Текст книги "33 рассказа о китайском полицейском поручике Сорокине"

Автор книги: Евгений Анташкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Его задавили аккурат десять дней назад. Вот! – Они расступились и со спины на живот перевернули покрытого пятнами и сильно смердевшего полицейского. – Почти не видать, но вот она – полоска и синяк! – сказал один, а другой его поправил. – Черняк!

На побуревшей шее полоска была еле видна, а чёрное пятно под затылком ещё было различимо.

– Так же, как тех! – сказали они.

– Ясно! – резюмировал Иванов. – Пойдёмте!

В кабинете Иванов сказал:

– Картина ясна, только нет ничего, кроме трупов и телеграмм госпожи Боули, чтобы приобщить к делу в качестве доказательств. Поэтому теперь надо две вещи: нужны показания кучеро́в о том, что случилось за последние две-три недели на извозе, а тут, кроме Нечаева, нам никто не поможет и… – Иванов помолчал. – Брать Митьку Плюща, он же Огурцов! Но для начала его надо найти!

Из разговора с генералом Нечаевым, которого Иванов пригласил на конспиративную квартиру, чтобы всё было тайно и не повторить ошибок, стало известно, что кучера́ Нечаева сторонились.

– Я не их! – Нечаев был серьёзен. – Ко мне ла́стятся два или три с грузового извоза из солдат, которые не забыли, что я генерал, но остальные, те, кто вас интересует, и их сторо́нятся.

– Константин Петрович, а вы не слышали, что у кучеро́в есть своя харчевня, где-то недалеко от вокзала, на путях?..

– Слышал, знаю, где находится, там и мои други, о которых я только что сказал, столуются, но мне туда незачем. Харч у меня свой, дел я со всей этой братией не вожу, а войди я туда, так сразу все и замолчат. Я для них чужой. Нарисовать? – спросил Нечаев.

Иванов пододвинул чистый лист бумаги, через минуту Нечаев передал лист обратно, на нём с военной аккуратностью был изображён план вокзала, путей и обозначено место, где располагалась харчевня.

– Я их разговоров не слушаю, если хотите, могу спросить об этом моих, тех… Только надо как-то правильно сформулировать вопрос…

– Не исчезли ли без объяснения причин какие-нибудь извозчики? За последние… – Иванов подумал, – две недели.

– Две, не больше?

– Не больше! Те, которые исчезли или сами ушли раньше, скорее всего, не могут иметь отношение к делу – ушли и ушли. Я считаю срок – с момента убийства китайского полицейского, а это было десять дней назад.

– Когда вам нужны эти сведения?

– Уже нужны, Константин Петрович, уже, но вам тоже необходимо время, чтобы поговорить…

– Я думаю, что за предстоящие два дня я этих увижу. Давайте – дня через три! Где?

– Да здесь же! Когда вам удобно, в котором часу? – Можно как сейчас!

Элеонора развернула бланк телеграммы. В ней М. Сорокин просил сообщить, куда бы ей было удобно, чтобы он писал.

«А зачем? – подумала Элеонора и плотно закуталась в плед. – М. Сорокин. Хотя конечно! Пусть расскажет, как здоровье, как себя чувствует, какие у него планы… на жизнь!» – Нора! – услышала она снизу.

– Да, Джуди!

– Иди посмотри!

Элеонора скинула с плеч слишком большой, для того чтобы идти по узкой лестнице со второго этажа на первый, плед.

«Чёртовы англичане, – с досадой подумала она, – что за обычай не топить в спальне. Как холодно!»

– Иду, Джуди! – Она поёжилась, в России всегда топили весь дом, как бы мал или велик он ни был.

Она спустилась и вошла в комнату матери. Та стояла посередине и смотрела то в одно зеркало между окон, то в другое у комода.

– Как ты находишь?

Элеонора остановилась и стала осматривать мать в новом платье, привезённом из Китая, тёмно-зелёном, из панбархата, оно сидело идеально.

– По-моему, очень хорошо! Повернись! – попросила она и зашла со стороны, так чтобы посмотреть в свете из окон: света было мало, за окнами были уже почти сумерки.

– Подожди, я включу электричество.

Большая хрустальная люстра с шестью лампами осветила комнату.

– Повернись!

Джуди повернулась к ней боком, потом спиной.

«Хороша! – смотрела и думала Элеонора. – Пятьдесят пять лет, а фигура как у статуэтки!» – Туфли?

Джуди сделала маленький шажок, платье было до пола и узкое, и дотянулась до комода, на котором стояли три обувные коробки.

– Я хочу надеть вот эти, у них не слишком высокий каблук…

– Болят?..

– Да, особенно в этот сезон…

– Чёрные лаковые… – резюмировала Элеонора, осматривая туфли. – И сумочка под них у тебя, по-моему, есть!..

– Да, принеси из гардеробной…

Элеонора вышла из комнаты. Она зашла в гардеробную и стала осматривать полки. У её матери была большая коллекция очень красивых и дорогих сумочек: театральные и побольше, бархатные, кожаные, летние из соломки, шёлковые ридикюли, сумки для пикников на длинных ручках, дорожные кофры и несессеры. Элеонора взяла чёрную лаковую сумочку, которую просила мать, и прихватила ещё две бархатные: чёрную и тёмно-коричневую: «На всякий случай!» Она вернулась и разложила всё на кровати.

– Попробуй вот эту! – Она сунула под локоть Джуди коричневую бархатную сумочку и отошла на шаг. – А к ней подходящие туфли есть?

– Есть, и сумочка и туфли, они, – Джуди показала в сторону гардеробной, – стоят слева на самом верху.

Элеонора снова сходила в гардеробную, принесла туфли и поставила их на пол. Джуди подбирала украшения.

– Мама, а ты не хочешь попробовать ту брошь, которую я тебе привезла?

– С драконами? А они не кусаются?

Элеонора улыбнулась:

– Давай примерим!

Джуди смотрела в зеркало у комода.

– По-моему, тут бы к месту… какой-нибудь поясок, не находишь?

– Нет, мама, вот! – сказала Элеонора, зашла ей за спину и стянула на талии платье. – Это совсем другой фасон.

Джуди придирчиво разглядывала себя в зеркала: она была высокая, стройная, с по-индийски гладко, на прямой пробор зачёсанными чёрными, блестящими волосами, уложенными на затылке в тяжёлый узел.

– Видишь, как китайский стиль подчёркивает твою стройность, – сказала Элеонора, – а поясок всё перечеркнёт, прямо поперёк… У китаянок тоже маленькие груди. Давай брошь!

Она взяла брошь и приложила её на платье чуть выше правой груди.

– Да, ты права! – Джуди смотрела на себя. – У меня была большая грудь, только когда я тебя кормила, я так страдала!

– Из-за чего? Из-за того, что она была большая?

– Нет, я этому как раз радовалась! А потом она снова стала маленькая, как у твоих китаянок!

Элеонора стояла у Джуди за спиной, и они с улыбкой смотрели друг на друга.

– Ну вот! Хватит! Ты знаешь, как я не люблю эти примерки… А сверху я накину норковый палантин, наверное, не замерзну. Тут же недалеко? А что ты наденешь? Приём в твою честь!

Элеонора поднялась в спальню и выбрала скромный тёмный бордовый, почти чёрный костюм и туфли. До приёма оставалось ещё полчаса. Она накинула на плечи плед и встала к бюро.

«Надо написать ему, – подумала она. – Только куда?» На телеграмме стоял адрес харбинской полиции: «Нет, туда не хочу. Дам телеграмму Ива́нову, он его найдёт!»

Приём был в гостинице «Че́мберлен» на Ха́йдон-стрит. Джуди волновалась и торопила Нору, но та почему-то медлила.

Из редакции им подали к дому только что полученный из Америки «форд» с полностью закрытым и отапливаемым салоном. Для Элеоноры это была новинка, и она радовалась за мать, которая оделась так легкомысленно.

– Мы опаздываем, это неудобно, – ворчала Джуди и куталась в палантин.

Они опаздывали всего на пятнадцать минут. Элеонора это делала намеренно, и, когда они вошли в небольшой банкетный зал, её расчёт оправдался. Гости, все или большинство, были уже в сборе: осанистые мужчины в смокингах стояли с хрустальными стаканами; дамы – их супруги в платьях для коктейля – сидели на диванах; были ещё корреспонденты, несколько человек, вернувшиеся в Лондон из заграничных командировок, и среди них – три молодые журналистки, которые готовились в зарубежные редакции в европейские страны. Когда Элеонора и Джуди вошли, гости уже слегка натерпелись и выпили и встретили вошедших аплодисментами. Элеонора шепнула матери: «А если бы приехали раньше, тогда мы встречали бы аплодисментами тех, кто приехал после нас!» Джуди глянула на неё, блеснула глазами и едва приметно кивнула. Элеонора уехала в Россию в конце шестнадцатого года и приехала в конце двадцать третьего, то есть она отсутствовала семь лет. После приезда она уже бывала в редакции и почти никого не узнавала: появились новые лица, а прежние постарели и несколько стёрлись. На приёме всё встало на свои места: администрация была одета официально, включая жён; журналисты – влияние Великой войны – вольно, в обычные костюмы, фотограф пришёл в бриджах для гольфа, молодые журналистки, все как одна, проигнорировали платья для коктейля и оделись, как Элеонора, в скромные костюмы полувоенного покроя – жакеты с накладными карманами и юбки, в основном тёмных тонов. В смысле внешнего вида мать оказалась в кругу старых жён, а Элеонора – среди профессионалов и молодёжи. Это не осталось не замеченным.

«Ничего, – внутренне радуясь, подумала она, – коктейльным платьям я подарю Джуди!»

– Дамы и господа! – Распорядитель приёма, он же представитель владельца газеты, отдал стакан официанту и слегка поклонился. – Прошу поприветствовать нашу звезду, нашего бессменного на протяжении семи лет корреспондента в России…

«В двух Россиях!» – про себя поправила его Элеонора.

– …нашего солдата, прошедшего огни и воды двух русских революций…

«И Гражданской войны!» – мысленно добавила Элеонора.

– …бесстрашную Элеонору Боули! – Он повернулся и стал аплодировать. – Добро пожаловать домой!

Всё, что происходило дальше, было обычно и довольно скучно. Официальные речи, слава Всевышнему, быстро закончились, и гости расселись за большие круглые столы. Элеонору и Джуди посадили вместе с распорядителем. Гости вставали и говорили с маленькой эстрады, Элеонора сидела и ловила на себе взгляды молодых журналисток. Ей хотелось к ним.

На эстраду поднялся шеф политического отдела.

– Дорогая Элеонора, я могу попросить вас выйти сюда?

Элеонора вышла на эстраду, и шеф обратился к ней:

– Ни для кого из нас не секрет, что вы пишете книгу о тех семи годах, которые провели в России…

– Как она будет называться? – вдруг раздался мужской голос, и шеф редакции сделал полшага назад, как бы оставляя Элеонору наедине с залом.

– Я думаю, что книга будет называться «Перелом», – ответила Элеонора.

– Почему? – спросил тот же голос.

«Однако у меня берут интервью!» – подумала Элеонора и ответила:

– Это просто – я приехала в одну страну, а уехала из другой.

– Как вы относитесь к Ленину и Троцкому?

«Да, это блиц-интервью!» – подумала она.

– Сейчас пик перемен! Думаю, скоро им на смену придут другие лидеры…

– Как вы думаете, какое воздействие победа русских пролетариев может оказать на рабочих в других европейских странах?

Элеонора наконец разглядела того, кто задавал вопросы. Это был молодой мужчина, который сидел вместе с журналистками.

– Уже оказала, я думаю, что – разрушающее. Я думаю, что после победы русских рабочих рабочие других стран захотят своих побед…

– Вы… – начал вопрос журналист, но Элеонора перехватила инициативу:

– Об этом я и хочу написать!

Стоявший за её спиной шеф, её прямой начальник, стал аплодировать.

– Господа, – объявил он, – не пытайтесь украсть у нашей героини интригу будущей книги, и будем к ней снисходительны. – Он подхватил Элеонору под локоть, и они спустились с эстрады. Элеонора кокетливо помахала рукой любознательному молодому человеку.

– Мы с вами продолжим, мисс Боули? – спросил он и тоже помахал ей рукой.

Когда вернулись за стол, шеф наклонился и прошептал:

– Это Сэм Миллз, он два месяца назад вернулся из Германии, из Мюнхена.

– Ну, тогда понятно! А в его честь тоже был приём? – спросила Элеонора и с любопытством посмотрела на шефа.

Тот рассмеялся:

– Нет, и скорее всего, не будет!

– Мало материалов?

– Нет! Слишком много и с очень левых позиций, мы зовём его Красный Сэм!

После нескольких тостов и перемен блюд гости стали меняться местами, подсаживаться друг к другу, Джуди нашла себе собеседниц, и Элеонора почувствовала себя свободной. К ней стали подходить молодые журналистки, они представлялись и задавали одни и те же вопросы: «Каково там было женщине?», «Собираетесь ли вы вернуться в Россию?», «Когда будет готова книга?», «Надо ли знать язык страны, в которой собираешься работать?». Они были смешные. Элеонора удовлетворила их любознательность, ей стало понятно, что их пригласили, чтобы они посмотрели на неё – она была живым примером. Она была с ними обходительна и снисходительна, потому что ещё не забыла, что сама была такой же всего лишь семь лет назад.

– Нам надо встретиться! – вдруг она услышала из-за спины. – А сегодня я вас провожу!

Она обернулась, рядом, наклонившись к её плечу, стоял Сэмьюэль Миллз.

– Без всяких сомнений! Но сегодня я с матерью! – ответила Элеонора, улыбнулась и подумала: «Нахал!» – И ещё подумала: «Надо Мише написать! Сорокину!»

Почти весь день Иванов и Сорокин просидели в полицейском управлении железной дороги. К задержанию Митьки Плюща готовились тщательно: планировалась целая облава.

На совещании председательствовал начальник управления генерал Вэнь Инси́н, присутствовал начальник земельного отдела Управления КВЖД Николай Львович Гондатти, вёл совещание Ли Чуньминь. После вступительного слова Ли Чуньминь предложил высказаться Иванову.

– Господа… – И Иванов очень коротко изложил фабулу дела. – В связи с этим могу предложить вам ряд наших, – он кивнул в сторону Сорокина, – соображений…

Соображения заключались в том, что к западу от Пристани южнее городского района Чэнхэ́ стихийно растёт новый жилой район, который в городе уже прозвали Нахаловка. Беженцы из России осваивали его без согласований с земельным отделом КВЖД и харбинским общественным управлением. В Нахаловке не было освещения, поэтому проводить облаву предлагалось днём.

– Все полицейские чины, – докладывал Иванов, – должны быть одеты в гражданское платье, мы будем вести себя как члены земельной комиссии КВЖД и харбинского городского общественного управления.

Вэнь Инсин, которому переводил его помощник Кэ Сэн, вопросительно посмотрел на Ли Чуньминя.

– Полицейские в дальнем оцеплении будут в форме и с оружием, – ответил ему Ли Чуньминь.

– А почему вы хромаете? – вдруг поинтересовался у Иванова Вэнь Инсин.

Иванов наклонил голову и поверх очков посмотрел на генерала:

– Разыгрался радикулит, ваше превосходительство!

– Господин Иванов скромничает… – вступился Ли Чуньминь. – Его ранили эти бандиты…

– И они же убили нашего полицейского… – задумчиво резюмировал генерал. – Этого просто так оставить нельзя.

– А какие официальные основания для такой проверки? – задал вопрос молчавший до этого начальник земельного отдела Управления КВЖД Гондатти.

– Самозахват земельных участков и незаконное строительство! Видите ли, уважаемый Николай Львович, в так называемой Нахаловке живут самые разные люди, в основном беженцы из России, поэтому там хаос, а поскольку нет уличного освещения, то идти туда с облавой ночью не имеет смысла, поэтому надо идти днём, вот мы с Михаилом Капитоновичем и придумали эту легенду, этот предлог…

– Это я понял в самом начале вашего доклада, и, с вашего позволения, господа, мы очень желаем воспользоваться этим предлогом и хотим тоже посмотреть, что там происходит…

– Вам туда нельзя! Туда пойдут только полицейские!

– Но там действительно сложная обстановка, особенно с водой! – Гондатти оглядел присутствующих. – Там низина, болото, нам надо осмотреть, как они роют колодцы, как работает деревянная канализация, которую мы относительно недавно построили! Так недалеко и до эпидемии! Так что мы с вами! И не возражайте!

Полицейские стали переглядываться, им было понятно, что Гондатти, упрямый и настойчивый характер которого был известен всему городу, будет настаивать на своём до конца.

– Хорошо! – сказал Вэнь Инсин. – Мы приставим к вам охрану…

Сорокин посмотрел на Иванова и увидел, как тот зажмурился, – Гондатти с охраной – это означало провал операции.

– Мне охраны не надо, у меня есть пистолет. – В прошлом губернатор Тобольска, Томска и генерал-губернатор Приамурской области, камергер Высочайшего Двора Николай Львович Гондатти говорил уверенно, и возражать ему было бесполезно.

– Я буду рядом с вами! – сказал Ли Чуньминь.

Иванов облегчённо вздохнул.

– В составе «комиссии» будет Михаил Капитонович Сорокин, он один знает преступника в лицо…

– А преступник его не узнает? – спросил Гондатти.

– Мы его примерно загримируем, – с улыбкой глядя на открывшего рот Сорокина, ответил Иванов.

– Возьмите человека из учётного отдела и перепишите всех, кто поселился в этой Нахаловке! – завершил совещание Вэнь Инсин.

Они вошли в Нахаловку группой из двенадцати человек. Впереди шли шестеро полицейских и, разделившись по три, открывали калитки и стучали в двери домов на правой и левой сторонах улицы. Как Ли Чуньминь ни старался, Николай Львович Гондатти неизменно оказывался впереди. Когда «комиссия» прошла несколько домов, осмотрела их и Гондатти сделал зарисовки участков, за спиной образовалась порядочная и довольно беспокойная толпа. Сорокин мысленно чесался. У него ужасно зудела кожа под наклеенными бакенбардами и рыжим париком, театральной шевелюрой, изобретением Иванова и его единственного друга, известного в городе парикмахера и театрального гримёра Шнейдермана, но он не мог этого сделать, чтобы не испортить грима. Задачей Михаила Капитоновича было первым входить в дома. По сведениям, полученным несколько дней назад от генерала Нечаева, «Митька Плющ со товарищи» после убийства полицейского укрылись здесь. По описанию Сорокина Нечаев вспомнил одного кучера и вызвался участвовать в облаве. Иванов просил его быть в дальнем оцеплении со своим извозом и держаться поближе к тюремной карете и карете скорой помощи. Когда выходили из второго дома, Сорокин увидел, что Нечаев уже в «комиссии» и заглядывает в глаза каждому выходившему на улицу жителю Нахаловки. Он кивнул на генерала Иванову, тот посмотрел и безнадёжно махнул рукой.

Когда дошли до середины улицы, Иванов и Сорокин обратили внимание, что толпа за их спиной стала меньше. Они стали приглядываться, и скоро выяснилось, что местные мальчишки, как вестовые от главнокомандующего, разбегаются по поселку. Тогда Иванов подошел к Гондатти.

– Ваше высокопревосходительство, Николай Львович, вы нам мешаете!

Гондатти удивлённо посмотрел на Иванова.

– Нам приходится отвлекаться на вашу безопасность, а мы ведь не вполне комиссия. Не идите первым!

Гондатти понимающе кивнул и остался стоять на месте, в это время комиссия продвинулась вперёд и закрыла его.

Иванов прошептал Сорокину:

– Теперь надо как-то «отвести» Нечаева! Вы ему шепните, только настойчиво! – Сорокин кивнул и заметил, что Иванов суетится.

«А сейчас-то он чего?» – недоумённо подумал Михаил Капитонович. В этот момент Нечаев как раз оказался рядом, и Сорокин попросил его сходить к дальнему оцеплению и выдвинуть карету скорой помощи и свою коляску ближе к окраине поселка. Нечаев ушёл. Сорокин огляделся.

Они следовали дальше. Гондатти шёл в середине группы и чертил план посёлка, каждую усадьбу, ставил номера и прикидывал площадь участков. Он обратился к Ли Чуньминю и показал ему свои записи.

– По распоряжению Управляющего дорогой Бориса Васильевича Остроумова мы продаём им эту землю по три-четыре рубля за сажень! Хотелось бы с вашей помощью получить список всех, кто здесь поселился и имеет серьёзные намерения строиться!

– Это не совсем наше дело, но мы дадим вам копию полицейского протокола, можете воспользоваться!

Когда Сорокин толкнул калитку очередного дома, он услышал два выстрела. Он вздрогнул, увидел, что Ли Чуньминь встал впереди Гондатти, а тот полез в карман пальто. Выстрелы прозвучали с пустыря. Из-за посадок Сорокин не видел, что произошло, и побежал туда, перемахнул через забор и оказался на пустыре. Иванов лежал на спине «яко во гробе», и на него навалилась фигура в солдатской шинели. Сорокин за плечо рванул фигуру, он сразу узнал солдата из полуроты Огурцова, «лошадиного дохтура» Селиванова, тот дышал. Иванов тоже дышал и спокойными глазами смотрел в небо.

– Что с вами, Илья Михайлович? – Сорокин стал расстёгивать пуговицы его пальто.

– Оставьте, голубчик, трое убежали, посмотрите туда и идите, идите, это те – наши… – спокойно сказал Иванов и скосил глаза вправо. Сорокин посмотрел по направлению взгляда Иванова и увидел, что по пустырю убегают люди, а наперерез к ним от оцепления верхом скачет Нечаев. «Когда успел распрячь-то?» – оторопел Сорокин. Генерал склонился к гриве полукровки, с его правой руки свисала толстая ременная плеть. Сорокин рванул. Перед Нечаевым бежали трое, он догнал первого и ударил плетью, тот рухнул, потом он догнал следующего и тоже ударил плетью. Третьего смял конем. Когда Сорокин подбежал, двое корчились на земле, последнему Нечаев вязал руки.

– Вяжите тех! – крикнул Нечаев. – Там ваш!

Сорокин подбежал к одному из лежавших, насел на него и ударил рукояткой нагана по правой ключице. «Пусть полежит!» – промелькнуло в его голове, и он кинулся к другому. Это был густо заросший бородой Огурцов, и он узнал в нём извозчика… Огурцов лежал на спине и, опираясь на локти, пытался встать. У него была только левая половина лица, правая была срезана плетью, вместе со щекой и глазом. Сорокин увидел в его руке револьвер и выстрелил.

– А вы, голубчик, ворона! – подошедший Нечаев выстрелил в Огурцова, тот дёрнулся. – Не уберегли вашего начальника, так нельзя!

Сорокин побежал к Иванову. На ходу он увидел, что туда же мчится карета скорой помощи. Когда он подбежал, Иванова погрузили, и внутрь залезал полицейский врач Мигдисов.

– Что с ним? – с трудом переводя дыхание, спросил Сорокин.

Степан Гаспарович нехотя повернулся и сказал:

– Хреново! Скорее всего – пуля в позвоночнике! Можем не довезти!

Ли Чуньминь ходил по кабинету. Михаил Капитонович писал отчёт.

– Какой по счёту был дом, когда были выстрелы? – спросил Ли Чуньминь.

– Четвёртый по левой стороне…

– Что говорят Селиванов и этот… третий, как его?..

– Петраков…

– Кто убил Григорьеву и нашего полицейского?

– Всё валят на Огурцова!

– Правильно… Огурцов уже не ответчик! И суд, который нам от вас достался по наследству, присяжных, мог бы смягчить наказание Огурцову, учтя его пролетарское происхождение! Нашли удавку?

– Да!

– Где?

– В вещах Селиванова…

– А вот этому уже не отвертеться! Нечаев написал свои показания?

– Вот они!

– Приобщите к делу! А что говорит Чурикова?

– Утверждает, что зачинщиком всего был Огурцов!

– Что говорит о нём? Как она оказалась в банде?

– Говорит, что он её изнасиловал и обещал убить за то, что она пришла в полицию…

– Её можно освободить, только надо, чтобы она дожила до суда! Позаботьтесь об этом!

– Как?

– Если она согласится, пусть поживет пока в камере…

– В…

– Да, а вы снимите квартиру, я назначил вас на должность Иванова… – А…

– А он час назад умер. На операционном столе.

Ли Чуньминь и Сорокин обедали в ресторане, там, где Сорокин обедал с Ивановым. Ели и пили молча. Ли Чуньминь пил как русский. Сорокин чувствовал себя виноватым. Очень больно отозвались в его душе слова генерала Нечаева: «Не уберегли вы вашего начальника! Так нельзя! Ворона!»

«А как было можно, если он взял и ушёл? Что я мог сделать?» И Михаил Капитонович вспомнил, как Иванов вдруг стал суетиться.

Его отвлёк Ли Чуньминь:

– Эти трое были вашими солдатами, которые ушли к красным?

Михаил Капитонович кивнул.

– А Огурцов, вы говорите, хотел вас тогда убить?

– Да, я только не понял: зачем? Они могли и так уйти, была ночь…

– Может быть, они хотели продать вас красным?

Сорокин пожал плечами и вдруг спросил:

– А почему когда вы влезли в наш вагон, то говорили с акцентом?

Ли Чуньминь улыбнулся:

– А представляете ваше состояние, если бы китаец, я же китаец…

Сорокин кивнул.

– …заговорил бы с вами совсем без акцента! Вы бы очень удивились?

– Конечно! – Михаил Капитонович понял логику Ли Чуньминя. – А вы ведь должны были меня расстрелять за то, что я ударил вашего солдата?

– Зачем? Вы вот как пригодились! Без вас мы бы ещё долго ловили этого Огурцова…

– И может быть, был бы жив Илья Михайлович… – с грустью произнёс Сорокин.

– На всё воля Господня! – сказал Ли Чуньминь. – Кстати, можете звать меня Леонид Сергеевич, так меня звали в России. – Ли Чуньминь поднял рюмку и вдруг кивнул за спину Михаила Капитоновича. – Посмотрите, кто к нам идёт!

Сорокин оглянулся, к ним шёл Всеволод Никанорович Ива́нов.

– Здравствуйте, господа, насилу вас нашёл!

Они помянули следователя, потом Всеволод Никанорович слушал историю Огурцова, молча кивал, когда Сорокин рассказывал о событиях в обозе на Сибирском тракте, памятных Всеволоду Никаноровичу, записывал в блокнот. Когда история закончилась, он поднял рюмку.

– Вот, господа, видите как? А ведь это всё – глухие раскаты тех событий… – При слове «тех» он куда-то далеко махнул рукой. – Как оно дотягивается-то! Ну, помя́нем… – Ива́нов выпил. – А вам, Михаил Капитонович, – весточка! – сказал он и протянул Сорокину сложенный вчетверо телеграфный бланк.