Текст книги "Год жжизни"

Автор книги: Евгений Гришковец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

А школу я не люблю за то, что там маленький человек впервые встречается с государством.

20 января

Мне задали заставивший поразмышлять вопрос – об аватарках. Спросили: обращаю ли я на них внимание, запоминаются ли какие-то, и что это для меня?

Это одно из самых удивительных и интересных явлений: как человек пытается себя представить в Интернет-пространстве, как хочет расположить к себе или просто привлечь внимание. Определённо сложились уже целые жанры аватарок: собственные фотографии, любимые персонажи, цветочки-лютики, текстовые высказывания и так далее и так далее.

Не буду пытаться давать классификацию, но на жанры их разбить уже можно.

К сожалению, я лишён возможности сделать себе аватарку с лицом любимого артиста. А такие аватарки привлекают моё внимание: вижу лицо хорошего актёра, да ещё из хорошего фильма, и с большим вниманием отношусь к комментарию просто потому, что с тем, кто писал, у нас совпадают вкусы, есть аванс доверия. Я даже иногда думал, кого бы разместил на своей аватарке или юзерпике. Фигурировали Олег Даль, Шон Пени, Эраст Гарин, Зиновий Гердт и много других.

Очень мне понравился юзерпик с Фрунзиком Мкртчяном, который говорит какую-то фразу из «Мимино». И царь Иван Васильевич, качающий головой, тоже нравится. От некоторых аватарок я бываю в восторге. А кого-то баню по той причине, что картинка неприличная… а ЖЖ иногда читают дети. А мельтешащие меня раздражают и мешают читать.

Забавно увидеть картинку, явно профессиональную и журнальную, с красивыми ногами или другими выдающимися частями молодого женского тела, а потом прочесть в комментарии, что её обладательница отвела одного ребенка в школу, другого – в детский сад, а потом ехала в метро…

Очень мне интересно, как выбираются собственные фотографии, которыми обитатели ЖЖ себя представляют. Часто приходилось видеть фото, про которые изображённые на них люди говорили: «Вот это удачная фотография, я здесь хорошо получилась(ся)» или наоборот: «Ужасная фотография! Не смотрите!» При этом на «удачном» фото человек на себя не похож, а на «ужасном» похож вполне. Как часто наши представления о себе совершенно не совпадают с тем, как мы выглядим в глазах других! И это проявляется в том, какие люди выбирают себе юзерпики. По ним очень многое можно сказать…

Как-то был я на выставке одного современного художника. Не знаю, умеет ли он рисовать, но то, что он художник – это точно. На выставке было представлено несколько фотографий очень большого формата, выполненных на ткани и довольно дорогих. А фотографии были странные… Оказалось, художник объехал обычные фотоателье и собрал из мусорных корзин выброшенные фото. Представьте себе ситуацию: сдал человек плёнку в печать, потом получил фото, увидел, что какие-то ему категорически не нравятся, и тут же их выбросил. Эти фото, собранные художником, были выполнены дорого и монументально. Больше всего меня потрясло одно семейство: мама, папа и двое детей. Фотографировались они в каком-то тёмном коридоре, похоже, в подсобных помещениях цирка, потому что позади семейства стоял слон. И мама, и папа, и дети были упитанные, если не сказать толстые. А над ними возвышался слон. Лица у всех, и у слона в том числе, были невесёлые, а глаза – красные. (Когда снимают со вспышкой плохим фотоаппаратом, получаются красные глаза.) Отчаянно грустная фотография…

Как много фотографий, на которые мы не хотим смотреть, если не выброшены, то отложены куда-то подальше! А в скольких совершенно чужих фотоальбомах хранятся наши изображения, потому что мы просто проходили мимо, или сидели за соседними столиками, или лежали рядом на пляже…

И сколько моих изображений с кем-нибудь в обнимку есть в разных городах… Ведь мне столько приходится фотографироваться! Ох и рожа, наверное, у меня на тех снимках…

22 января

Практически не выхожу из дома в последние дни. Пытаюсь работать эффективно, и в этом смысле есть много к себе претензий.

Меня спрашивают про лень и тоску, и как с ними справляться. Вопросы актуальные, но ответа у меня нет. Всегда ощущал себя человеком ленивым, во всяком случае, способным работать много эффективнее, но отвлекающимся на разные приятные и необязательные вещи. Поскольку работаю самостоятельно, один и не в структуре, подстёгиваю себя следующим образом: например, задумал я книгу, есть замысел и сильное желание этот замысел воплотить. И вот я сообщаю издателям, друзьям и всем, кому могу, что книжка выйдет тогда-то. Ещё не написано ни строчки, но дату выхода я уже объявляю, потому что с собой-то я мог бы договориться, но если кто-то ждёт, если перед кем-то есть ответственность, то – извини, старик, надо выполнить обещанное. Надёжнее чувствовать ответственность перед кем-то, чем перед собой (в смысле эффективности).

Это, конечно, не метод борьбы с ленью, скорее метод борьбы за производительность.

А с тоской?.. Не умею я бороться с тоской. Тосковать умею, приходилось. Грустить, скучать, страдать, сомневаться, мучиться… Умею. А бороться с этим – нет.

Мне недавно в интервью задали вопрос: «Что вы делаете, чтобы не сойти с ума?» Я немного подумал и ответил: «Вот ровно всё то, что делаю в жизни, я делаю, чтобы не сойти с ума».

Но всё-таки мне кажется, что вопросы про лень и тоску задавали довольно молодые люди, потому что у меня уже таких вопросов ни к кому нет. Я точно знаю, что ничей жизненный опыт в смысле методов борьбы с тоской, одиночеством и отчаянием, мне не поможет. Вот чужой опыт в смысле радости иногда бывает полезен.

И ещё я думаю, что лучше полениться, чем тосковать (улыбка).

А у нас снежок выпал. Жалкий, неубедительный прибалтийский снежок. И сейчас идёт, лениво так идёт. На кого-то, наверное, нагоняет тоску…

24 января

С неделю назад кто-то задал мне вопрос, который был мне приятен, – наверное, барышня. В вопросе заключался комплимент. А комплимент, как известно, и кошке приятен. Меня спросили, как я научился так классно завязывать шарф.

С этим связан интересный эпизод. Несколько лет назад я работал со студентами во Франции. Это были ребята, которые учились на актёров и режиссёров, они по собственной инициативе разучивали и играли отрывки из моей пьесы «Зима», переведённой на французский. Я всё просил их не пытаться делать эту пьесу русской пьесой про русских. А они где-то раздобыли шапки-ушанки, очень наивно изображали, как пьют водку… Я им говорил: «Вы видели американские фильмы про французов, про Наполеона? Смешно?» Они отвечали: «Очень смешно!». Я объяснял, что нам так же смешно смотреть, как кто-то изображает русских. И ещё я сказал: «Вы не сможете носить шапку-ушанку как русские. Туристов, которые покупают в Москве ушанки и напяливают их, сразу видно: русские люди надевают шапку каждый день и не задумываются об этом, а вы задумываетесь. Это точно так же, как никто не сможет носить шарфы так свободно, не задумываясь, и так классно, как французы».

На следующий день один студент пришёл и с весёлой укоризной сказал: «Вы лишили меня возможности завязывать шарф, я сегодня утром понял, что думаю, как это делаю, и у меня ничего не получилось».

Чтобы хорошо носить шарф, нужно носить его каждый день, нужно иметь шарфы для всех сезонов, нужно к ним привыкнуть как к ежедневной необходимости. И всё получится само собой.

27 января

Неделя проскочила так быстро, что я не могу восстановить в памяти несколько дней: писательская работа происходит практически целиком и полностью в себе и очень бурно, а внешне – это монотонное, спокойное, требующее усидчивости дело.

За окнами и над крышей на днях пронесся ураган. Мы живём в мансарде, и ветер сотрясал крышу и выл в печной трубе, выдувая из печки пепел. Рядом с домом упало большое дерево, и надо же – прямо на машину. Благо не на нашу, и благо, что в машине никого не было. В такие моменты всегда думается: «Странно, почему это рядом с нашим-то домом, и почему прямо на машину?»

За всю неделю по причине усидчивости из дома удалось выйти только один раз: постригся. Стригла меня молодая парикмахер, в салоне работал телевизор, по телевизору тихонечко звучало МузТВ. Вдруг заиграла песня «Apologize» от «Опе Republic». Мой мастер пошла и сделала погромче. А потом стригла меня и тихо проговаривала слова припева. Я тоже с ней вместе проговаривал. Следом заиграл Тимати, она пошла и убрала звук вовсе. Настроение моё улучшилось. Я сидел в кресле и думал: «Всё-таки надо выходить из дому, всё не зря…»

Вчера наконец-то послушал почти готовую песню «На заре». Максим Сергеев и музыканты «Бигуди» после Нового года сделали аранжировку. Осталось совсем немного: сведение музыкального материала. Мне очень нравится то, что получилось, даже в ещё не сведённом виде.

28 января

Мы живём в квартале, который практически не был затронут войной. Наш дом и другие вокруг, в основном, двадцатых годов постройки. Когда в новогодние праздники каждый вечер откуда-то доносятся залпы фейерверков, я думаю: «Вот сидели в нашем доме когда-то немцы в сорок пятом, слушали приближающуюся канонаду боя, как должно было быть им страшно!» Но дом они построили хорошо, спасибо им.

Когда-то вокруг нашего маленького озера у немцев был парк, а по озеру плавали лодочки. Сейчас оно сильно заросло и замусорено, но местные мужички ловят в нём рыбу. Попадаются маленькие щучки и карасики, я сам видел. Уток на нем по осени много, и лебеди залетают. А как в июне и июле квакают лягушки! В тёплые ночи у них любовь, и они поют – слышно даже в доме. Очень я люблю наш околоток.

Помню, как приехал три года назад впервые в Одессу. Кстати, нужно говорить ОдЕсса! Если вы скажете ОдЭсса, одесситы ответят, что нет такого города. Так же и в Перми надо говорить ПерЬмь, а не ПеРмь. Так вот, приехал в Одессу и сразу стал ждать всего того, что про неё слышал. Я хотел услышать знаменитую одесскую речь, увидеть колоритных персонажей, но первые два дня никого и ничего особенного не увидел. Был разочарован, обескуражен, а всё равно ждал. И оно случилось.

Я решил постричься. Подошел к администратору гостиницы «Чёрное море», в которой остановился, и спросил, могу ли у них постричься. Администратор, дама в годах, с причёской и в больших очках, не оторвалась от чтения каких-то документов. Она даже не взглянула на меня. Но ответила: «Конечно можно, но только вам нужно быть осторожным!» Она сказала это с неподражаемой одесской интонацией. Я удивился и спросил: «А почему мне надо быть осторожным?» Тогда она подняла на меня спокойный взгляд и сказала: «Так вас же ж будет стричь Лидочка! А если вас пострижет Лидочка, вам всегда придётся приезжать стричься в Одессу».

Прекрасный, великий, глубокий, не сразу открывающийся и любимый город! Нет города, похожего на Одессу. И Одесса ни на что не похожа.

Мне задали один вопрос, который очень меня повеселил. Вопрос такой: что слышат в наушниках певцы, когда записывают песню. Мой ответ такой: я не знаю, что слышат певцы, но я слышу музыку без моего голоса. А что слышат певцы, точно не знаю: никогда в жизни не пел.

31 января

Неожиданно повстречался с другом. И как-то мы так посидели… Короче, напился я сильно, очень сильно. И роман вчера тоже не продвинулся, сегодня буду выдавать двойную норму.

Часто читаю в комментариях соображения о том, что было бы хорошо напечатать этот ЖЖ в виде книги. Хочу сразу сказать, что такой книги не будет, даже если будет щедрое предложение от издателей. То, что ЗДЕСЬ происходит, – не литература и не произведение искусства. Не считаю возможным переносить всё то, что говорится в ЖЖ, на бумагу – в отрыве от постоянно меняющегося сегодняшнего дня, который каждый раз сегодняшний.

Я и сам не вполне понимаю, что для меня ЖЖ. Такой возможности общения не было у прежних поколений писателей. Я читал ЗДЕСЬ, что кто-то даже разочарован тем, что можно со мной общаться таким вот образом. Для кого-то исчез некий недосягаемый образ. С этим можно согласиться. И даже, наверное, можно согласиться, что такое общение лишнее и необязательное.

Я думаю, что ЖЖ и возможность общения писателя с читателями, артиста со зрителями и прочее – неизученная тема. Но в моей жизни ЖЖ занял определенное место. Конечно, это не художественное творчество, не искусство: это общение. Общение с уже сложившимися правилами, всё более и более понятными. Так что если бы я согласился, получилась бы необязательная и в общем-то скучная книга, потому что живая жизнь, как только её зафиксируешь, часто становится скучной и необязательной. Будем просто жить ЗДЕСЬ, как получится.

ФЕВРАЛЬ

2 февраля

Многие любопытствуют, каким я бываю пьяным. Не расскажу. К тому же в новом романе будет изрядный фрагмент, где герой сильно напивается. Опыта чужого опьянения у меня нет, а есть богатый опыт наблюдения за чужим опьянением. Но изнутри могу знать только про собственное. Скоро можно будет прочесть в книге. Там же есть и литературное освоение темы похмелья. Эта тема очень изучена русской литературой XX века. В XXI веке больше изучают другие состояния. А я – по старинке, в лучших традициях…

Поскольку сейчас нахожусь в глубоком погружении в литературную работу, меня, конечно, больше всего интересуют вопросы, связанные с литературой. Много спрашивали о том, как я отношусь к ранее написанным книжкам, не хочется ли мне что-нибудь изменить.

В тексты своих пьес и монологов, напечатанных в книге, совсем не могу заглядывать: воспринимаю их как абсолютно устаревшие. Но эти пьесы мною и не ощущались как литература. Я записывал тексты уже существующих спектаклей, а каждый спектакль я вначале создаю в голове, год его играю и только после этого записываю в виде текста. И раньше я пытался в этих текстах изобразить речь, экспериментировал с синтаксисом. Теперь меня это не интересует. У меня даже есть желание не исправить тексты, а сесть и по новой их написать. В том виде, в каком они звучат в спектаклях сейчас. Зато текст «Дредноутов» написан уже с пониманием того, что я только что сказал, и поэтому он меня устраивает.

Это я говорю про те тексты, которые сам исполняю на сцене. Те же пьесы, которые писал для театра, а сам не ставил… К ним у меня особое, еще не сформировавшееся отношение. Да и какая разница, какое у меня к ним отношение! Они уже давно идут в разных театрах.

А свою прозу я могу перечитывать, и у меня не возникает желания что-то переделать. Для меня каждая книжка – ясный документ, демонстрирующий мои литературные возможности на момент написания. Тогда я мог так, и меня интересовало то, что там написано. Теперь могу иначе, и меня интересует другое. Возвращаться в прошлое и пытаться в нём что-то поменять – дело бессмысленное и бесперспективное. Я очень стараюсь любить своё прошлое и поэтому спокойно признаюсь, что люблю свои книжки, мне за них не стыдно.

Недавно пересматривал «Рубашку» и отчетливо вспомнил, как писал этот роман. Тогда я был ^очень-очень счастлив, и сам процесс меня радовал невероятно: это был новый, неизведанный процесс вхождения в профессиональную литературу, и было много неизведанных ощущений от писательского труда. А теперь я вижу в тексте «Рубашки» признаки и отголоски того счастья. Это очень счастливый текст. Хотя также вижу, насколько тогда был беспомощным и неоснащённым писателем. Но счастье там прорывается, а это важнее.

Расскажу свою любимую историю, связанную с романом «Рубашка». Понять её могут только те, кто читал. В романе герои играют в Хемингуэев, в тексте есть подробное описание этой игры. Были вопросы, придумана ли эта игра или она существовала в жизни. Отвечаю: игра придумана и не раз осуществлена мною и моим другом Алексом Дубасом, который тогда работал в Риге, а теперь работает на радио «Серебряный дождь». Мы неоднократно играли. До сих пор обращаемся друг к другу не иначе, как «Эрнесто».

Так вот, несколько лет назад в Новосибирске я встречался с читателями в книжном магазине. Было довольно много людей, я подписывал книжки, и среди прочих подошел ко мне парень близкого возраста, но всё-таки помладше, хорошо одетый. Он попросил меня подписать три книги «Рубашка». Главным в его облике было то, что на лице были следы сильных побоев. Очевидно, дней пять-семь тому назад попал в переделку: синяки уже позеленели и пожелтели, но досталось ему серьёзно. Я подписал книги, не удержался и спросил: «Дружище, что же с вами случилось? Откуда такие раны?» А он ответил, улыбаясь не вполне зажившими губами: «Знаете, мы тут в прошлую субботу с другом решили поиграть в Хемингуэев, но немножко перебрали и неожиданно дали Ремарков». Мы подружились тогда с этим парнем. И я понял, что грань между Хемингуэем и Ремарком тонкая, но чреватая.

4 февраля

Два дня уже в Калининграде фантастическая погода: солнце. Вчера полгорода выезжало к морю, в Светлогорск. Люди гуляли по променаду. Красота!

Часто объясняю урождённым калининградцам, что для меня как для сибиряка такая погода в разгар зимы, и ещё долгая весна с цветением яблонь, слив, вишен, каштанов и прочего, с подснежниками на клумбах в феврале, а осенью – с падающими на крышу большими яблоками, с удивительными дюнами, соснами и морем, до которых можно доехать за сорок минут… – всё это никогда не будет для меня нормальным и обычным, а останется чудом расчудесным.

Вроде не к месту вспомнилось, как вернулся со службы и в первый раз за три года сел на унитаз, которых на флоте нет: ощутил его под собой как чудо. Я ощутил тогда, что цивилизация и её достижения прекрасны.

Меня часто просят поделиться своими музыкальными или литературными пристрастиями. Я это делаю иногда, очень редко и очень осторожно. Бессмысленно высказывание, что о вкусах не спорят. Если вникнуть в суть любого спора, он всегда в итоге только о вкусах. Не хочу и не могу сообщать о своих пристрастиях, потому что бережно отношусь к отношению к моим книгам и спектаклям. А вдруг выяснится, что писателя, который нравится мне, вы на дух не переносите. Или напротив, я скажу, что терпеть не могу того или иного музыкального деятеля, а он – ваш любимый исполнитель. Скажу неосторожно, что писателя Минаева читать не смог по причине неспособности читать глазами такого уровня литературный текст, а он, может быть, кому-то глаза на жизнь открыл. Раз – и осадочек остался!

При этом мои пристрастия и вкусы – это частное дело. И то, что нравится мне – ничуть не важнее того, что нравится вам.

Я помню полученный от вас сильный, искренний и эмоциональный упрек в том, что про Гену Бачинского я высказался, а про смерть Абдулова – нет. Это связано с тем, что сказано выше. Ровно так же, как все, я – рядовой зритель, слушатель и читатель. Я не был знаком ни с ушедшим любимым Абдуловым, ни с чудесным и любимым с детства Игорем Дмитриевым. И со многими, многими другими тоже, хотя любил их роли с детства, как все. Как-то я объяснил Михаилу Андреевичу Глузскому, с которым за пару лет до его смерти у нас сложились очень тёплые отношения. И он, и я тогда играли спектакли в одном театре… Он попросил меня относиться к нему с меньшим и не таким подчеркнутым почтением. А я ему тогда сказал: «Не могу, Михаил Андреевич! Я из Кемерова, я вас на экране увидел раньше, чем побывал в Москве и увидел Кремль. Вы для меня – часть русской культуры». Моё отношение к писателям, артистам, музыкантам, которых знаю и люблю с юности, осталось прежне-почтительным. И о них в связи с их триумфом или кончиной есть кому говорить: коллегам и друзьям. А я, как и все остальные, почтительно и смиренно слушаю.

5 февраля

Песня «На заре» наконец готова. Мы честно приобрели на неё права у группы «Альянс», и теперь каждый, кому интересно, может бесплатно её скачать. Только у всех, кто над ней трудился, большая просьба: если захотите с кем-то поделиться песней, давайте на неё ссылку, не посылайте файл. Эта просьба связана с тем, что нам интересно и важно знать, сколько людей её скачало и послушало.

Лично я посвящаю эту песню Гене Бачинскому. Он первый поставил в эфире нашу первую совместную работу с Ренарсом, ему нравилось то, что мы делаем. Он знал, что мы работаем над песней, и ждал её…

6 февраля

Не так уж часто удаётся испытать совершенно новые, особенно связанные с профессией ощущения. Но то, что я испытал вчера вечером и ночью – совершенно новое… Не помню, когда я так волновался в последний раз. Я читал и читал отклики на песню, отходил от компьютера, снова возвращался. Понимал, что её кто-то слушает именно в данный момент, а я в этот момент дома… Пока не могу сформулировать свои ощущения. Но это новая форма профессионального счастья.

А ещё для меня важнейшим культурным переживанием является то, что я прикоснулся к песне, которая была созвучна с моей юностью.

Года три тому назад я услышал из проезжающей машины «альянсовскую» «На заре». Помню, встал тогда посреди улицы как вкопанный: я не слышал песню со времен юности, и меня накрыло. Тогда же я понял, что хочу, чтобы какой-то сегодняшний юный и чувствительный человек мог пережить мои давние ощущения. А те, кому приблизительно столько, сколько мне, могли вспомнить их снова. Я объяснил свою идею Максиму Сергееву, но тогда я хотел, как это теперь часто делается, просто взять оригинал песни и использовать припев. Но Максиму моя идея показалась неинтересной творчески, а потом ещё и выяснилось, что это технически невозможно, потому что у «Альянса» нет записи музыки и голоса по отдельности: такие были тогда времена. Мне долго казалась моя идея невыполнимой, а Ренарс Кауперс в Риге в это время ни о чем даже не подозревал. И как-то ночью мне пришло в голову: есть же Ренарс! И теперь уже есть и песня.

Для того чтобы представить в ЖЖ песню, мы – Максим Сергеев, Ренарс и я – собрали наши юношеские фотографии, чтобы можно было посмотреть на то, какими мы были в юности. У меня совсем мало фотографий того периода, почти нет. Но пока рылся в семейных альбомах, нашел два снимка, которые сам никогда не видел. Они меня потрясли. Их сделал мой отец, ночью. Я не мог уснуть, потому что утром уходил в армию. Я не знал тогда, что попаду на три года на флот. Я не знал, что это моя самая последняя ночь безмятежной и ещё ничего не знающей юности. Я тогда даже не очень боялся, просто какие-то сильные предчувствия переполняли и тревожили. Я помню, как отец меня фотографировал, но снимков не видел, а увидел лишь спустя почти двадцать четыре года. Сидел, смотрел на них… Не могу говорить.

Вернулся я со службы с совсем другими глазами. А на этих снимках последние часы нетронутой жизнью юности.

7 февраля

Как же приятно, нет, радостно и даже счастливо ощущать такое единодушие в комментариях, и со стороны друзей, и знакомых, и даже родителей по поводу песни. Для меня это большое событие.

8 связи с песней один человек, который много меня младше, задал мне интересный вопрос. Он спросил, отношу ли я себя к какому-то поколению. Для него самого этот вопрос непраздный.

«Я не ощущаю себя человеком определённого поколения. Наоборот, я постарался расстаться в себе со всем тем, что определяло бы мою принадлежность к конкретному поколению. Люди одного поколения придерживаются признаков своего поколения. Это хорошо, удобно и по-человечески правильно. Людей одного поколения можно определить даже по тому, как они говорят. Есть определенно поколенческие слова, словечки, выражения. У каждого поколения своя музыка, фильмы, книги, люди, темы, разговоры, одежда, причёски.

Но я для себя отчетливо понял, что если буду делать литературу или спектакли поколенческие, я остро попаду в сердце тем, кто себя к этому поколению причисляет, но останусь мальчишкой для поколения шестидесятников и стариком для поколения «Пепси». А я хочу быть современным, сегодняшним, остро сегодняшним. И это совершенно не значит, что я хочу понравиться и тем и другим. Я хочу быть интересным и тем и другим – ну и своим. И для этого я заставил себя испытывать тотальный интерес и к тем, и к другим.

Поэтому в моей фонотеке практически нет той музыки, которую я слушал в юности, почти нет музыки начала девяностых. Я слушаю сегодняшнюю музыку, мне интересно сегодняшнее состояние культуры, не той культуры, которая называет себя современной, а той, которую можно назвать сегодняшней.

И поэтому то, что мы сделали в нашей новой песне, – это всё-таки не дань памяти, не поклон прошлому, не цветы на могилу ушедшим восьмидесятым, а сегодняшнее осмысление и прочувствование собственной любви. Моя юность проходила в восьмидесятые, у кого-то она сейчас, у кого-то завтра. Эпоха в этом смысле не важна, важны переживания, а переживания универсальны, без поколенческих вопросов.

Но при этом я подробно помню и эпоху, и детали, и кино, и музыку, и то, во что мы одевались, и чего хотели.

8 февраля

Два дня назад закончил роман, точнее, хоть я и имею к его написанию существенное отношение, закончился он самостоятельно, взял – и закончился. «Теперь предстоит невесёлая и кропотливая работа по обработке текста (половина романа пока существует только написанная на бумаге ручкой), вычитке корректуры, т. д. и т. п. Придётся много-много раз перечитывать собственный текст…

В связи с окончанием огромной работы под названием роман «Асфальт», хочу сказать следующее. С самых молодых ногтей меня удивляло то, что как только увлекаешься какой-то идеей или какая-то тема тебя сильно волнует, возникает такое ощущение, будто весь мир тоже озаботился этой темой, и часто подсказывает тебе, что ты действительно движешься в каком-то важном направлении. Удивительное ощущение.

Как пример этого приведу следующее поразительное совпадение. К прошлому моему тексту, который был посвящен созданию песни, было много разнообразных комментариев, и они были по теме. Вдруг в одном комментарии я обнаружил вопрос, который был абсолютно не по теме и непонятно как пришел в голову спрашивавшей. Когда я его прочел, не поверил своим глазам. Вот он: «Евгений, а Вы замечали, что когда смотришь на чистое небо, в глазах какой-то мусор плавает?» Сам я никого и никогда об этом мусоре с детства не спрашивал, но именно этой темы я коснулся в очень существенной части нового романа и долго над этой темой думал. Как это возможно? Откуда взялся этот вопрос именно сейчас? Поразительна жизнь!

11 февраля

В выходные играл спектакли. В Калининграде есть маленький театрик на 200 с небольшим мест, называется он «На Бассейной». Приятное название: сразу вспоминается «Человек рассеянный».

В остальное время занимаюсь довольно кропотливым и не очень весёлым делом: читаю корректуру нового романа. (Половину уже прочёл корректор. Вот я за ним и перечитываю.)

Грустное это дело – заканчивать книгу.

Был большой замысел, который обдумывался и мысленно рассматривался с разных сторон в течение долгого времени. Долго складывалась композиция, система персонажей. Долго выспрашивал людей, чтобы получить элементарные технические сведения, чтобы быть точным в описании профессиональной деятельности героя. Потом ежедневно и помногу часов писал. Писал, писал, писал… И это было очень хорошее, сосредоточенное и практически счастливое занятие. А теперь передо мной увесистая стопка листов. И весь замысел и большой отрезок жизни теперь равен определенному количеству букв, точек, запятых и пр. Странное ощущение: отделение от себя того, что было частью жизненного процесса и завершения этого процесса. Даже организм требует привычного ежедневного труда, а работа закончена, текст завершен. Остаётся теперь поработать над тем, чтобы сама книга получилась хорошей, я имею в виду оформление и внешний вид. Текст уже не изменится. Но нужно, чтобы книга не противоречила тексту. А это дело интересное и непростое – сделать книгу.

Ещё одно странное ощущение: у меня на столе лежит рукопись – это ещё пока не книга. Книгой рукопись станет только 10 апреля, когда попадёт в руки читателей и кто-то начнет её читать. Я как-то сравнил рукопись с таблеткой… Я сказал, что рукопись можно сравнить с растворимой в воде таблеткой. Потому что только тогда, когда таблетка попадает в воду, начинается какой-то процесс. И если книга хорошая, пространство немножко бурлит, а главное, меняется… Хотя бы на некоторое время пропитывается чем-то… А пока вот лежит эта стопка бумаги у меня на столе и помалкивает.

Меня спрашивали, как я выбираю оформление для моих книг. Должен сказать, что уже четыре года работаю только с одним художником, который делает оформление и моих книг, и DVD, и наших альбомов с «Бигуди». Это Серж Савостьянов.

Я давно уже научился работать и находиться в диалоге с сильными творческими единицами. И когда жду очередного оформления книги или альбома от Сержа, у меня нет никакого представления о том, что он покажет. Сам я не художник, а поскольку я хочу превосходного результата, то есть результата, которого даже не представляю и которого как нехудожник и представить не могу… я не должен давать художнику подробного задания, и мне лучше воздержаться даже от каких-либо пожеланий. Особенно работая с художником такого уровня, как Савостьянов. Только тогда можно получить удивительный результат, удивительный и неожиданный.

Так же я отношусь и к постановкам моих пьес. Я заставил себя не иметь никакого уровня ожидания. И даже не пытаюсь фантазировать, как режиссёр может воплотить мою пьесу, у меня нет об этом ни малейшего представления, а потому даже не очень хорошие постановки меня как минимум удивляют. Ну а если постановка неплохая, я очень радуюсь. А было бы у меня представление о том, как должна выглядеть моя пьеса, радости бы не было никогда. Так же я научился относиться и к путешествиям. Никогда ничего конкретного от путешествия не жду и запрещаю себе фантазировать на эту тему.

А как интересно работать с Максимом Сергеевым из «Бигуди»! Я могу ему сказать, что хочу, чтобы он написал музыку, например, на тему большого города или что-то похожее на колыбельную. Макс приносит музыку – и она может оказаться совершенно неожиданной, так что я даже меняю тему… Так появились «Год без любви», «Kissms» и многие другие. А если бы я попробовал сказать: Макс, сделай что-нибудь похожее на «Ultravox», или: сделай гитару как у «Depeche Mode», на этом сразу же всё бы и закончилось. Во-первых, Максу стало бы неинтересно, во-вторых, я бы ждал чего-то конкретного и надеялся бы, что Макс угадает мое желание.

Нет, с художниками так нельзя. Главное – найти правильного художника, музыканта или режиссёра. И тогда диалог будет интересен, а результат непредсказуем.

12 февраля

Много раз задавали вопрос, как я отношусь к критике. Вопрос забавный и в преддверии выхода новой книги вполне актуальный. Отвечу издалека.

Хорошо помню свой переход из самодеятельного, студийного и нерегулярного искусства в профессиональное. Это было сложно.