Гобзовитое? – задумался Татищев. – Гобзовитое – сиречь разнообразное. И от своего труда, и от торговли, и от прочих дел, что деньги помогают зарабатывать, – хлебопашествование, ремесла разные.

– А чего ж господин Посошков про наш труд не сказал? Рыболовство там, охота на морского зверя. Опять же – выделка кожи, ворвани. А солеварение, что на Мурмане? У нас ведь на Севере от хлебопашествования да ремесел профита почти нет. Так, самим бы с хлебушком быть. Отец мой кровавым потом богатство наживал.

– Ну, сам посуди – разве можно в одной только книге все ремесла объять? Велика Русь-матушка, чего у нас только нет. Вот ты про промысел морской заговорил, а туляк, к примеру, обидится, что про кузнечное дело там не сказано. А на Урале? Один медь добывает, другой уголь жжет, третий… ну, скажем, медь с оловом смешивает, бронзу делает.

– Бронзу? – загорелся Михайло. – А не подскажешь, сколько олова к меди нужно добавлять, чтобы бронза вышла?

– А почто тебе? – усмехнулся Татищев. – Пушки собрался лить?

– Да не-а, – протянул Михайло. – Любопытно мне просто.

– Ну, ежели ты пушку лить задумал, то лучше так: берешь девяносто одну часть меди, а к ней девять, а можно и десять частей олова. А колокол, так меди поменьше кладешь. Не помню точно, но вроде семьдесят восемь частей меди и двадцать две олова.

– А зачем в колокольную медь серебро льют? Звона-то это не улучшит.

– Ну, льют зачем-то, – пожал плечами Василий Никитич и, в опасении, что поморский вьюноша сейчас начнет задавать какие-нибудь вопросы, на которые он не сможет найти ответ, решил-таки сменить тему:

– Ладно, давай об ученом опосля. – Приподнявшись с постели, нашел в себе силы разлить водку. Все-таки хозяин. Приподнимая чарку, сказал первый тост: – Ну, Михайло Васильич, со знакомством!

– За ваше здоровье, Василий Никитич! – степенно отозвался Михайло, а потом, не церемонясь, опрокинул содержимое чарки в рот, не прикасаясь губами к стенкам. Углядев на столе трезубую вилку – не рукой! – насадил на нее огурчик и вкусно захрустел. Доев, кивнул хозяину – мол, на вторую ножку – и опять бодро опростал чарку. Вот теперь, после второй, помор начал есть.

Ел он степенно и аккуратно. Умяв миску щей, придвинул к себе блюдо с грибным студнем и сгрузил в опроставшуюся посудину половину. Посмотрев на Татищева, лишь крошившего хлеб, спросил с сочувствием:

– Еда нейдет?

Василий Никитич слабо отмахнулся и уронил голову на подушку. Есть не хотелось совершенно, но накатилась слабость, а глаза слипались. Борясь со сном, сказал:

– До утра у меня побудь. А не то, по ночному-то делу, караул прихватит. Паспорта-то нету небось? А коли и есть, так все едино. Разбираться не станут да на Урал отправят, аки беглого татя. Демидов губернатору московскому за каждую голову по три рубля платит. Водку без меня допивай, а мало покажется, Акима кликни. А потом спать ложись.

Уже засыпая, шевельнул пальцами в сторону Акима, так и простоявшего возле стола, – постели, мол, гостю, но что было дальше, не упомнил. Заснул.

Василий Никитич проснулся как всегда – то есть на рассвете. Около постели, на стуле, подремывал верный Аким. Увидев, что хозяин проснулся, старик принялся причитать. Татищев прислушался к себе. Со слабой головной болью мириться можно, а вот с резкой в побитых боках – не очень. Каждое движение отдавалось болью. Приподняв нательную рубаху (когда и надеть-то успели?), критически глянул на переливавшиеся красной и синей краской бока. Вздохнув, спросил у старика:

– Морда-то у меня как?

Подслеповато щурясь, Аким доложил:

– Да вроде бы ничего.

– Ничего – так это хуже всего, – буркнул Василий Никитич, приподнимаясь на локте. Приказал: – Помоги-ка встать.

– Ой, да куда тебе вставать-то, батюшка, – снова запричитал старик. – Лежи себе, отлеживайся. Щас я ночную посудину принесу, нутро облегчишь.

Лучше бы он про ночную посуду не вспоминал! Василий Никитич содрогнулся, вспоминая «ночные вазы», кои выставлялись в гостиницах и постоялых дворах Швеции и Дании, где ему приходилось бывать. Как энти горшки ни закрывай, а все едино, воняют. Потомки викингов, как и прочие европейцы, к вони привыкшие, а вот ему как серпом пониже пуза…

Со скрипом и стоном сполз с постели, держась за плечо старика, добрел до стены, глянул в старинное зеркало (венецианское, от деда осталось!) и длинно выматерился. Из мутного посеребренного стекла на него глянула опухшая морда, с подбитым глазом и посиневшей скулой. Не Рюрикович природный и действительный статский советник, а беглый варнак, коему в кабаке наломали бока. С такой рожей не в Кремль, в Комиссии заседать, а на паперть, подаяние просить. Верно, от жалости полную шапку меди накидают.