Текст книги "Названец. Камер-юнгфера"

Автор книги: Евгений Салиас де Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

XIX

Павел Константинович Львов, конечно, уже давно бы извёлся в заключении и от отчаяния, и вследствие слабого здоровья… Но он был бодр. Нечто удивительное и необъяснимое поддерживало в нём эту бодрость… Он твёрдо верил в благополучный исход своего дела.

Да и как было не верить? Совершилось чудо! Раза два и три в неделю в открытое от жары окно его камеры, в которой он сидел один, – и всегда среди ночи – падал камушек, завёрнутый в бумагу. Львов жадно бросался к нему, развёртывал и читал… Это были краткие записки. Но какие? Чьи?! Львов знал, чей это почерк, и почитал всё прямо чудом милости Божией. Писал на этих бумажках его сын, его Петя, бежавший из-под конвоя цел и невредим, и живший теперь в том же Петербурге, и хлопотавший по делу отца, и надеявшийся на его освобождение.

И Павел Константинович ждал, верил и горячо молился Богу, прося помиловать его с семьёй.

Однажды он был, однако, поражён и упал духом. У него был солдат, служивший ему, приносивший пищу и выводивший его иногда погулять во двор по разрешению главного смотрителя. Солдат полюбил старого барина, обращался с ним почтительно и часто задерживался в его камере ради собеседования и развлечения старика.

Однажды этот солдат объявил Львову, что барина увезут наутро неведомо куда, но по всей вероятности – в Шлиссельбургскую крепость, где ему будет много хуже от строгостей тамошних.

– Ваше дело перешло в руки другого, – сказал солдат. – Вот он, должно, это и порешил. Звать его Зиммер. Он у генерала Шварца в первых любимцах. Ехида немецкая!

Слова солдата оправдались. Ранёхонько утром следующего дня старика вывели и, посадив в бричку с двумя солдатами, повезли в Шлиссельбург. Однако опасения Павла Константиновича не оправдались. Он был посажен в большую и светлую камеру, много лучшую, чем каморка в надворном здании канцелярии.

Старик солдат, сторож того коридора и тех камер, где был заключён Львов, оказался добрым и весёлым болтуном и сразу подал надежду заключённому, что ему будет хорошо.

– Да и делом-то вашим заведует душа-человек, хотя и немец, – сказал старик, по имени Игнат, когда на второй день Львов уже полюбился ему.

– Зиммер? – сказал Павел Константинович.

– Да, Генрих Иваныч. Золотой человек.

– А мне в Петербурге говорили, что он злющий.

– Как можно! – воскликнул Игнат. – Добрее не сыщешь. Этот вас не обидит зря и в обиду не даст. Я его уж давно знаю. Месяц ли, больше – не упомню.

И Игнат рассказал Львову, что Зиммер – большой приятель с комендантом и бывает у них запросто в гостях, а теперь станет бывать по делу, так как двух или трёх арестантов, делами которых он заведует, перевезли к ним в Шлиссельбург.

Через три дня Игнат весело заявил, что Генрих Иваныч приехал.

Действительно, Зиммер явился в Шлиссельбург и, проведя день спокойно в безделье и беседе с комендантом, на другой день занялся своими арестантами, которых по очереди вызывал к себе и допрашивал…

Однако очередь до Львова не дошла. Старик сидел целый день в тщетном ожидании, что его вызовет немец, от которого теперь во многом зависит его судьба. Дело его вообще тянулось и затягивалось. Казалось, что начальство было занято исключительно одним: найти его бежавшего сына и тогда уже приняться за обоих вместе.

А между тем Павел Константинович, зная, что сын на свободе в самой столице, недоумевал… Как же они его ищут и где ищут? И как Петя не боится, что попадётся здесь кому-нибудь из них на глаза? Впрочем, правда, помимо офицера Коптева, никто здесь Петю не знает в лицо.

Сидя ввечеру в своей камере среди полной, мёртвой тишины, Павел Константинович думал и вздыхал о том, что здесь уже не услышишь и не увидишь среди ночи камушка в бумажке, влетающего в окно. Камера его была во втором этаже, окно высоко от земли, а внизу кругом был не двор, а расстилалась пустынная равнина.

«Да и знает ли Петя, – думалось Львову, – где я теперь? Скажут, увезли. А когда он допытается, что я в Шлиссельбурге? И найдётся ли здесь у него способ давать о себе весточки?»

Уже было совершенно темно, и только молодой месяц, светивший в окно, освещал камеру Львова, когда он, не слыхав шагов по коридору, услыхал вдруг скрипение ключа в замке. Дверь приотворилась немного, что-то упало на пол, а дверь снова запёрлась, и снова скрипнул замок.

Сердце подсказало Львову, что это всё то же, это записка от сына. Это всё та же диковина. А здесь, в крепости, это уже чудо полное.

Старик бросился и поднял, действительно, маленький камешек в бумаге. Но это не был исписанный лист. На нём было только несколько строк.

Но напрасно старался Павел Константинович прочесть их. Было слишком темно. Он вздохнул, положил бумажку за пазуху и решил терпеливо ждать утра.

В то же время от двери Львова по коридору осторожно шёл Зиммер и, войдя в каморку сторожа Игната, повесил на гвоздь связку с несколькими большими ключами. Рядом висело ещё две таких же связки, по пяти и по шести ключей каждая. Затем Зиммер сел на ступеньки лестницы, которая начиналась у каморки и спускалась во двор. Через минут пять по ней поднялся Игнат с жестяной кружкой, в которой был квас.

– На вот… – сказал он, – в другой раз ночью, воля ваша, не пойду в подвал. Чуть было в темноте не свернулся. Расшибся бы до смерти.

– Спасибо, Игнат… – ответил смеясь Зиммер. – Так приключилось. Днём буду всякий день вашим квасом пользоваться. Просто диво, а не квас. А ночью обещаюсь тебя не гонять за ним.

И, напившись, Зиммер простился и пошёл вниз. Выйдя во двор и перейдя его, он вошёл в другое здание, где было его временное помещение в три комнаты, из коих одна была большая, со столом, покрытым сукном, где лежали тетради и книги. Здесь Зиммер допрашивал всех своих подсудимых, переведённых в Шлиссельбург.

Он разделся, лёг и, улыбаясь в темноте, был, казалось, особенно радостно настроен.

Между тем Павлу Константиновичу плохо спалось. Едва начал брезжить свет, как он уже встал и пробовал близ окна прочесть написанное на бумажке. Наконец ему удалось разобрать все… Старик ахнул тихо, задохнулся, затем доплёлся до кровати и сел. Он прочёл: «Батюшка-родитель! Завтра в полдень поведут тебя к допросу. Увидишь меня. Не выдай себя. Приготовься. Не погуби замешательством и себя, и меня при посторонних людях».

Как провёл время от зари и до полудня встревоженно-счастливый Павел Константинович, он сам не помнил. Но он был готов глазом не сморгнуть. Конечно, ни г-н Зиммер, ни кто-либо другой, чиновник или писарь, ничего не заметят.

Однако ровно в полдень, переведённый через двор и введённый в большую комнату, где сидело начальство – судьи, старик смутился и переменился в лице. За столом, в средине, между двух чиновников, сидел его Петя, бодрый, весёлый, улыбающийся, но смущённый тоже…

И начался допрос. Важно и строго допрашивал его сам Петя. А самого судьи г-на Зиммера не было налицо.

Допрос длился не долго…

– Вам, кажется, господин Львов, что-то не по себе?.. Хвораете, что ль? – сказал Петя. – Отложить допрос до завтра.

Павел Константинович вернулся в свою камеру, и, когда за ним запёрлась дверь, он опустился на колени, заплакал и начал креститься.

XX

В маленькой деревушке, среди глуши Жиздринского уезда, вёрстах в пяти от села Караваева, принадлежащего господам Львовым, появились новые, незнаемые люди, разместились по разным избушкам, объявив себя землемерами. Им было поручено исправить межу между имением московского помещика, которому принадлежала эта деревушка, и соседом его, другим помещиком – немцем, недавно приобретшим конфискованное у дворянина имение.

Барина, которому принадлежала деревушка, не было в имении, он жил всегда в Москве. Его управитель – простой крестьянин, – узнав о прибытии землемеров, только развёл руками и струхнул. Следовало бы барину написать, а грамотных никого не было. Как раз оттягают землицу у барина в пользу немца.

Землемеры – три человека, два простых, уже пожилых, которые смахивали на солдат, и с ними начальник их, одетый не то по-русски, не то по-немецки, но, по счастию, очень добрый, тихий и даже ласковый со всеми.

Сначала крестьяне деревушки были перепуганы, сами не зная чего, но затем привыкли к своим новым обывателям. Землемеры занялись своим делом, ходили по полям, мерили землю, но довольно лениво. Пробыв в лесу или в поле несколько часов, они возвращались, а затем дня два-три вовсе не выходили на работу.

Сказывали, что межевой чиновник в эти дни пишет в бумагу всё, что смерил. В действительности чиновник ничего не делал и отсутствовал Бог весть где и почему.

– Чудные землемеры! – говорили крестьяне.

Но баринов управитель объяснил им, что, по всей вероятности, жалованье у них хорошее, и чем дольше протянут они свою работу, тем им выгоднее. Убьют целое лето на то, что можно бы сделать в две недели.

– Ну и пущай их, лишь бы не обидели! – сказал управитель.

Межевой чиновник наведывался раза три и в соседнюю усадьбу помещика Львова, – вероятно, ради прогулки и простого любопытства.

Но вдруг оказалось – и немало удивило весь околоток, – что землемер сам по чину военный и капитан, да вдобавок по фамилии Львов.

И чрез недели две после своего появления капитан-землемер, снова побывав в Караваеве, представился барыне Брянцевой и молоденькой барышне. Так как он оказался человеком совершенно благовоспитанным, да вдобавок однофамильцем, пожалуй, и дальним родственником, то г-жа Брянцева, хотя и не хозяйка, но сестра владельца и пожилая женщина, пригласила капитана бывать у них в гостях. Он, конечно, тотчас же воспользовался приглашением и стал бывать раза два в неделю, но, конечно, не надолго. Посидев час, он уезжал.

Занятие межевое шло своим чередом, а крестьяне удивлялись тому, что капитан-землемер и его два помощника толклись преимущественно все в одном месте, близ просёлка, который, свернув с большой дороги, что шла между Калугой и Жиздрой, вёл в Караваево. Кроме того, дивило обывателей деревушки, что землемеры – полунощники: им случалось не ночевать, а где-то пропадать по ночам.

– Шатуны какие-то, прости Господи! – говорили в деревне.

Не прошло недели, как все огулом стали относиться подозрительно к этим землемерам, так как что это были за люди – сказать было очень трудно. К этому прибавилось ещё одно странное обстоятельство. В усадьбе Львовых ещё за неделю до прибытия землемеров нанялся в садовники какой-то пришлый человек. И его-то именно два раза видели в деревушке приходящим повидаться с землемерами.

– Совсем дело диковинное! – перешёптывались крестьяне.

Кое-кто собирался отправиться и тайком доложить барыне Брянцевой, что нанятый ею садовник шатается к ним и видится с землемерами неведомо зачем. Но собиравшиеся всё откладывали. Времена были лихие, даже для дворян, поэтому крестьяне тоже опасались всего на свете. Долго ли до греха? Попадёшь, как кур во щи, и пропадёшь задаром.

Разумеется, землемер Львов был поручик Коптев с двумя солдатами. Он выбрал сам в Петербурге с разрешения начальства трёх самых сметливых молодцов лет по тридцати – сорока, уже искушённых во всякого рода сыскных делах. Двух он взял с собой, якобы для орудования межевыми инструментами, а третьего, самого шустрого, подослал вперёд в Караваево. Этот Христом и Богом упросил Брянцеву взять его на службу без жалованья и, рекомендуясь отличным садовником, был, разумеется, тотчас же принят в услужение, так как харчи ничего не стоили.

Этот третий, по имени Прохоров и с прозвищем Жгут, давно служил в канцелярии и оказался для Коптева в высшей степени полезным. Прожив немного более недели в усадьбе Львовых, он уже был первым другом всей дворни. Речистый, мастер рассказывать, много видавший на своём веку и в России, и в столице, он скоро сделался первым лицом во дворе. Даже сама барыня Брянцева призывала его в горницы и заставляла кое-что рассказывать себе и племяннице.

Между тем Коптев, выдавая себя за однофамильца и бывая раза по три в неделю в усадьбе, вскоре понравился и Брянцевой, и молоденькой Софье. Среди тоски и однообразия их жизни молодой человек, бывавший в столицах, был дорогим собеседником. Но этого было мало. Судьба захотела, чтобы ещё очень юной Соне понравился этот землемер из военных. Быть может, это был первый молодой человек, которого она в своей жизни встречала, и вдобавок умный, благовоспитанный, красивый лицом, да к тому же ещё принявший участие в их судьбе.

Разумеется, и Брянцева, и молодая Львова вскоре откровенно рассказали молодому человеку про свою ужасную судьбу, но не скрыли от него и своих надежд на счастливое окончание всего, освобождение отца, а равно и прощение молодого Львова, находящегося в бегах. Вместе с тем они жаловались на притеснение местного воеводы, который раза три был у них и делал незаконные поборы, грозился и вёл себя неприлично по отношению к женщинам-дворянкам.

Капитан Львов с охотой взял на себя задачу усмирить тотчас и окончательно этого воеводу тем или другим способом. И к удивлению Брянцевой, действительно, при его заступничестве воевода, явясь ещё раз, был гораздо тише и приличнее.

Капитан стал всё чаще бывать в гостях в Караваеве. Запоздав однажды вечером настолько, что его пришлось просить остаться ночевать, он начал бывать уже каждый день и вошёл совсем в дружеские отношения и с пожилой женщиной, и с молоденькой девушкой. И он, по-видимому, не притворялся… Зато иногда он становился сумрачен и задумчив как бы без причины…

Однажды вечером в деревушке появился новый садовник Львовых, то есть солдат Прохоров, и, достучавшись в избушку, где жил Коптев, который собирался спать, заявил ему радостно, что дело их наконец наладилось совсем. Он объяснил, что уже очень давно знает кой-что, хотя ещё ничего ни разу не доложил своему начальнику. Он выведал в Караваеве от дворовых самое важное дело.

Бежавший и неведомо где скрывавшийся молодой Львов присылает время от времени писули сестре и тётке. За последнее время посланцы перестали бывать, но зато самый доверенный человек Львовых – буфетчик Евдоким неведомо зачем выезжает из имения неведомо куда и, пробыв в отсутствии часов двенадцать и более, возвращается обратно.

Прохоров-Жгут и прежде сам заметил это и заподозрил. Теперь же он узнал наверное, через дворовую женщину – его сестру, что Евдоким ездит по тайному поручению своих господ. И Жгут, как настоящий сыщик, сообразил, что буфетчик ездит навстречу к посланцу получать от него письма молодого барина и привозит их в усадьбу.

Жгут решил сам, что как только Евдоким соберётся из усадьбы в телеге или пешком, то сейчас же дать знать об этом Коптеву.

И вот теперь он спешно явился донести, что Евдоким выехал в сумерки из усадьбы и, стало быть, утром будет обратно.

Удивлённый и отчасти взволнованный Коптев сейчас собрался, взял с собой своих двух солдат и, конечно, самого Прохорова. Через часа два уже все они сидели на опушке леса, скрываясь в кустах и зорко приглядываясь к просёлку. По расчёту Жгута, дворовый человек должен был на заре появиться на дороге.

Действительно, около трёх часов утра на пустынном просёлке, пролегавшем по полной глуши и дебрям, показалась тележка, запряжённая крестьянской лошадкой, а в ней ехал старый Евдоким. Коптев вместе с мнимым садовником, хорошо известные буфетчику, конечно, не появились, а остались в кустах и отрядили своих двух солдат на дорогу.

Всё, что нужно было сделать, было сделано в каких-нибудь десять минут, просто и почти мирно. Один из двух якобы межевых помощников остановил лошадёнку, другой потребовал от буфетчика слезать долой, что перепуганный старик сделал тотчас же.

Разбоев никогда не бывало в их местности, и Евдоким ничего не понимал. Однако оба молодца, на вид одетые довольно прилично, стали раздевать его и обыскивать и тотчас же за голенищами его сапог нашли письмо довольно больших размеров.

Оба грабителя потребовали у старика денег, но их не оказалось ни гроша. На нём был только серебряный крестик на шнурке, и Евдоким взмолился креста не брать. Грабители оставили его у него, но, однако, сняли с него кафтан, говоря, что нельзя же человека отпустить, не ограбивши. Сделано всё это было, конечно, нарочно, для отвода глаз. Старик, несколько ободрившись, стал слёзно просить снять хоть всё платье с него, но не брать господского письма, в котором не было, клялся он, ни гроша денег. Но грабители ему не поверили и утверждали, напротив, что в письме непременно должны быть деньги. И, посадив старика снова в тележку, они хлестнули снова по лошади.

Евдоким уже не шагом, а крупной рысью и вскачь помчался в усадьбу, понимая всю важность происшествия. Если бы когда-либо в их околотке бывали грабежи, он бы был теперь спокойнее. Письмо, которое было, действительно, им получено от посланца молодого барина и попавшее теперь в чужие руки, могло угрожать господам громадной бедой или же совершенно ничем, смотря по тому, что за люди грабители. Но вот именно их-то и заподозрил умный старик, что они для разбоя опрятно одеты.

XXI

Разумеется, когда поутру поднялась барыня, а затем и барышня и когда Евдоким доложил, что письмо было им получено, а на дороге отнято какими-то сомнительными людьми, то Брянцева и Софья равно перепугались насмерть. Мало ли что мог брат писать. Вместе с тем письмо его, конечно не подписанное, могло не иметь никакого значения в руках простых дорожных грабителей. Раскроют они его, увидят, что там денег нет, и бросят где-нибудь в лесу. Лишь бы не попало оно в руки какого сметливого человека, а затем не попало бы в руки воеводы и вообще властей.

В то же утро, пока Брянцева и Соня Львова волновались, смущались и даже два раза принимались плакать, в деревушке сидел в своей избе Коптев и уже по крайней мере в десятый раз читал письмо, отнятое у Евдокима. Послание было довольно пространное. Если бы Коптев даже и не подозревал ничего заранее, то всё-таки догадался бы теперь, что это письмо, не подписанное никем, писано молодым Львовым.

Он извещал тётку и сестру, что дело их продолжает ладиться как нельзя более успешно и не только всё кончится слава Богу, но, быть может, кончится очень скоро. Он говорил, что не может счесть – не только назвать тех своих новых знакомых среди Петербурга, которых он нажил. Вместе с тем начальник его очень им доволен, вполне ему доверяет, положил ему огромное жалованье, а впредь обещает возвышение и всякие награды.

Львов говорил, что даже во сне нельзя было увидеть того благополучия и счастия, которые на него стряслись. Он не сомневался нисколько, что не пройдёт месяца или недель шести, как он освободит отца и даст ему возможность вернуться домой.

В конце письма он говорил, что сам вернётся не скоро. Что касается до него, то он надолго застрял в Петербурге и Бог весть когда снова будет иметь возможность назваться своим настоящим именем.

И вот именно эта фраза, одна из последних, заставила Коптева ломать себе голову. Что означало, что Львов не скоро может назваться своим настоящим именем? Стало быть, теперь он проживает под подложным. Он – названец, так же как и он сам – Коптев. А в Петербурге он не только не скрывается, но даже вертится в обществе.

Разумеется, письмо это вполне раскрывало следы, по которым можно было найти беглеца немедленно и спасти себя.

Коптев, перечитав несколько раз послание Львова, положил его в карман и глубоко задумался. Только пред обедом, не спав всю ночь, он прилёг и заснул на несколько времени. Но сильное волнение дозволило ему только подремать часа два.

Около полудня он снова был на ногах и, сев верхом, отправился к своим новым знакомым и даже друзьям. Он нашёл Брянцеву тревожной и печальной, а когда явилась молоденькая Соня, то Коптев поневоле участливо и тоже грустно взглянул на неё.

Отношения теперь были уже настолько близки, что молодая девушка, не ожидая его опросов, сама заявила, что у них случилось нечто горестное, но что именно – она отказалась объяснить, говоря, что недостаточно близко знает г-на Львова.

– Вот пройдёт некоторое время, может быть, мы вам всё поведаем! – прибавила Брянцева. – Может, вы, как человек столичный и много знающий, нам поможете в нашем горестном состоянии. Если вы так искусно сумели приручить и усмирить нашего воеводу-командира, то, может быть, вы сумеете помочь нам и инако.

Коптев заявил печально и задумчиво, что он рад всей душой помочь им, но что у него у самого большая беда.

– Какого рода?! – воскликнула Соня с крайним участием.

И она так взглянула на молодого человека, что этот смутился, а затем вздохнул и поник головой.

– Скажите, у вас-то какая беда может быть? – повторила она с чувством.

– Моя беда, Софья Павловна, такая, которой совсем поправить нельзя! Один Господь Бог может всё это распутать и разрешить. Дело совсем невероятное, совсем небывалое на свете, невиданное и неслыханное. Будто испытание Господне или наказание за грехи.

– Вы мне скажете, в чём дело? – сказала Соня тихо и нежно.

Он покачал головой.

– Нет, нет, вы мне скажете! Всё расскажете! Тогда и я вам всё расскажу! Слышите!

И в этот день, запоздав до вечера в гостях, поужинав вместе с хозяйками и оставшись ввечеру, Коптев становился всё задумчивее и всё печальнее. Перемена в нём была настолько очевидна, сильна и загадочна, что молоденькая хозяйка не узнавала молодого человека, который ей в этот день как будто ещё более, ещё сильнее и даже очень сильно понравился. Прощаясь, она взяла с него слово, что он непременно будет у них завтра, и не позднее полудня.

– Пообедаем и поужинаем вместе. И погуляем вместе! – сказала она. – И погуляем одни! – тихо добавила она.

– Одни? – повторил он.

– Да! Без тётушки… Не благопристойно это, да что же делать? Без тётушки, я знаю, вы мне скажете всё. Всё ваше горе поведаете. Вместе потолкуем, пожалуй, даже вместе поплачем… А я вам всё своё расскажу… Я вам помочь не могу, хотя бы готова за вас на многое. Но вы нам, может быть, и поможете… – И Соня заплакала.

– Да! Да! Помогу. Клянусь вам, – воскликнул Коптев, – что себя загублю я скорее, но… – Он запнулся и. прибавил отчаянно: – Завтра! До завтра. Надо подумать… Надо всё обсудить, обо всём размыслить. Ужасное дело! Невиданное и неслыханное приключение…

Разумеется, Соня дивилась и ничего не понимала…

Капитан Львов уже приехал к ним, правда печальный, но теперь почему-то стал уже не грустен, а взволнован… Как будто что-либо случилось за день у них в доме. А между тем ничего особенного не произошло.

Соня, конечно, не могла знать, что случилось нечто роковое в сердце капитана Львова, или Коптева. Ещё утром он жалел себя самого. Он боролся с собой. Теперь он уступил и готов был пожертвовать собой ради себя же, ради любви своей.

Выезжая из усадьбы, Коптев говорил вслух и с отчаянием в голосе:

– Какая диковинная моя судьба! Кто поверит, чтобы эдакое могло приключиться!

Молодой человек хотел за сутки, прежде свидания и разговора с юной Львовой, обдумать всё и решиться.

Но обдумывать было нечего. Всё было ясно как день. Он видел и чувствовал, что не властен в своих поступках и над ним тяготеет роковая судьба. Всё здесь удалось в его деле, и вместе с тем всё пропало.

Имея теперь сведения вернейшие, что его беглец в Петербурге, имея возможность выведать всё до мелочей об Львове от его же доверчивой сестры, Коптев видел, что он не в состоянии действовать против этой семьи, против семьи этой Сони, которую он полюбил и которая его любит.

Отчаяние от безвыходности положения овладело им.

В ту же ночь снова явился в деревушку Прохоров и доложил начальнику, что Львовы страшно перепуганы и встревожены приключением с буфетчиком. Жгут стал спрашивать Коптева, что он намерен делать ввиду такого успеха. Офицер не знал, что ответить.

– Барыня и барышня, – доложил Жгут, – так вас полюбили и такую веру в вас имеют, что если вы пожелаете, то всю подноготную теперь можете от них выведать.

Коптев ответил, что так и думает поступить, и отпустил своего шпиона. Но Жгут, возвращаясь в Караваево, как умный и хитрый малый, уже кое-что подозревал… Или начальник его чересчур уже ловок и искусен, прытче много его самого, или дело запуталось – и офицер становится сомнителен. Он обворожил и барышню Львову, и её тётку, но сам-то не обворожён ли тоже? Тогда дело примет совсем другой вид, и ему, Жгуту, придётся действовать иначе – так, как ему было указано в столице главным начальством.

На другой день Коптев, почти не спав ночь, был в Караваеве…

То, что он смутно предвидел и ожидал, именно и случилось.

Несколько часов пробыл он в саду, наедине с девушкой… И судьба его была решена – и бесповоротно, и роковым образом.

Соня наивно, горячо и искренно поведала капитану Львову их семейную страшную тайну: что и где брат, бежавший из-под конвоя, как надеется он чрез своих петербургских друзей спасти отца из заключения, а затем устроить и всё горестное дело. Разумеется, Соня рассказала и об исчезновении последнего письма брата, о нападении на буфетчика сомнительных разбойников.

Офицер, взволнованный, признался во всём… Он не капитан Львов, а тот самый Коптев, от которого и бежал её брат. Он же, после всякого соглядатайства, и накрыл Евдокима с письмом… Но он обезоружен… Он сам погибнет во всём этом деле, потому что доносить об её брате не станет. Он явится в Петербург с повинной, что не может найти беглеца, и, стало быть, должен подвергнуться заслуженному наказанию. А всё это потому, что она ему дорога стала.

Девушка была настолько поражена и перепугана этим открытием, что с ней сделалось дурно… Когда она пришла в себя, то начала отчаянно рыдать и умолять Коптева их не губить.

– Губить? Вас?! – воскликнул он. – Я себя загублю ради вас. Я всё на свете готов для вас сделать. Поймите, что я полюбил вас… Мы теперь вместе, сообща обсудим, что предпринять… Но теперь вам, вашему брату не грозит ничего. Мне надо себя от беды избавить, выпутаться.

Разумеется, на это признание в любви Соня отвечала тем же… И молодые люди решили, однако, ничего не сообщать Брянцевой и хранить свою тайну до более счастливых дней.

Авось Бог милостив, решили они, всё уладится. Пётр Львов добьётся своего в столице… Он, Коптев, чрез сильных покровителей избегнет наказания… И когда-нибудь здесь вот, в Караваеве, он будет не чужой всей семье Львовых.

Конечно, офицер стал бывать уже ежедневно и проводить время в усадьбе от зари до зари, не стесняясь дворовых. Все ясно увидели и поняли, чем пахнет: капитан-землемер, однофамилец господ, чуть не жених.

Одновременно и Жгут всё понял…

Коптев продолжал отлично играть роль землемера и называться капитаном Львовым, продолжал поощрять Жгута шпионить и, конечно, старался его провести… Но завзятый сыщик знал теперь, как повернулось дело сыска и соглядатайства их в усадьбе. Равно знал он, что именно должно предпринять немедленно по отношению к своему начальнику.

Его собственный тайный посланец вскоре выехал в столицу.

И когда гроза стала надвигаться уже, Коптев и Соня продолжали ворковать, как голубки…