Текст книги "Маг"

Автор книги: Евгений Малинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Я начал повторяться, но рассказывать мне на самом деле было нечего.

– А мне он подарил вот этот свисток. Он называется «серебряный хлыст», – добавил к рассказу свою часть Данила.

– А, так тебе ее подарили?… – с облегчением переспросил Опин.

– Ну конечно… – подтвердил я. – А теперь, может, вы объясните, в чем, собственно, дело. Я ведь даже ни разу еще не воспользовался этой шпагой.

– Видишь ли… – немного подумав, начал Опин. – Этот клинок не кован. Он выращен. И мы… – он кивнул на своего товарища, – …пожалуй, знаем, кто его вырастил.

– Постой, постой… Что значит – выращен? Это же не огурец…

– Ну, понимаешь, вы, люди, металл получаете из руды. Плавите руду, куете отливку… Мы тоже можем делать металл таким способом. Но настоящая Сталь… – он опять сказал это слово с большой буквы, – …получается, только если ее растить. Приращивать железо, еще кое-какие металлы и вещества.

– Молекулярное конструирование!… – ошарашенно выдавил я. Данила крутил головой от одного к другому с горящими глазами, выдававшими его жгучий интерес.

– Это ты называй как хочешь… – скорчил гримасу Опин. – Только вот этот клинок выращен. И выращен очень давно одним из наших мастеров, которого звали Ефес…

Зопин покрутил носом и заворчал:

– Может, мы ошиблись…

– Ничего не ошиблись!… – резко одернул его Опин. – Ты же сам слышал – он поет!…

– Да слышал, слышал… – недовольно согласился Зопин и отвернулся в сторону леса.

– Эта Сталь, – продолжил Опин, – разрубит или проколет любой кованый металл…

– Она что, волшебная?… – зачарованно прошептал Данила.

– Если ты имеешь в виду – «наговоренная», то нет. Просто она выращенная. Только знаешь что… Ефес всегда делал парное оружие. К этой шпаге… – он на минуту задумался, внимательно разглядывая и как бы взвешивая клинок, – да, к этой шпаге должна быть дага!

– Ну это-то и мне понятно, – протянул я, – только Навон сказал, что пары у него нет. И никогда не было. А клинок этот он получил, когда служил в гвардии Многоликого. Во всяком случае, я так его понял…

Но гномы меня, похоже, уже не слушали. Опин толкнул локтем в бок отвернувшегося Зопина и ласково буркнул:

– Ну что, может, попробуем?… Зопин глубоко и как-то горестно вздохнул и, повернувшись к нему, покачал головой.

– Удержу у тебя нет, вот что! Нет ведь у нас времени!… И место здесь неподходящее. Ну сам посмотри, где здесь корешок можно высадить?… Ну?…

– Да ладно тебе… Все равно мы к Нароне до ночи не успеваем. И мальчонка приустал. Здесь заночуем. А я садок поищу. Есть здесь место, я носом чую… Да и ты это знаешь… – Он снова толкнул Зопина локтем в бок. – Ты только корешок мне сделай. Ну сам подумай – когда еще удастся по такому образцу Сталь вырастить! А!

– А противовес?… – не сдавался Зопин.

– Да какой к даге противовес?! Подберу что-нибудь… – не сдавался Опин.

– А шкура?… – неожиданно спросил Синий колпак.

– Ну что шкура, что шкура. Там и работы-то на два часа…

– Ага! На два!… – возмутился Зопин.

– Ну пусть не на два… Ну за четыре-то ночи успеем. А раньше все равно до Черной скалы не доберемся…

Зопин горестно покачал головой, кряхтя поднялся, вытащил из-за пояса кинжал и молча направился в лес. Опин бодро вскочил и, потирая свои широкие ладошки, радостно сообщил:

– Значит, так! Мы до ночи к реке не выйдем. Поэтому лучше заночуем здесь, вы как следует отдохнете, а рано-рано утречком мы выйдем и до солнца будем у переправы. К тому же и погоня ваша притомится, ночь-то без сна ожидаючи… – И он хитро поглядел на нас с Данилой. – Так что вы давайте лагерь разбивайте, шалашик стройте. И кострище у нас готово!… – радостно вспомнил он. – А мы делом займемся…

И он трусцой порысил к опушке леса. Там он пригнулся низко к земле и, почти водя носом по траве, двинулся вдоль края поляны.

Мы с Данилой взяли по ножу, благо их у него было два, и отправились в лес за ветками для шалаша.

Когда мы вернулись с первой партией хвои, Зопин сидел на травке под деревом и сосредоточенно строгал своим кинжалом небольшую деревянную чурочку, а Опин продолжал свой поход вокруг поляны, причем двигался он, как я понял, по спирали от краев к центру. Мы притащили еще одну охапку срезанных веток, а гномы продолжали свои странные занятия. Когда мы снова вышли из леса, на этот раз с сучьями достаточной толщины, чтобы использовать их для каркаса нашего временного жилища, Зопин закончил свои столярные работы и старательно натирал выструганную деревяшку, слегка напоминавшую рукоять моей шпаги, какой-то мазью, которую он доставал пальцем из маленькой стеклянной баночки.

Мы приступили к сооружению шалаша и управились в рекордные сроки. Очень уж нам хотелось посмотреть поближе, чем там занимаются наши попутчики. К этому времени Опин перестал кружить по поляне и, издав придушенный, но радостный вопль, грохнулся на колени и принялся ковырять землю концом своего кинжала. Зопин между тем принялся катать свою деревяшку между ладонями.

Накрыв шалаш ветвями и побросав на расстеленный в нем плащ свою нехитрую поклажу, мы приблизились к Зопину. Тот продолжал сосредоточенно катать в ладонях бывшую деревяшку. Бывшую, потому что она в руках гнома покрылась странным темным, почти черным налетом, напомнившим мне… тонкую кожу.

– А что это ты делаешь? – спросил непосредственный Данила.

– Корешок… – пыхтя от напряжения, ответил Зопин.

– А для чего?… – не отставал Данила.

– Для Стали… – коротко ответствовал гном, не переставая катать свою заготовку. Кожа на ней явственно утолщалась и уплотнялась. Данила понял, что больше приставать с вопросами не стоит, и продолжал наблюдать за действиями гнома молча. Впрочем, это продолжалось достаточно недолго.

– А можно мне попробовать?… – неожиданно попросил он.

Гном поднял голову и от такой неожиданной наглости чуть не выронил свое изделие.

– Нельзя… – пропыхтел он и, немного погодя, добавил: – Руки измажешь…

Я понял, что дело отнюдь не в этом. Просто выполняемая работа, похоже, требовала больших мускульных усилий, иначе с чего бы гному было так пыхтеть.

Наконец он перестал растирать в своих широких ладошках многострадальный кусок дерева и внимательно осмотрел полученную штучку. И тут я увидел в его руках… рукоятку, ну очень похожую на ту, которой была снабжена моя шпага. Он достал из борта своей безрукавки длинную иглу и, с силой вонзив ее в торец рукояти, устало поднялся и направился к Опину, который сидел, закрыв глаза и скрестив ноги, над маленькой, им выкопанной ямкой, сложив руки на моей шпаге, лежавшей у него на коленях. Заметив, что мы тронулись за ним следом, он махнул рукой, словно отгоняя нас, и прошептал:

– Не мешайте…

Подойдя, Зопин молча положил рядом с сидевшим товарищем свое творение и сразу отошел в сторону. Тот, не открывая глаз, ухватил лежавшую рукоять и воткнул торчавшую из нее иглу в центр выкопанной ямки, при этом рукоять ушла в разрыхленную землю почти до половины. Затем он снова положил руку на шпагу и замер, словно одеревенев.

– Ложитесь спать, – раздался тихий голос Зопина, – я костерок покормлю…

Услышав эти слова, я вдруг сразу понял, что очень устал, и, взяв зевавшего Данилу за руку, пошел к шалашу. Через несколько минут мы уже крепко спали.

11. Нагона

Первый: Нас всего трое да вдобавок ребенок и кот, а скажут, что нас было пятеро!

Второй: А их восемь и колдун… Но сдаться… Я не смогу показаться в своих горах!

Ребенок: Испытайте меня!… Я не буду помехой. …И в конце концов, я же второй в нашем отряде по росту!

Кот: М-р-р-а-у!

Третий молча ковыряет в носу.

Злодейский голос: Ну и что вы решили?… Вы сдаетесь?!

Три с половиной секунды молчания…

Первый, громко: Мы имеем честь атаковать вас!…

Среди ветвей и листьев, составлявших нашу крышу, появились светлые ветвистые трещинки, и, разглядев их, я понял, что наступил рассвет. Вокруг стояла мертвая тишина, которая не оглушила меня только потому, что рядом посапывал во сне Данила. Но рассвет наступил, а значит, пора было вставать. Гномов, которые шмыгали, шуршали, скреблись и переругивались всю ночь, тоже не было слышно, и я вдруг подумал: а не смотались ли они потихоньку, пока мы спали?… Тишина…

Я заворочался и начал выбираться из шалаша. Выпрямившись, я увидел, что лес затянут туманом, в котором словно в некоем таинственном облаке бесшумно плавали и окружающие деревья, и сидевший на прежнем месте со шпагой на коленях Опин, и Зопин, медленными, растянутыми во времени и пространстве движениями сворачивавший белую туманную шкуру, а теперь еще и я сам. И я шагнул к едва дымящемуся костерку, и шаг получился долгим и длинным, как на Луне, и туманный хвост потянулся за мной, замедляя мои и без того плавные движения.

Зопин кончил перевязывать свернутую шкуру и, повернувшись ко мне, спросил неожиданно ясным и чистым голосом:

– Проснулись?… Отлично! Сейчас попьем чайку и двинемся. Эй… – он повернулся к неподвижному Опину, – …селекционер-недоучка, давай заканчивай свое перекрестное опыление, двигаться пора. Все равно теперь уж что получилось, то получилось, назад не переселекционируешь…

Желтый колпак, украшавший опинскую голову, качнулся, и из тумана донеслось:

– Тебе бы башку отселекционировать надо было, да поздно уже, сгнила она наполовину…

– Это у кого башка сгнила наполовину? Это у кого?… Это кто-то другой лысую тыкву под колпаком прячет, а у меня башка как новая. – Зопин сердито сдернул свой синий колпак и звонко постучал себя по черепу.

– Точно, – тут же отреагировал Опин, – звенит, как новый котелок, в котором еще ни разу ничего не сварили. Бам… бам… бам…

– Это у кого бам… бам… бам?… Это у кого ни разу не сварили?… Это… У меня знаешь как котелок варит?… У меня… Но Опин его перебил:

– Знаю, знаю… сам не раз пробовал варево твое… Как жив остался, не знаю… Отрава!

– Это кто отрава?…

Я стоял и как дурак радостно улыбался. Зопин разглядел в тумане мою улыбку и тут же переключил свое внимание на меня.

– А ты чего ухмыляешься?… Ишь как рожу неумытую разодрало, от уха до уха. Поди вон к родничку, сполоснись, может, придешь в себя!…

Он ткнул пальцем в направлении родника, и я, продолжая ухмыляться, молча отправился туда, куда меня послали. Сзади зашелестело, и из темноты шалаша показался встрепанный Данила. Быстро оглядевшись, он вскочил на ноги и побежал следом за мной.

Когда мы, умытые и окончательно проснувшиеся, вернулись на поляну, костер уже горел вовсю, и Зопин, нахлобучив на лоб свой колпак, рылся в мешках. Опин топтался вокруг своей ямки и, увидев нас, тут же энергично поманил к себе. Я понял, что процесс выращивания пары к моей шпаге завершен, и почувствовал волнение. Мы с Данилой быстро подошли к гному. Тот стоял над ямкой, из которой по-прежнему торчала рукоятка, изготовленная Зопином, только к ее вершине был непонятным мне образом прикручен матово отсвечивающий металлический шарик противовеса, под который из земли тянулись три тоненькие металлические полоски.

– Ну что, посмотрим?… – хрипловато и как-то неуверенно спросил гном, бросив на меня тревожный взгляд. Я сразу почувствовал, насколько он взволнован.

– Давай…

Мне казалось, что я сказал это совершенно спокойно, но и мой голос тоже прозвучал хрипловато. Опин протянул мне шпагу, которую держал в руке, а когда я принял ее, наклонился и, ухватившись за рукоять обеими руками, потянул.

Вы никогда не занимались выкорчевыванием пней вручную? Очень интересное занятие – пенек подкапываешь, раскачиваешь. Боковые корешки или отрываешь, или подрубаешь. И вот под пеньком остается один корень, уходящий практически вертикально вниз. Пенек уже можно просто положить на землю, но этот корешок никак не дает своротить пень окончательно. Наконец, уже в изнеможении, собрав последние силы, вы дергаете проклятый пенек и внутри земли что-то звонко лопается. В тот же момент пенек освобожденно катится, а вы зачастую катитесь следом за ним.

Так и на этот раз. Опин дернул, но рукоятка лишь слегка приподнялась. Опин переступил ногами, поставив их поудобнее, вздохнул и дернул еще раз. С тем же результатом.

– Может, помочь?… – потянулся я к рукояти.

– Не лезь!… – прохрипел гном и снова дернул. В земле что-то хрустнуло, и Опин словно большой разноцветный мяч покатился по поляне. Когда он остановился и, охнув, сел на траве, мы все, включая кота, тут же оказались рядом. Гном торжествующе нас оглядел и поднял вверх правую руку. В неярком утреннем свете тускло блеснул совершенно белый короткий клинок. Опин, еще раз нас оглядев, опустил руку и начал нежно отирать гарду от налипшей земли. Вскоре нашим глазам предстала точная копия моей шпаги. С такой же гардой, такой же дырчатой чашкой, которую я про себя прозвал дуршлагом, с такой же, обтянутой кожаным шнурком, рукоятью. Только сам клинок был странно белым и коротеньким, всего около тридцати сантиметров длиной. Зопин, уважительно покачав головой, пробормотал:

– Вот уж не ожидал, что у тебя хоть что-то получится в этой земле…

Опин победоносно взглянул на него и заявил:

– Эх, голова луковая, я же тебе говорил, что подберу надежное место!

И к моему глубочайшему удивлению, Зопин даже не подумал на этот раз вступить в пререкания. Он молча поскреб свой колпак и направился к костру, на котором уже закипала вода в котелке. Но тут вывернулся Данила.

– Давайте попробуем его… – заявил он с горящими глазами.

– Как это попробуем?… – обернулся к нему Опин, и тут мы увидели, что мальчишка протягивает нам неизвестно откуда взявшийся гвоздь-сотку.

– Не… – улыбнулся и покачал головой гном, – рано его еще проверять. Пусть он часок отдохнет, загорит на свету.

– Как это – загорит?… – переспросил Данила.

– Ну ты знаешь, когда клинки куют, их потом закаляют… – Данила утвердительно кивнул. – А выращенная Сталь должна побыть немного на свету. Вот когда она станет такой же, как эта, – он кивнул на шпагу в моих руках, – тогда и попробуем.

И он ловко выхватил из пальцев Данилы гвоздь.

– Завтракать будете? – позвал нас Зопин от костра, причем сделал он это как-то неуверенно и грустно. Опин резко повернулся и с тревогой поглядел в его сторону, а затем вдруг озорно улыбнулся и потопал к костру.

Как только мы подошли, кот, конечно же, был первым, Опин хлопнул своего коллегу по плечу и заявил:

– Слушай, я ведь тебя еще не поблагодарил за корешок. Ох и хорош корешок у тебя получился! Я как его посадил, сразу почувствовал: тянет! Только знай направляй! Так что спасибо тебе огромное. Корешок-то в этом деле… – он повернулся к нам, – …почитай половина успеха.

Зопин залился довольным румянцем и смущенно начал бормотать:

– Да я чего… Я, конечно, старался. Ну так ты знаешь, я этого… разгильдяйства и кое-какшиства не люблю! Я если за что берусь, так у меня только высший сорт! Я…

«Похоже, его опять понесло…» – подумал я.

– Ты корень сделал – и спасибо. А «я» свое себе под мышку засунь, пусть оно пригреется и заснет!… – грубовато осадил его Опин. – Звал завтракать – давай!…

И он сурово уставился на Зопина.

Тот подавился очередным «я» и начал суетливо разливать чай из котелка. Рядом с костром на чистой тряпице были разложены большие куски хлеба с мясом и какой-то зеленью. Получив в руку кружку с ароматным варевом, каждый из нас подхватил ближайший бутерброд, и на время на поляне воцарилось молчание, прерываемое только довольным урчанием Ваньки, трудившегося над своим куском мяса.

Через полчаса мы уже шагали по знакомой тропе через лес, причем у меня за поясом справа, рукоятью вниз торчала парная к моей шпаге дага. Опин предупредил, что к делу она будет готова «через часок».

– А уж к переправе она будет не хуже твоей длинной, – самодовольно заявил необычный кузнец. Клинок даги и вправду значительно потемнел и стал почти неотличим от шпажного. Я попытался поблагодарить гномов, но они замахали руками.

– Какие благодарности… Твой болт арбалетный нам вовек не отблагодарить…

А еще через час мы вышли на опушку. Неширокий, всего несколько десятков шагов, луг, поросший высокой травой, сбегал от последних деревьев леса к песчаному берегу реки. Над рекой стояла плотная пелена тумана. Казалось, что эти белесые упругие клубы скатились со всей окрестности в излучину и накрыли текучую горячую воду своим прохладным телом. Из-за тумана не было никакой возможности оценить ширину реки. Метрах в двухстах справа смутно выглядывало из тумана темное невысокое строение, в котором я угадал дом Гарона. Но пройти к нему мы не могли, поскольку нас уже ждали.

На песчаной отмели выстроилась вся погоня. Апостол Пип восседал на лошади, возвышаясь над своими спешенными гвардейцами. Те растянулись цепочкой по двум сторонам от него и уже держали в руках оружие. Несколько минут мы молча разглядывали друг друга. Я лихорадочно искал возможность избежать схватки, хотя в душе понимал, что это невозможно. Наши противники тоже чего-то выжидали или просто несколько растерялись, увидев, что наш отряд удвоился.

Но вот апостол Пип тронул свою лошадь и, выдвинувшись вперед, прокричал:

– Эй, Белоголовый, мы согласны пропустить тебя и твоих спутников, если ты вернешь нам принца с его серебряным хлыстом!

В голове у меня мелькнул вопрос: «Почему это он сказал – вернешь?» – но долго мне размышлять не дали. Гномы одновременно сбросили свои мешки, и в их руках появились секиры. Зопин, не дожидаясь, когда я соображу, что ответить, выпучил глаза и заорал:

– Эй ты, лещик к пиву, чтоб твой Единый и неделимый икал двое суток кряду. Ты что, надеешься, что твои восемь косоруких нас остановят?…

– В таком случае мы вас уничтожим!… – проорал в ответ апостол Пип и осадил свою лошадь несколько назад.

Его люди медленно двинулись вперед, охватывая нас кольцом. Я быстро оглядел нападавших.

У всех восьмерых было парное оружие – шпага и короткий широкий кинжал, напоминающий охотничий нож. Только второй справа держал в левой руке длинную рапиру, а правой сжимал узкий и длинный кинжал, напоминавший мезирикордию. Кроме того, на всех были надеты нагрудные кирасы. Я снова перевел взгляд на апостола Пипа. Он неподвижно восседал на своей лошади метрах в двадцати oт нас и представлял собой прекрасную мишень. Болт уже находился в направляющем пазу арбалета, поэтому я резко вскинул оружие и спустил тетиву. И сразу понял, что попал. Болт пошел точно в район грудной клетки всадника… но в метре от цели, словно воткнувшись в доску, замер, дрогнув оперением, на секунду завис в воздухе и упал не землю. Узкие губы апостола Пипа слегка тронула довольная усмешка. Я быстро прощупал окружавшее апостола пространство, и мне стало ясно, что его окружает какое-то защитное поле. Что ж, простенько, но надежно. Тем более что зарядить арбалет снова у меня просто не оставалось времени.

– Дядя Илюха, – раздался рядом встревоженный голос Данилы, – мой свисток чем-то забит…

Я бросил быстрый взгляд на него. Данила тряс свисточек, словно пытался его освободить от песка, и снова безуспешно пытался в него подуть. Значит, и здесь Пип принял меры предосторожности.

– Опин, Зопин… – отрывисто скомандовал я, – …прикрываете меня с флангов. Данила, держись сзади и не высовывайся. Если кто-то прорвется к тебе – кричи. Ванька… – я бросил взгляд вниз, себе под ноги, где топорщилась черная шерсть кота, – …не суйся, это тебе не сверху на врага кидаться. Побереги свою шкурку!

Я почему-то решил, что гвардейцы Пипа не слишком опытные фехтовальщики. И кроме того, у нас было небольшое преимущество – враг поднимался к нам снизу, по склону холма.

Гвардейцы, увидев, что мой арбалет и Данилкин свисток бездействуют, наступали смело и даже как-то торопливо. Первым, опередив товарищей, подбежал вояка со шрамом через всю правую щеку, обутый почему-то в ботинки на шнурках. И с ходу, не раздумывая и не приняв боевой стойки, рубанул своей шпагой со всего размаху. Я принял его клинок на дагу и, закрутив, отбросил в сторону. Он, ожидая, видимо, такого же лихого рубящего удара, вскинул свой кинжал, но я, сделав резкий выпад, просто ткнул его острием шпаги в кирасу напротив сердца. Опин оказался прав, моя шпага пропорола металл кирасы словно лист бумаги и вошла в тело горемыки сантиметров на двенадцать, чем удивила его до смерти. В буквальном смысле. Он на секунду застыл, широко раскинув руки и изумленно глядя на торчавшую из его груди сталь, и тут же рухнул на траву, не издав ни звука. Я едва успел освободить клинок.

Столь скорая расправа чрезвычайно охладила пыл его товарищей, и они резко притормозили. Но позади них раздался хриплый фальцет Пипа:

– Вперед!… – и они возобновили атаку. Но на этот раз они действовали значительно осмотрительнее.

Теперь меня атаковали сразу трое. В центре расположился тот самый левша с рапирой, по бокам его атаку поддерживали два охламона, владевших оружием, похоже, не лучше своего уже убитого товарища. Еще двое обходили нашу группу с боков, отвлекая внимание гномов, а двое оставшихся старались зайти нам в тыл.

Мой главный противник, не обращая внимания на зажатый в правой руке кинжал, принял классическую боевую стойку французской школы и тут же из шестого соединения, показав прямой укол, попытался провести атаку переводом вниз. Я принял вторую защиту, подобрав правую ногу под себя, и ответил ударом по голове с кругом слева, одновременно отводя дагой неловкую попытку левого гвардейца провести атаку. Владелец рапиры по-кошачьи отпрыгнул назад, уходя от удара, а правый гвардеец попытался достать меня своим клинком, но встретил предплечьем мою завершающую круг шпагу и отскочил с воплем и окровавленным рукавом.

В этот момент мой главный оппонент воспользовался приоткрывшейся возможностью и, вытянувшись в глубоком выпаде, почти достал меня кончиком своей рапиры, но встретил чашку даги. Острие рапиры намертво засело в одном из отверстий чашки, а кроме того, я слегка повернул клинок, полностью лишая противника возможности освободить свое оружие. Все было бы хорошо, но левый гвардеец понял, что моя левая рука занята рапирой его товарища, и попытался нанести рубящий удар наотмашь. Мне совершенно нечем было его встретить и уйти от атаки я не мог, связанный рапиристом. Но в этот момент у меня из-под ног взметнулось черное Ванькино тело, с вытянутыми вперед толстыми лапами, вооруженными лаково мерцающими когтями. Гвардеец от неожиданности отпрянул назад и неловко отмахнулся кинжалом.

Ванька не достал до глаз врага, в которые, по своему обычаю, метил, и только разодрал тому щеку. А вот неловко вскинутый кинжал пришелся прямо по его левой лапе и практически перерубил ее.

Ванька с душераздирающим мявом покатился в траву, а осатаневший от боли гвардеец заорал:

– Ну, гадина черная, получи!… – и бросился за ним, размахивая шпагой.

Я тут же выпустил дагу. Изо всех сил дергавший свою рапиру гвардеец, внезапно освободившись, покатился в траву, а я в отчаянном прыжке попытался достать уже занесшего над котом клинок негодяя, прекрасно понимая, что не успеваю на две секунды и пятнадцать сантиметров. У меня из груди вырвался совершенно дикий вопль – лежавший в траве Ванька был обречен. Но в этот момент над моим ухом что-то тоненько свистнуло, и гвардеец, выронив оружие из уже поднятых рук, начал валиться набок, царапая свое горло, из которого торчала рукоятка одного из маленьких Данилкиных ножей.

Я упал в траву, перекатился, уходя от очередного замаха бравого рубаки справа, и краем глаза увидел, как Опин принимает левой, обмотанной какой-то тряпкой, рукой удар шпаги, а правой вонзает острый конец своей секиры в живот нападающего гвардейца. Над поляной разнесся агонизирующий хрип. Зопин в это время прикрыл тыл нашего отряда и с трудом отбивался своей тяжелой секирой от двух появившихся там вояк. Правда, один из его противников уже был ранен в ногу, и, похоже, серьезно.

Едва мне удалось вскочить на ноги, как рядом оказались двое моих противников. И вдруг владелец рапиры просипел в сторону своего товарища:

– Не мешай, он мой!

Я понял, что, лишившись своей даги, представляюсь ему довольно легкой добычей. Помощник отступил, а рапирист, ухмыляясь, принял стойку, принятую при двойном оружии. Вынеся вперед правую руку с коротким клинком, он убрал руку с рапирой несколько назад, правильно рассчитывая, что, связав мою шпагу кинжалом, сможет контратаковать рапирой. Мы начали медленно кружить по траве, и тут я вспомнил о плаще. Быстро сорвав застежку, я резким движением намотал его на предплечье левой руки и заметил недовольную гримасу своего противника. Он явно не ожидал, что я умею пользоваться такой защитой.

– И кто же это тебя учил?… – прохрипел он и, выбросив правую руку вперед, попытался достать меня кинжалом, но узкое лезвие, с треском распоров материю плаща, руку не задело. Он попытался тут же выдернуть свой кинжал, однако я, наклонившись всем телом вправо, резко вывернул левую руку. Послышался звонкий щелчок, и в его руке осталась только рукоять кинжала.

Он тут же отскочил и снова переменил стойку на классическую. Я начал слегка уставать. Внимание постоянно отвлекалось маячившим рядом гвардейцем, который, вроде бы не вступая в схватку, был готов в любой момент напасть. Мы с моим противником снова оказались в шестом соединении. В этот момент он попытался провести фруассе, но я, поймав его рапиру, закрутил ее в обволакивании и уже входил в выпад, когда мой противник понял, что пропускает удар. Тут-то он и дрогнул. Вместо того чтобы попытаться все-таки шагнуть вперед в третью защиту, он откинул левое плечо назад, стараясь освободить свою рапиру, и открыл дорогу острию моей шпаги, которое беспрепятственно вошло в его незащищенное горло. Гвардеец выронил свою рапиру и изумленно уставился на меня. Я выдернул из раны свой клинок, он закрыл глаза и, пуская горлом кровавые пузыри, закачался.

Тут пришел в себя остолбеневший было гвардеец и, заорав что-то громкое, но неразборчивое, кинулся в мою сторону и вдруг остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Шпага и кинжал выпали из его рук, а на месте его правого глаза расцвел кровавый цветок, из середины которого торчала рукоять второго Данилиного ножа.

Первым упал гвардеец, убитый Данилой. Он рухнул навзничь, громко стукнувшись затылком. Тут же рапирист, оказавшийся единственным приличным фехтовальщиком во всей этой компании, упал на колени, а затем свалился ничком в притоптанную траву. Одновременно с его падением раздался пронзительный фальцет апостола Пипа, о котором я уже успел забыть. И снова он произнес лишь одно слово:

– Прочь!

Двое оставшихся в живых гвардейцев шустро разбежались в стороны. Я огляделся по сторонам. В пылу схватки мы значительно приблизились к берегу реки, и теперь апостол Пип находился от меня не далее чем в десяти-двенадцати шагах. За моей спиной с двух сторон стояли, опираясь на свои секиры, два гнома. У Опина была окровавлена левая рука, хотя выглядел он достаточно бодро, Зопин, все-таки заваливший одного из своих противников, на первый взгляд вообще был совершенно цел, только вместо прекрасного синего колпака его голову украшала странная синяя бандана, а из-за пояса торчал остаток его замечательного синего головного убора. Еще дальше, за их спинами Данила с совершенно белым лицом и свистком во рту стоял на одном колене, прикрывая своим телом лежащего в траве Ваньку.

Я повернулся в сторону Пипа, ожидая, что он признает свое поражение, и наткнулся на яростно горящий взгляд прищуренных водянистых глаз. Пип что-то перетирал в левом, прикрытом кожаной перчаткой, кулаке. Поймав мой взгляд, он зловеще улыбнулся и, приподняв левую ладонь, дунул на нее. С ладони сорвалось маленькое плотное красноватое облачко и медленно поплыло в нашу сторону. Истончаясь и разбухая, оно постепенно превращалось в тонкую, едва видимую багровую паутину, мерцающие края которой расползались все шире и шире. Я невольно сделал пару шагов назад, инстинктивно выставив вперед руку, обмотанную плащом. Попытавшись лихорадочно прощупать природу надвигавшейся на нас опасности, я ничего не обнаружил. И тут я в первый и последний раз услышал хохот апостола Пипа. Он смеялся от души, запрокинув голову и трясясь всем своим изможденным телом.

Запущенная им паутина плыла к нам, нижним краем пригибая к земле встречные травинки, а боками охватывая нашу группу. Вот она коснулась тела мертвого рапириста, и неожиданно это тело странным образом изогнулось и начало дико выворачиваться. Его ноги вытянулись и развернулись носками внутрь, руки вывернулись за спину и, с хрустом развернув грудную клетку, сцепились там локтями, голова запрокинулась назад, так что стали видны приоткрывшиеся сжатые зубы, а жилы на шее вздулись и посинели. Было такое впечатление, что мертвое тело скрутила чудовищная судорога. Паутина прошла над телом второго гвардейца, мгновенно проделав с ним ту же процедуру.

Я сделал еще один шаг назад, лихорадочно соображая, что же можно предпринять, и услышал за спиной шепот:

– Может, в лес рванем?…

– Вот когда Белоголовый скажет – тогда и рванем…

– А может… это… того… у него горло перехватило…

– Это у тебя твою голову деревянную перехватило…

– Это у кого голову деревянную, это у кого… Несмотря на отчаянное положение, я невольно улыбнулся и тут же заметил, что поведение багровой паутинки изменилось. Края так же медленно и неотвратимо охватывали нашу компанию, а вот середина вдруг рывком подалась вперед, словно почуяв что-то чрезвычайно привлекательное. Я отвел руку со шпагой назад, намереваясь рубануть по этой хлипкой сеточке, в надежде на свой необычный клинок, и заметил, что изумруд в моем перстне, надетом на безымянный палец левой, выставленной вперед руки, сверкнул и начал наливаться зеленоватым сиянием.

Между тем паутинка, продолжавшая выгибаться серединой в мою сторону, стала похожа на огромный конус, направленный вершиной в сторону моей руки. Лицо апостола Пипа побагровело, а на лбу и впалых висках выступили крупные капли пота. Левой, затянутой в перчатку, рукой он производил какие-то странные манипуляции, не сводя выпученных глаз со своей жуткой ловушки. Она явно вела себя не так, как он рассчитывал, а его старания вновь подчинить ее себе, похоже, пропадали впустую.

И тут я понял, что так сильно привлекло внимание пиповской ловушки. Вершина почти прозрачного, багрово мерцающего конуса коснулась моего изумруда и с тихим чавканьем стала втягиваться внутрь. Я замер, моля Бога, чтобы у меня не дрогнула рука. Паутина все быстрее и быстрее исчезала в камне, и в тот момент, когда ее края, свернувшись в крученую нить, с всхлипом исчезли, из центра камня, с его срезанной вершины, ударил яркий изумрудный луч, напоминавший иглу или, скорее, переливающийся луч лазера. И сразу же над берегом разнесся страшный вопль апостола Пипа: