Текст книги "Названец. Камер-юнгфера"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

XXVII

Наступил октябрь. Уже раза два выпадал снег и снова сходил.

В столице было как-то особенно тихо, будто всё замерло. Уныние и боязнь вместе заставили обывателей притихнуть. И было от чего!..

За последние два года императрица постоянно хворала. У неё была подагра, которая всё усиливалась, и иногда от припадков болезни она сильно страдала. За год назад болезнь осложнилась, и появились новые страдания от каменной болезни. К этому примешалось ещё и нравственное угнетение: императрица была поражена гибелью близкого ей человека Волынского и продолжала раскаиваться и упрекать себя в том, что уступила другому любимцу – Бирону.

Появление новой болезни и жестоких припадков заставило её тотчас же решить насущный вопрос государственной важности. У неё не было наследника престола. Уже давно жила при её дворе родная племянница, дочь герцогини Мекленбургской. Она взяла её к себе, с тем чтобы сделать её наследницей престола или же, выдав замуж, объявить наследником будущего внука.

Ещё семь лет тому назад, когда принцесса была только девочкой, императрица выбрала ей жениха – принца Антона Ульриха Брауншвейгского. Принц прибыл в Россию тотчас же и был при дворе. Предполагали, что брак будет заключён, как только принцессе минет лет пятнадцать-шестнадцать. Но, к удивлению всех, дело о бракосочетании, имевшем в данном случае государственное значение, всё затягивалось.

Вельможи, сановники и весь двор, гадая, недоумевая, пришли наконец к подозрению, а затем и к полному убеждению, что бракосочетание отлагается вследствие всяких происков и советов Бирона.

Герцог возмечтал женить на будущей наследнице престола своего собственного сына.

Однако за год назад обострившаяся болезнь императрицы настолько смутила её, что по совету разных близких лиц, отчасти неприязненно расположенных к Бирону, брак принцессы Анны был решён, а в июле месяце пышно и блестяще отпразднован.

В этом году, в августе, когда болезнь императрицы вдруг усилилась, произошло событие, имевшее огромное значение. У принцессы Анны родился ребёнок – мальчик. Появление на свет мальчика – и, стало быть, настоящего наследника престола – так подействовало на императрицу, что она временно казалась совершенно выздоровевшей. При крещении ребёнок был назван в честь отца императрицы Иоанном.

Это было в конце августа. Теперь, в первых числах октября, императрица вдруг почувствовала себя хуже, чем когда-либо…

Наконец, шестого октября за обедом с ней сделалось дурно, и её без чувств унесли в спальню и положили на постель. И ей уже не суждено было подняться. Ежедневно ей становилось всё хуже.

Смущение, овладевшее всеми в Петербурге, уже постепенно распространялось и далее – в Москву и в провинции. Наследник престола – двухмесячный ребёнок! Его отец и мать – чуждые России принцы! Такие же немцы чистокровные!

Лежа в постели и не имея возможности подняться, Анна Иоанновна всё-таки не сознавала опасности, и всё, о чём докладывали ей высшие сановники, о серьёзности её положения, она принимала с гневом и раздражалась, говоря, что не собирается вовсе умирать. Тем не менее через несколько дней её убедили составить акт о престолонаследии и объявить младенца Иоанна наследником престола.

Через несколько дней весь Петербург, вся гвардия присягнули будущему императору Иоанну VI, но вместе с тем возник вопрос: кто же будет править Россией? И вокруг постели умирающей началась ожесточённая борьба, начались козни, интриги, соперничества, целая буря…

Бирон, когда-то сломивший сопротивление императрицы и заставивший её согласиться на казнь Волынского, теперь напрасно старался сломить её волю и убедить, чтобы она назначила его всевластным регентом государства. И он начал действовать энергичнее, пользуясь раболепием и слабодушием всех окружающих.

Прежде всего он заручился согласием первых вельмож двора, влиятельных лиц – графа Остермана[16]16
  Остерман Генрих Иоганн (Андрей Иванович, 1686–1747) – русский государственный деятель, сподвижник Петра I. При Анне Иоанновне и Анне Леопольдовне пользовался большим влиянием, руководил внешней политикой России. Раздавал государственные должности иностранцам и преследовал русских. Елизавета Петровна отправила его в ссылку.


[Закрыть], князя Черкасского[17]17
  Черкасский Алексей Михайлович (1680–1742) – князь, русский государственный деятель. Сыграл важную роль в укреплении самодержавия Анны Иоанновны. Поддерживал Бирона, однако и после его падения сохранял высокое положение.


[Закрыть], графа Левенвольда и, наконец, энергичного графа Миниха[18]18
  Миних Бурхард Кристоф (Христофор Антонович, 1683–1767) – русский военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал, граф. При Анне Иоанновне пользовался большим влиянием. Елизавета Петровна отправила его в ссылку.


[Закрыть].

Императрица, несмотря на увещание всех этих лиц, стояла на своём и наконец однажды сказала Бирону:

– Желая быть регентом России, ты ищешь свою погибель!

Не зная, что предпринять, герцог дошёл до последней крайности. Он стал уговаривать самое принцессу Анну Леопольдовну[19]19
  Анна Леопольдовна (1718–1746) – правительница Российской империи при малолетнем сыне Иване VI Антоновиче с 9 ноября 1740 по 25 ноября 1741 г. Дочь герцога Мекленбургского и Екатерины Ивановны (дочери Ивана V Алексеевича, сестры Анны Иоанновны). С 1722 г. жила в России. В 1739 г. выдана замуж за принца Антона Ульриха Брауншвейгского. После восшествия на престол Елизаветы Петровны была с семейством выслана. Умерла в Холмогорах.


[Закрыть] и её мужа, чтобы они просили о назначении его регентом. Принцесса отказалась наотрез, говоря, что, с одной стороны, считает положение тётки якобы не опасным, а с другой – не желает влиять на неё, привыкши повиноваться ей во всём. Одним словом, принцесса Анна искусно отстояла себя в ограничении её права.

Однако лукавый Остерман, видя кругом одних льстецов, считая Бирона единственным энергическим человеком, решился действовать упорнее и по крайней мере обеспечить своё положение в будущем. Полновластный регент – думалось ему – не забудет его услуги, будет его другом, и при его регентстве он, Остерман, может играть вторую роль в империи.

Так как положение императрицы всё ухудшалось и она уже лежала по целым часам в полусознании, то Остерман написал и подал ей манифест о назначении герцога Бирона регентом над младенцем-императором до его семнадцатилетнего возраста. Императрица, взяв из рук Остермана бумагу, вымолвила только:

– Я просмотрю! – и положила бумагу под подушку.

И только через три-четыре дня оказалось, что она подписала её… Когда и кем побуждаемая – осталось неизвестным. Ненавистники герцога уверяли даже, что он сам, подделываясь под руку императрицы, подписал бумагу. Тем не менее герцог немедленно объявил Миниху и другим, что помимо воли императрицы он желал бы иметь официальное согласие на своё регентство всех высших сановников Петербурга.

И таковых нашлось более пятидесяти человек, в том числе отчаянных его ненавистников, которые из трусости явились целой депутацией и просили его спасти Россию и принять звание регента.

Через два дня императрица, лежавшая без сознания, пришла в себя и, вероятно уже примирившись с мыслью о смерти, приказала созвать всех, чтобы проститься. С шестнадцатого на семнадцатое октября все высшие сановники и весь двор ночевали во дворце, то есть оставались всю ночь, сидя и перешёптываясь в разных апартаментах.

Семнадцатого государыня исповедовалась и причастилась, затем с ней сделался ещё более сильный припадок. Она уже никого не узнавала и признала только одного человека, на мгновение приблизившегося к её кровати, и вымолвила тихо:

– Прощай, Миних.

В девять часов вечера императрица скончалась.

На следующее же утро первый человек в империи, равно ненавистный всему Петербургу и проклинаемый всей Россией, стал дивить всех своей любезностью и своей лаской. Созвав к себе главнейших сановников, герцог Бирон просил их помочь ему в его трудной задаче и просил во всяком деле обращаться к нему лично. Он заявил, что он слуга империи и слуга всех желающих её благоденствия.

Всё, что помогало русскому кровопийце из всевластного любимца императрицы сделаться самому первым лицом, всевластным в империи, притихло, потерялось и как бы само себе не верило, чему помогло, не верило тому, что случилось.

И на другой же день после кончины императрицы система управления Бирона дала себя знать. Штат сыщиков и доносчиков был увеличен вчетверо, и с первых же дней началась расправа, начались аресты тех, кто казался регенту сомнительным. А таковыми казались ему почти все. Не было человека, которого бы он не подозревал. Только Остермана да Миниха считал он верными себе помощниками. Всех остальных он считал тайными врагами, готовыми его погубить, если бы не малодушие и трусость.

XXVIII

Однако герцог-регент был отчасти прав, принимая некоторые строгие полицейские меры, так как в столице замечалось или, вернее, чувствовалось какое-то подспудное волнение, даже смятение. Всё было тихо, но эта тишина чересчур походила на душное, мёртвое затишье перед бурей.

В Петербурге был один сановник, особенно недружелюбно относящийся к Бирону уже давно, с первых дней его появления в России. Это был старик граф Головкин[20]20
  Граф Головкин Михаил Гаврилович (1705–1775) был сенатором при Анне Иоанновне, но не принимал активного участия в делах. В правление Анны Леопольдовны пользовался большим влиянием. С приходом к власти Елизаветы Петровны обвинен в измене и отправлен в ссылку в Якутию.


[Закрыть], жена которого приходилась двоюродной сестрой самой императрице и тёткой Анне Леопольдовне.

Только благодаря этому родству, несмотря на частые жалобы Бирона, государыня постоянно защищала старика, убеждая любимца, что враждебность её дальнего родственника ограничивается бурчанием на дому и даже в спальне, так как граф Головкин – человек уже хилый, часто хворал и лежал в постели.

Это родство с царицей, а теперь родство с Анной Леопольдовной ограждало Головкина от всяких покушений на него Бирона. Теперь, когда герцог стал вдруг полновластным и всемогущим решителем судеб всей империи, все недовольные сгруппировались вокруг Головкина.

Некоторые были, как и он сам, приверженцами принцессы и её сына – императора, другие были, собственно, приверженцами цесаревны, имевшей, по их мнению, больше прав на престол, нежели младенец Иоанн. Но эти тоже группировались вокруг Головкина, так как у обеих партий был, собственно, один общий враг – ненавистный немец, облечённый теперь как бы императорской властью.

Таким образом, старик Бурцев бывал тоже часто на вечерних сборищах у Головкина и однажды взял с собой и своего нового молодого друга – Зиммера-Львова. Появление молодого человека в доме графа Головкина сначала многих встревожило, на него косились, зная, что Зиммер – клеврет Шварца, клеврета Бирона. Но после нескольких вечеров, проведённых у Головкина, Зиммер доказал всем, что, несмотря на свою службу в канцелярии герцога, он всё-таки по душе, по своим личным убеждениям может скорей быть причтённым к приверженцам младенца-императора.

Только один старик Бурцев знал, что если бы этому Зиммеру было дозволено высказаться искренно, по душе, то, конечно, он оказался бы горячим приверженцем цесаревны, каким он стал с первого же дня знакомства своего и дружбы с ним, Бурцевым.

Однажды, когда ещё не прошло недели со дня смерти императрицы и возвышения герцога, у графа Головкина, как всегда, ввечеру было многочисленное сборище. Явились и офицеры гвардии, и состоящие не у дел дворяне, и некоторые придворные. Все единодушно стали беседовать о том, как избавить Россию от ненавистного регента.

Присутствие на вечере нескольких лиц, близких самому принцу Брауншвейгскому, и, между прочим, присутствие начальника его канцелярии Грамматина ещё более воодушевляло всех. Между прочим, от Грамматина, считавшегося вместе с тем и любимцем принца, все узнали, что принц и принцесса равно тяготятся регентством, ненавидя герцога, и молчат лишь из боязни. Регент якобы ради пользы государственной, ради спокойствия и порядка во внутренних и иностранных делах способен и принца, и принцессу выслать в Германию.

В этот вечер все единогласно решили начать тотчас действовать и просили советов и указаний Головкина, просили его даже встать во главе движения. Головкин или из осторожности и страха за себя, или, действительно, по своей старости и хворости объяснил, что, по его мнению, они должны поступить так же, как было поступлено по прибытии Анны Иоанновны в Петербург.

Тогда многие сановники и дворянство с князем Черкасским во главе явились к новой императрице просить изорвать условия, подписанные ею, и начать править по старому обычаю – самодержавно. Если князь Черкасский был главарём тогдашнего движения и важного события, то и теперь, по мнению Головкина, все должны были обратиться к нему же и просить князя стать во главе движения.

Все присутствующие единодушно согласились, и только один голос раздался против этого – голос Зиммера. Молодой человек объяснил, что, по его личному мнению, по тем сведениям, какие он имеет, князь Черкасский – близкое лицо, более близкое, нежели думают, к герцогу-регенту. Он никогда не согласится на низвержение его. Заявление молодого человека было принято странно, его будто заподозрили сразу в чём-то, хотя и не могли определить, в чём. В лукавстве?

На другой же день почти все, кто был вечером у графа Головкина, за исключением какого-нибудь десятка лиц, и в том числе Зиммера, все рано утром явились как бы депутатами к князю Черкасскому. Все заявили о своей приверженности к матери и отцу императора и желании, чтобы они были освобождены от власти, даже от гнёта над ними регента. Всеобщее желание было видеть племянницу покойной государыни и мать императора правительницей до его совершеннолетия.

Князь Черкасский радушно принял всех, объяснился со всеми и попросил отсрочки до вечера, ссылаясь на множество серьёзных дел. Все разошлись и разъехались, с тем чтобы быть снова ввечеру. Черкасский же, проводив последнего из гостей, тотчас же выехал из дому и через полчаса, сидя у регента, уже всё дословно передал ему.

Ровно через два часа после этого все до единого человека, бывшие у князя со своим заявлением, были арестованы. Вечером все уже были подвергнуты пытке – не только ради сознания в своей вине, но и ради того, чтобы выведать имена других сообщников. И всякий, не стерпя пытки, оговорил ещё несколько лиц.

Начальник канцелярии принца превзошёл всех. Грамматин не только назвал несколько лиц, сочувствовавших их замыслу, но открыл и другой, более серьёзный заговор, в котором участвовала масса офицеров Семёновского полка, вследствие того, что принц Брауншвейгский был в нём подполковником.

Этот заговор, известный, конечно, принцу, заключался в том, чтобы среди ночи весь полк двинулся во дворец и захватил герцога, а затем и всех его приверженцев по всему городу.

Грамматин прибавил, что самым деятельным его помощником был капитан князь Путятин, а этот последний, взятый в свою очередь, на пытке назвал по именам и всех других своих товарищей по полку.

В манифесте о назначении герцога регентом была выражена непременная воля императрицы, чтобы регент старался особливо уважать и всячески блюсти достоинство родителей малолетнего императора и относился к принцу Антону и к принцессе Анне с должным уважением, как к членам императорской фамилии.

Однако герцог через сутки вызвал к себе принца Антона и при нескольких десятках сановников и придворных начал выговаривать ему о его странном поведении. На целую грозную речь, настоящий выговор, принц не ответил ни слова и только в конце речи, передвигаясь на одном месте, машинально положил руку на эфес своей шпаги. Герцог, забывшись совершенно, в пылу гнева принял это за намёк и вскрикнул, что и подобным образом он тоже готов потягаться с принцем.

В тот же день вечером он послал к принцу близкого человека, требуя, чтобы тот отказался от всех должностей и, между прочим, от командования гвардией. И через день отец императора был ничем, был почти частным человеком в Петербурге, даже не военным.

Герцог, конечно, с умыслом поступал так, не ради того, что действительно опасался происков принца, а чтобы показать пример всем другим. Всякий должен был рассудить, что если регент не стесняется с самим отцом императора, то что же будет со всяким простым человеком в случае какой-либо строптивости.

Впрочем, верный друг герцога, умный и энергичный фельдмаршал Миних оправдывал строгость его и советовал, не стесняясь, ограждать себя от всяких козней. Более же всего советовал Миних герцогу опасаться происков принца, который, конечно, должен втайне мечтать и желать сделаться регентом самому.

«Ласка и награды! Угрозы и ссылка! Вот два оружия, с которыми всегда победишь».

Так думал герцог. И он старался закупить врага, когда видел, что это возможно. Когда это не действовало, он отдавал приказ об аресте…

XXIX

На третий день после вечера у графа Головкина, рано утром, Львов, собираясь в канцелярию, увидел вдруг в своей квартире офицера с двумя солдатами. Цель посещения была ясна: арест!

Офицер действительно заявил Зиммеру, что он является взять его по строжайшему приказанию самого начальника Тайной канцелярии генерала Ушакова. Зная, что накануне все побывавшие у князя Черкасского были уже в крепости, Львов, конечно, не удивился и спокойно последовал за офицером. Через час он был уже в крепости, а в сумерки предстал на допрос перед генералом Ушаковым, которому был давно лично известен.

Умный, суровый, беспощадно-жестокий Ушаков после первых же вопросов Зиммеру и его ответов был несколько озадачен.

– Если вы служите в канцелярии господина Шварца, – сказал он, – то каким образом попали вы на преступное совещание, бывшее ввечеру у графа Головкина?

Зиммер смог всё объяснить кратко, признавшись, что он служит у г-на Шварца соглядатаем, и, кроме того, в оправдание своё сослался равно на расположение к нему не только Шварца, но даже и самого герцога.

Однако Ушаков, подумав несколько мгновений, заявил Зиммеру, что касающееся до него кажется ему всё-таки крайне сомнительным. Многие из участников преступного движения показали почти в одних и тех же выражениях, что Зиммер на их сходках горячо уговаривал их не обращаться к князю Черкасскому, так как тот – близкое и преданное лицо герцогу, что всё дело пропадёт.

– Это не может быть вымыслом или клеветой! – сурово и решительно сказал Ушаков. – Несколько человек, не видавших друг друга после их ареста, высказали это про вас чуть не в одних и тех же выражениях. Все приводят одни и те же сказанные вами слова. Уговора тут быть не может! Это улика против вас неопровержимая. Впрочем, если бы господин Шварц считал вас неправильно арестованным, то, конечно, он уже теперь прислал бы ко мне справиться о вас, а из вашей канцелярии нет никаких известий.

Ушаков, говоря это, долго и пристально смотрел на Львова, ожидая ответа.

– Позвольте мне, ваше превосходительство, написать моему прямому начальнику, прося его о заступлении. Он так же, как и я, сам знает, насколько я могу быть виновен в чём-либо предпринимаемом против его светлости регента Российской империи, – ответил Ушакову Львов.

– Хорошо, напишите! Пришлите ко мне, а я велю доставить ваше письмо сегодня же господину Шварцу. А завтра, по всей вероятности, вы будете или освобождены, или подвергнетесь той же участи, что и все остальные, вчера арестованные, то есть пытке.

Львов тотчас же написал краткое письмо Шварцу, в котором высказал удивление, что он, его прямой начальник, зная, какая постигла его судьба, не предпринимает ничего для выяснения всех обстоятельств. Он высказал убеждение, что Шварц не может сомневаться в поведении его. Если он был на разных совещаниях некоторых лиц против особы регента, то, конечно, на том же основании и вследствие тех же причин, что и прежде.

Письмо это через офицера было передано генералу Ушакову и в тот же вечер отправлено Шварцу.

Однако прошёл следующий день, потом ещё день, а Львов сидел в каземате. Его не вызывали к допросу и не освобождали. Молодой человек начал сильно смущаться и решился наконец просить позволения видеть снова генерала Ушакова.

Генерал ответил через офицера, приказывая сказать Зиммеру, чтобы он написал кратко, что он желает. Львов написал, что у него есть враги в самой канцелярии и, быть может, письмо его даже не дошло до Шварца – или дошло, но враги оклеветали его перед Шварцем, и единственное средство спасения заключается теперь в том, чтобы повидать и лично переговорить с одним человеком. Личность эта не может показаться генералу сомнительной. Это молодой человек, юноша, брат крестницы самого Шварца, некто Карл Кнаус. Если Ушаков разрешит ему повидаться с ним, то он вполне уверен, что козни его врагов будут уничтожены.

Через несколько времени офицер явился назад и объяснил Зиммеру на словах, что генерал отвечал согласием и что наутро г-ну Карлу Кнаусу будет разрешено посетить его в месте его заключения. При этом офицер взялся передать лично Кнаусу записку, с тем чтобы она была не запечатана.

Львов тотчас же сел за писание целого послания. Обращаясь к Карлу Кнаусу, он, собственно говоря, обращался к Торе. Припоминая прежние хорошие отношения, благодаря за гостеприимство и дружеские чувства к нему, он говорил, что между семейством Амалии Францевны и им произошло большое недоразумение, что истинные чувства его ко всему семейству вообще и к Доротее в особенности всё-таки совершенно им неизвестны. В настоящую же минуту, находясь в крепости вполне неожиданно, несправедливо, даже непонятно каким образом, он просит об одном одолжении… просить Карла посетить его, чтобы лично переговорить о многом, касающемся не только его ареста и его дела, которое непременно выяснится очень скоро, но переговорить и о других важных обстоятельствах, чисто личных, сердечных…

Разумеется, письмо это, прочитанное Амалией Францевной, Торой и Карлом вместе, произвело на них большое впечатление. Ограниченная женщина, г-жа Кнаус, влюблённая по-прежнему Тора и юный, доверчивый Карл равно поверили искренности послания прежнего близкого человека.

Тора, ненависть которой к Зиммеру в несколько мгновений от прочтения нескольких фраз перешла снова в любовь, настояла на том, чтобы брат ехал немедленно в Петропавловскую крепость на свидание с заключённым, а сама решила тотчас же приступить к делу и заняться немедленным освобождением Зиммера чрез крестного отца.

Амалия Францевна сообразила, однако, что если уж так долго сам Шварц не вступается за своего любимца и оставляет его в крепости, то, стало быть, есть на это серьёзные основания, и хлопотать за него если для них и не опасно, то будет совершенно бесцельно.

Однако Тора настояла на своём, и брат её немедленно отправился в крепость. О нём доложили, и начальник Тайной канцелярии разрешил немедленно провести юношу в камеру Зиммера.

Одновременно Тора уговорила мать просить Шварца немедленно приехать к ним по весьма важному делу. Шварц ответил посланному, что ему не время и что он просит или обождать, или пускай если не сама Амалия Францевна, то его крестница приедет к нему объяснить, в чём заключается важное дело.

И в тот же вечер Тора сидела в гостиной своего крестного отца и горячо просила его спасти ни в чём не повинного Зиммера.

– А я думал, – насмешливо улыбаясь, вымолвил Шварц, – что Fräulein Тора, моя крестница, будет просить о том, чтобы я приказал пытать Зиммера и сослать. Я думал, что она относится к названцу неприязненным образом, желала бы скорей его погибели, нежели спасения. Вот вы, девушки! У вас семь пятниц на одной неделе, как говорит русская пословица.

Затем Шварц объяснил Торе, что он собирается сам, немного обождав, заступиться за Зиммера и, во всяком случае, не допустить, чтобы его пытали. Если же он не освобождает его тотчас же, то по одной причине. В деле есть нечто крайне странное. Есть единогласное показание пытанных лиц, которого он, Шварц, окончательно понять не может, а оно имеет большое значение. Чиновник, служащий в канцелярии самого герцога, изъяснялся на одном вечере так, что выходило, что он враг, а не приверженец герцога. Разумеется, это обстоятельство, может быть, ещё и выяснится.

Во всяком случае, Шварц обещал крестнице, что Зиммер не будет допрошен с пристрастием, так как его виновность далеко не доказана.

К изумлению и счастью Торы, на третий день утром у них в доме появился сам Зиммер.

Он был освобождён и явился горячо благодарить семью за покровительство.

Обстоятельства научили прямодушного Львова быть коварным Зиммером.

Пробыв долго у Кнаусов и затем оставшись наедине с Торой, молодой человек вёл себя вполне недобросовестно, лукаво и лживо, думая: «Своя рубашка к телу ближе!»

Разумеется, Тора тотчас же заговорила с Зиммером – хотя и не прямо, а прозрачными намёками – об их отношениях, об её привязанности к нему…

И Зиммер не отвечал так, как когда-то г-же Кнаус, прямо и резко отказываясь от любви молодой девушки. Теперь он говорил, что ввиду поступка Торы, её защиты и спасения его из заключения он относится к ней совершенно иначе… Он теперь только оценил её. Всё дело теперь в некоторых обстоятельствах. Надо только потерпеть, не спешить с решением какого-либо важного вопроса.

– Надо вообще подождать, пока я не устрою свои дела в Архангельске, – говорил Зиммер.

«Надо обождать, пока я не убегу из Петербурга и не повенчаюсь с Лизой!» – думал в то же время Львов, мысленно спеша к Бурцевым.

Разумеется, молодой человек, привыкший теперь лукавить, оставил Тору в полном убеждении, что он действительно относится к ней теперь совершенно иначе – хотя бы из чувства благодарности.

Прямо от Кнаусов Львов проехал к Бурцеву и пробыл у него почти весь день. И старик, и его внучка были счастливы, видя его на свободе.

Вопрос о браке молодых людей никогда ещё не бывал поднимаем. Никто из троих никогда не обмолвился об этом ни единым словом. А между тем все трое знали, что это вопрос решённый, необходимо только обождать, как распутается дело о Львове-Зиммере.

Вечером, прямо от Бурцевых, Львов поскакал в Казачью слободку, где тоже встретили его восторженно, радостно.

У отца в гостях он нашёл и Коптева, который был теперь для них уже не чужой.

И пока они весело беседовали и, как всегда, строили планы бегства из столицы, они не подозревали, что среди темноты какая-то подозрительная фигура бродила около их домика, заглядывала в освещённые окна, даже прислушивалась чутко и ловила их слова…