Текст книги "Большая книга ужасов – 56 (сборник)"

Автор книги: Евгений Некрасов

Соавторы: Анна Воронова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава II. Лейтенант молодой и красивый

– Уступи место, – велел папа.

Стекла в машине были опущены, и подходивший к нам Пороховницын услышал.

– Не надо, – возразил он, – я и сзади помещусь.

Я сказала:

– Там Дрюня.

– Он кусается? – заглянул в окошко Пороховницын.

– Дрюня – это мальчик, – объяснила я, – а морской свин пока что без имени.

– Я и спрашиваю про мальчика. Если не кусается, то я сяду к нему, а ты оставайся впереди, любуйся Нижними. Тысяча лет нашему городу. Основан князем Святополком Шестипалым.

– Не знаю такого, – сказала я.

– Он умер, – объяснил Пороховницын и протянул мне ладонь шириной с небольшую лопату. – Антон.

– Наталья, – представилась я.

Увеличенный Данила Козловский осторожно подержал мою руку. Я застеснялась и стала подвигать вперед сиденье, которое давно сломалось и было привинчено намертво.

– Вэвэ, – буркнул папа.

Вэвэ, а еще Вавочка – это я, Влюбчивая Ворона, как в мультике. Она там втрескивается во всех, кто попадется на глаза. Папа засекает мои влюбленности на подлете, иногда раньше, чем я сама.

– А кто влюбился через забор? – шепотом напомнила я.

Пороховницын тем временем уселся и молча пожал руку папе. Фуражку он снял, ссутулился и все равно упирался затылком в крышу. Вблизи оказалось, что у него серые глаза (у настоящего Данилы карие). Я еще не решила, хорошо это или плохо.

Наш пепелац задребезжал дальше. Взяв на себя роль экскурсовода, лейтенант показывал пальцем у меня из-за спины:

– Музей… Церковь… Церковь… Музей.

Церквей было четыре, музеев – шесть, не считая того, что каждый второй особнячок украшала медная доска: «Дом лоцмана. XVI век» или «Рыбная лавка. XVII век». Чаще всего попадались кафе и рестораны. Пороховницын давно подсчитал, что в них можно усадить все работающее население города.

– А как же пенсионеры и особенно грудные дети?! – возмутилась я.

Пороховницын сказал:

– Их во вторую смену, если останется шампанское.

– Это все для туристов, Натаха. У местных нет денег на рестораны, – серьезно объяснил папа. Он был занят борьбой с рулевым управлением и не понял, что мы прикалываемся.

Туристы лезли под колеса, как заговоренные. Кто выходил на мостовую, чтобы красивый дом поместился в кадр фотика, кто – чтобы познакомиться с девушкой на той стороне улицы, кто – чтобы не знакомиться. Если пропускать всех, пришлось бы стоять до конца туристического сезона. Сумятицы добавляли встречные машины, то и дело заезжавшие на нашу полосу, чтобы объехать какого-нибудь зеваку. Папа тоже выписывал кренделя, вцепившись в баранку с таким отчаянным видом, как будто проходил скоростной этап ралли, хотя на самом деле мы еле ползли. Одного туриста он боднул бампером, тот отскочил, но даже не обернулся.

Пороховницын спросил:

– Сергей, а с домом вы как решили? Продавать собираетесь?

– Лето поживем, а там, скорее всего, продадим. Ездить далеко, – ответил папа.

– Торопиться не советую. Сейчас вам никто не даст настоящей цены, – сказал Пороховницын. – Там же полигон, а население боится его, как черт ладана, особенно после случая с Александром Григорьевичем. Вот года через три, когда мы полигон разминируем, там будет самое престижное место во всей области: лесопарк, гостиницы на пять звездочек, монорельсовая дорога до Нижних…

– А вы будете жить в доме эти три года?

– Я живу, чтоб ваше наследство не растащили. Сегодня же съеду в военный городок! – оскорбился Пороховницын.

– Фу-ты, ерш какой, – фыркнул папа. – Я же совсем в другом смысле сказал: живите, раз вам не в тягость. Если я буду знать, что дом под присмотром, то и продавать не стану. Жалко, ведь часть моего детства здесь прошла, все каникулы у дяди Саши…

– А я вас помню, – объявил повеселевший Пороховницын. – Вы курсантом сюда приезжали: погоны с галунами, на рукаве одна нашивка. Мне пяти лет не было, а помню. Я тоже мечтал стать курсантом. Дядя Саша был недосягаемой величиной, а курсант вроде поближе, я и мечтал.

– Так ты ниженский! Тогда давай на «ты», – предложил папа.

– На «ты» надо выпить, – деловито заметил Пороховницын.

Моя влюбленность, панически пискнув, стала морщиться и сдуваться. Пьяница он, что ли, этот лейтенант?

– Само собой. И дядю Сашу помянем. Показывай, где покупать, – ответил папа.

– Обижаешь, у меня все за неделю куплено. Грузди засолены сырыми, со скрипом, – похвалился Пороховницын. – Потом, конечно, в баньку. По данным Гаагского института социологических исследований, баня – лучшее средство от стресса…

Тут я не выдержала:

– А какой у вас стресс? Что чужой дядя умер в том году?

Папа неодобрительно покачал головой. Пороховницын у меня за спиной молчал-молчал и, когда я уже думала, что умыла лейтенанта, выложил:

– Я, милая барышня, занимаюсь разминированием здешнего полигона. Стреляли на нем еще с царских времен, и не все снаряды разрывались.

– Отбрил! – засмеялся папа. – Вэвэ, не пытайся командовать военными. У лейтенанта в подчинении сорок душ, и он отвечает за их жизни, чтобы, если надо, послать на смерть. Ни у одного министра нет такой власти, если он не министр обороны.

Мои щеки раскалились, как конфорки на плите. Хорошо, что в машине было темно и никто не увидел.

Пороховницын спросил:

– Вэвэ – это что значит?

– «Взрывчатое вещество», – не стал выдавать мое настоящее прозвище папа. – Дочь у меня серьезная деушка. Натах, скажи, кем ты будешь.

– Космонавтом! – огрызнулась я. Ненавижу эти взрослые вопросики свысока.

– Программистом, – выложил папа (вообще-то веб-дизайнером, но это для него слишком сложно). – Она уже зарабатывает помаленьку: рисует картинки в 3D и продает.

Пороховницын помолчал и выдал:

– Так ты рисовать умеешь! А можешь стенгазету? Краски, ватман – все есть, только художник у нас дембельнулся.

Он оказался компьютерным неучем, хуже папы. Комп изучал у себя в военном институте, но быстро позабыл за ненадобностью… Пришлось объяснить кое-какие вещи, которые сейчас в школе проходят. Лейтенант изумленно качал головой и задавал детские вопросы. Иногда мне казалось, что дядя шутит. Ну, может ли человек с высшим образованием не знать, что те же картинки в 3D рисуют на компе, а не красками на ватмане?

– Вэвэ! – опять обозвался папа и расшифровал: – «Выпендрежница великая».

Кажется, ему не удалось подпортить мне триумф. Я спиной чувствовала, что Пороховницын меня зауважал.

Папа стал расспрашивать, как погиб дядя Саша и почему из этого делают тайну.

– Уже не делают, – отвечал Пороховницын. – Есть заключение технической комиссии: подорвался на пластиковой мине, их тоже испытывали у нас на полигоне. Только чепуха это. Я здесь нагляделся, как мины рвутся – совсем не та картина. Покромсало Александра Григорьевича сильно, а осколков не нашли, вот и постановили: мина, пластиковая, безосколочная. В комиссии было два генерала, не могли же они написать: «Сами не знаем».

– А в чем ошибка? – не понял папа.

– Так и воронки не было!

Насчет воронки я еще поняла: раз что-то взорвалось, то в земле должна была остаться яма. А дальше они заговорили про какой-то стакан, который не нашли. Пороховницын таинственным полушепотом сообщил, что и пахло на месте взрыва не так. Взрывчатки он здесь нанюхался: и тола, и пластита, и гексогена, и аммонала, и американской «Си-4», но мина, убившая дядю Сашу, оставила другой, ни на что не похожий запах. Сошлись они с папой на том, что мина была несерийная, какой-то опытный образец, забытый на полигоне, может быть, сотню лет назад.

– А вдруг террористический акт? – предположил папа. – Дядя Саша как-никак оружие изобретал.

– Да ничего он уже не изобретал. Состарился сильно за последние годы, – неохотно сказал Пороховницын. – Ты, Сергей, не представляешь, какой он дурью маялся.

Царапнув меня по щеке звездочкой на погоне, он потянулся к папе и бестактно зашептал ему на ухо.

Я спросила:

– Может, мне выйти?

Папа удивился:

– Почему шепотом?

– Сиди, я уже все, – серьезно сказал мне Пороховницын. А папе ответил: – Не при детях же!

– При этих детях можно, а то, если шептаться, они еще хуже навыдумывают, – заметил папа.

– А вот наш знаменитый музей валенок, – невпопад сообщил Пороховницын.

Я подумала, что тайну мне сегодня не выдадут. Лейтенант будет молчать из уважения к дяде Саше, а папа – из уважения к лейтенанту.

– Может, он в историческом смысле интересовался? – спросил папа.

Пороховницын опять было полез шептать, но раздумал и, явно переступая через себя, ответил вслух:

– В том-то и дело, что он РЕЦЕПТЫ искал. Заглянем потом на чердак, у него там целая лаборатория: повыписывал из разных стран всяких снадобий, даже человеческую голову сушеную. На книжки, по-моему, всю свою Государственную премию грохнул: там есть редкие, семнадцатого века. Читал целыми днями и жаловался: «Темнят, недоговаривают, повторить невозможно!»

Ага, подумала я, рецепты! Может, он занимался самолечением? Знаем мы этих старичков-здоровячков, которые пьют мочу и спят в обнимку с любимой клизмой. Тогда ясно, отчего Пороховницын стыдится за полковника.

В мою догадку не вписывалась только сушеная голова. Что с ней делать – принимать перед обедом в толченом виде? На многое способен человек, чтобы догнать уходящее здоровье. Но заниматься людоедством?! Нет, это уж слишком.

Бродвей закончился. Тряская булыжная мостовая перешла в шоссе со свежим асфальтом, а старинные особнячки сменились коттеджами со спутниковыми тарелками на крышах. Редкие прохожие чин чинарем шли по тротуарам, и папа прибавил скорость. Промелькнул последний коттедж, и мы, как в стену, въехали в темноту. Папа включил дальний свет. Справа, под обрывом, горел, отражаясь в реке, зеленый огонек бакена, слева было поле и смутно темнеющий вдали лес.

– Алло, гараж! – спохватилась я. – Мы разве не в город едем?!

– Практически в город, – туманно подтвердил папа.

– А на самом деле?

– Еще километров семь осталось.

– Здесь была ничья земля, на случай если снаряд с полигона полетит не туда. А когда полигон закрыли, все земли перешли к городу, – объяснил Пороховницын. – Раньше у Александра Григорьевича был почтовый адрес – деревня Песчанка Нижнемеленского района, а теперь – Нижние Мели, улица Войтова, дом один, а дома два пока нет.

«Войтова» он произнес с нажимом, и до меня дошло, что это же дядя Саша. У нас другая фамилия – Михайловы.

Унылая фигурка провинциального родственника становилась все интереснее. Главное, сушеная человеческая голова. Зачем?

Глава III. Неаппетитные подробности ужина с лейтенантом

Пороховницын, подвязав на пояс кухонное полотенце, хлопотал у стола. Глянуть со стороны – вылитая диснеевская бегемотиха в балетной юбочке. Мы с папой не были допущены к хозяйству и дожидались на диване, когда лейтенант пригласит нас ужинать. Тут же положили спящего Дрюню. Он так и не выпустил клеточку с морским свином.

– Окорок домашний, копченный на ольховых веточках. Огурчики, редисочка – все свое, – с уморительной домовитостью хвалился Пороховницын. – Скатерку эту моя бабуся вышивала для Александра Григорьевича в знак благодарности. Я же после военного института попал на Кавказ. Трех месяцев не отслужил – бац, приказ: перевести в распоряжение начальника полигона полковника Войтова. Ребята мне говорят: «Что ж ты молчал, что у тебя такой родственник?» А я: «Какой родственник! В деревне жили через забор».

– Не поверили? – спросил папа.

– Да я бы и сам не поверил. На полигоне чем хорошо? Начальство далеко, Волга близко – курорт. Сюда такие зубры просились! Майоры с военным опытом, не то что я, лейтеха. Но у Александра Григорьевича были свои соображения: майор, он приедет и уедет, а я местный, я еще сюда вернусь жизнь доживать. Поэтому я тут буду разминировать до чистой земли, чтобы никто не сказал, что после моей работы на полигоне ходить опасно… А домик мой родной, вон он где стоял, – тыча пальцем в темное окно, добавил Пороховницын.

Я спросила:

– А теперь он куда делся?

– Снесли вместе с деревней. Раз прилетело с полигона облачко, накрыло стадо коров – и через минуту все стадо вверх копытами. После этого нас за неделю переселили в Нижние, а деревню пустили под бульдозер. Один Александр Григорьевич свой дом отстоял. Поставил вокруг солдат с автоматами и говорит: «Дом начальника полигона – военный объект».

– Я помню, как ломали. Старухи плачут, кто-то крыжовник выкапывает, чтобы в городе посадить, – вставил папа. – Антон, а что за газ убил коров? Тогда говорили, что на полигоне «химию» испытывают…

– Брехня, – отмахнулся лейтенант. – Испытывали, но давно, во время Первой мировой войны и потом в тридцатые годы. В том-то и беда. Тогда контроля никакого не было: привяжут десяток овец, шарахнут полсотни снарядов с боевыми газами, и готово, цели поражены на площади в квадратный километр. А какие снаряды разорвались, какие так в землю ушли, никто не считал. Сейчас они совсем ржавые. Бывает, откопаешь его, а он светится, как сито, – уже насквозь проржавел. На полигоне грибов прорва, так я своим запретил собирать. Может, они хорошие грибы, а может, отравленные, потому что растут на таком снарядике.

Пороховницын разложил на блюде тонко нарезанный окорок, украсил веточкой петрушки, отошел от стола и полюбовался. Картина получилась аппетитная, хоть фотографируй для поваренной книги: вышитая петухами скатерть, деревянные миски и ложки, салаты, пупырчатые малосольные огурцы с налипшими укропинками… И ползущая по всему великолепию гигантская тень таракана.

Сконфуженно крякнув, Пороховницын залез на стул и снял таракана с люстры.

– Никогда их не было в доме. Я перед вашим приездом все убрал, все вылизал – если бы хоть один попался на глаза…

Вид у лейтенанта был такой несчастный, что папа взял вину на себя:

– Это, наверное, мы из Москвы привезли, с чемоданами. Травишь их, травишь, а все равно через полгода опять заводятся.

– От соседей переходят, – авторитетно сказал Пороховницын. – А здесь лес кругом, здесь им неоткуда взяться.

Исчезнувший в лейтенантском кулаке прусак подпортил мне аппетит. Пороховницын ушел на кухню, и в мойку со звоном ударила вода. Смыл. Я глядела на окорок, заставляя себя воображать, как сейчас поддену тонкий ломтик вилкой, чуть попачкаю хреном… а в глазах стояла ползущая по столу усатая тень.

Вернулся Пороховницын с миской молодой картошки. Горячий пар поднимался винтом, только что положенный кусок масла скользил и таял. Я решила, что как-нибудь проглочу немножечко картошки. Ну, и окорока. Зажмурюсь и съем. Я волевой человек.

Завершающими номерами программы была водка для мужчин и дубовая кадочка. Пороховницын с торжественным видом поставил ее на середину стола, но крышку пока не снимал.

– Извольте кушать, – он театральным жестом отодвинул для меня стул. Не хватало только добавить: «Барышня».

На вкусные запахи проснулся Дрюня. Увидев огромного настоящего солдатика, дитя издало радостный вопль и кинулось ему на грудь. Задуманное Пороховницыным торжество скомкалось. Дрюнька сновал по лейтенанту, как муха по колонне Большого театра, выковыривая звездочки из погон.

– А вот полицейский тебя заберет! – пригрозила я.

– Фиг-два полицейский! Лейтенант инженерных войск! – ответило развитое дитя и сунуло в нос Пороховницыну клеточку со свином: – Морской!

– Военно-морской, – веско уточнил Пороховницын. – Узнаю по выправке: настоящий боевой пловец!

– Боевой?! – загорелся Дрюня.

– А то какой? Не тыловой же!

Дрюня согласился, что его свин просто не может быть тыловым. С такой выправкой…

– Боевой морской свиненок несет до двух магнитных мин общей мощностью в сто граммов тротила, – сообщил Пороховницын.

Я предупредила:

– Полегче! Ребенку пять лет и десять месяцев. Хотите, чтобы завтра эти мины были в доме?

Пороховницын и папа улыбались. Что делать, папа поздно приходит с работы и видит сына только по выходным. Он даже не подозревает, какое чудовище растет в нашем доме.

Махнув на них рукой, я стала обжираться. Картошка рассыпалась, нежнейший листовой салат пах весной, окорок таял на языке. У моей физиономии есть одно железное преимущество: с ней не приходится думать о лишнем весе. Испортить меня уже невозможно, потому что дальше некуда.

Дрюнька, наконец, слез с лейтенанта и тоже накинулся на еду. Говорят, есть дети, которых нужно уговаривать: «Ложечку за маму, ложечку за папу…» Не знаю, не видела.

– А грибы-то! – спохватился Пороховницын и снял крышку с кадочки. – Грузди. Не с полигона, конечно. Сам собирал, сам солил по бабушкиному рецепту. Александр Григорьевич покойный очень уважал мои груздочки. Секрет в том, чтобы не варить, а вымачивать. Тогда груздь получается с хрустом, как огурчик.

Рассказывая, Пороховницын полез в рассол большой деревянной ложкой. Мне сразу показалось, что груздочки мелковато нарезаны, но того, что случится, я и представить себе не могла.

Лейтенант зачерпнул и вывалил полную ложку на блюдо. Груздочки были размером с некрупную фасоль. Первым к блюду сунулся Дрюнька, занес вилку и замер с разинутым ртом. Папа, который нацелился отведать груздочков ложкой, чтобы не натыкать по одному, стал краснеть.

Мы с Пороховницыным еще не поняли, в чем дело. Лейтенант смотрел то на папу, то на Дрюню, и уголки его рта обиженно ползли вниз. А я ничего особенного не видела, хотя уже сообразила, что с грибами что-то не так. По правде говоря, мне пора носить очки, но даже самая тонкая оправа превращает меня в Сову из «Винни-Пуха». Я зачерпнула с блюда чайной ложечкой, поднесла к глазам…

В ложечку попали два груздочка. У каждого было по шесть аккуратно поджатых к брюшку лапок и по паре намокших усиков.

– ЭТО ЧТО? – выдавил папа.

Тогда, наконец, Пороховницын взглянул на блюдо.

– Тараканы, – промямлил он убитым голосом.

Дрюня икнул и начал зеленеть. Зная, чем это кончится, я бросилась к нему вокруг стола, но не успела. Ребенок стал фонтанировать, как резвящийся кит. За секунды аппетитный стол превратился в помойную яму. Отец и Пороховницын, вскочив, стояли друг против друга. Они багровели и пучили глаза, как вареные раки.

– Шутка? – выдавил папа. Мне показалось, что сейчас он ударит лейтенанта.

Пороховницын обреченно махнул рукой, мол, бейте меня, топчите ногами, все равно жизнь пропала.

– Там хоть грибы есть? – зачем-то спросил папа, как будто еще не расстался с надеждой поесть груздочков.

Поболтав ложкой в кадочке, Пороховницын зачерпнул со дна.

– Есть.

– Может, солдаты твои подгадили?

– Исключено. Я с ними каждый день хожу на разминирование.

Пороховницын собрал скатерть за углы и завязал в узел со всем, что на ней было.

– Есть десяток яиц и консервы: бычки в томате и кильки. Яйца предлагаю оставить детям.

– Угу, все лучшее детям, – одобрил папа. – Давай бычки, давай кильки. Есть охота – сил нет. Я же гнал без остановок, чтобы на ночевку не останавливаться. Детей хоть бутербродами покормил, а сам…

Положим, сам папа слопал половину тех бутербродов. Но я понимаю – мужчины вообще больше едят. Главное, отношения у них с лейтенантом налаживались, и я со спокойной душой повела Дрюню умываться.

Интересненько начинались каникулы в провинции. Я подозревала, что Пороховницын затеял мерзкий розыгрыш. Причина у него есть: отличный дом, который сейчас можно купить по дешевке, особенно если сбить цену простыми трюками. Сегодня у нас на ужин кадушечка соленых тараканов, завтра, глядишь, провалится пол, ненавязчиво подсказывая, что дом насквозь прогнил. А послезавтра мы сами отсюда убежим, доверив миляге лейтенанту распоряжаться дядиным наследством.

Я вспоминала его красивое растерянное лицо, и слезы наворачивались на глаза. Не хотелось верить в такую подлость. Хотя еще труднее поверить в то, что тараканы могут сами набиться в кадушку с грибами.

А может, папа не так уж ошибался, когда подумал, что подлянку Пороховницыну могли подстроить его солдаты?

Глава IV. Комната Синей Бороды

Когда мы вернулись, папа с Пороховницыным мирно завершали ужин кильками из консервной банки. На кухне урчала стиральная машина. А на стене шевелила усами еще одна гигантская тень. Таракан забрался в торшер и курсировал по плафону. Пороховницын заметил и со стоном кинулся ловить нахала.

– Сергей, клянусь, еще вчера… Я все углы облазил, каждое пятнышко на полу соскоблил ножом… – Не договорив, он махнул рукой с пойманным тараканом и убежал на кухню смывать.

– Папа, поедем домой, пока рабочие там не все разгромили, – шепнула я. – Жили же без ремонта!

– Поздно. Ничего, Натаха, вызовем морильщика.

– Я вызову, – вернулся Пороховницын. – Есть у нас в городе один – человек с поэтической жилкой.

– Стихи тараканам читает, – влезла я, уж очень удачно лейтенант подставился.

Расстроенный Пороховницын стал объяснять всерьез:

– Творчески относится к делу. У нас в казармах прусаки жили с царских времен. Я на них все яды пробовал – ничто не берет. А морильщик пришел: «Этим травили? И этим травили? Тогда сливай воду из батарей, будем вымораживать». И выморозил. Зимой было дело, – добавил он, хотя все и так поняли.

После такого разговора аппетит у них пропал окончательно. Бросив недоеденные кильки, мужчины, включая свина, пошли в баню. Меня оставили бродить по дому и вполглаза присматривать за стиральной машиной.

Дом был огромный. Дядя Саша прожил в нем большую часть жизни, все время что-то достраивая и переделывая. Получился особнячище хоть и без башен и лифтов, но со всеми удобствами. Одна только столовая – размером с княжество Лихтенштейн. Первый этаж я уже видела и поднялась на второй. Так, спальня, еще две, поменьше – для гостей…

Деликатный Пороховницын обжил гостевую спальню, украсив ее манекеном для битья со свирепой красной рожей. На тумбочке лежала какая-то военная книжка со звездой на обложке (Устав, наверное. Ни разу их не видела, но, по-моему, так и должен выглядеть Устав). Под тумбочкой – неимоверно тяжелые на вид гантели, похожие на штанги для хоббитов. Вот такие простые и здоровые интересы у лейтенанта. Никакой тебе электроники, даже простенького планшетника. Ясно, почему его солдаты рисуют стенгазеты красками на ватмане.

Что тут еще? Туалет, чтобы ночью далеко не бегать (еще один внизу, сразу за прихожей. А я-то, когда ехала, боялась дощатой будки во дворе). Гостиная с камином из дикого камня и большим телевизором.

Окончательно примирил меня с Нижними Мелями дяди-Сашин «писюк». Если судить по наклейке на системном блоке, в нем скрывалось нехилое «железо».

Вообще, полковник знал толк в жизни. Видели б вы его кабинет – мечта! Я бы поселилась в таком кабинете, выходя по большим праздникам. Все продумано, все удобно! Кресло в сеточку, чтоб не прилипать в жару. Хотя и так не прилипнешь – кондиционер прямо над головой, пульт на столе. А стол! Дизайнерский, изогнутый буквой U, с ножками разной толщины.

Села я в кресло, повертелась и поняла, что раньше даже не представляла, каким должен быть компьютерный стол. То, что продается в магазинах, – подделки, вроде соевого молока или кофе из желудей. У дяди Саши «клава» не прячется на выдвижной полочке, а лежит как надо, чтобы локти при работе не висели. Столешница широкая, чтоб не втыкаться носом в экраны. Мониторище за тридцать дюймов, по бокам два поменьше, двадцатитрехдюймовых. Моя девичья мечта этот мониторище, и не потому что большой, а потому что с IPS-матрицей. Эти моники самые подходящие для обработки картинок: цвета – фантастика! То ли дядя Саша всерьез увлекался фотографией, то ли рисовал в 3D. Кстати, принтер у него широкополосный цветной (а есть и маленький лазерник для документов).

Я перебрала диски с программами – так и есть, рисовал. Вот вам и полковник – «через день на ремень»!

А еще от дяди Саши остались тысячи книг. Одна, замурзанный «Урфин Джюс и его деревянные солдаты», почему-то стояла в шкафу к стеклу обложкой, а не корешком, как все. Зачем полковнику детская книжка? Я открыла – ага, надпись. Корявыми печатными буквами: «Дядички Сашички ат Сережи». Папа ему подарил…

Старинные книги не попадались, а ведь их сразу видно по переплетам. Жаль, жаль, жаль. Глянуть бы, на что дядя Саша тратил Государственную премию, какие рецепты искал. А то достала меня эта сушеная голова. Неужели свихнувшийся полковник ее вправду ел?!

Я вспомнила, что Пороховницын говорил о чердаке, и пошла на поиски, собираясь вернуться и зависнуть в Интернете.

В дальнем конце коридора обнаружилась лесенка без перил, такая узкая, что даже я едва могла поставить две ступни рядом. Взрослый мужчина, должно быть, ходил по ней боком. Боясь упасть, я по стенке поднялась к низкой железной дверце. Подергала ручку, толкнула – нет, заперто.

Ключей от меня не прятали. Пороховницын, как только мы вошли в дом, отдал их папе, а тот повесил связку на крючок в прихожей. Разговора о том, что в доме куда-то нельзя ходить, тоже не было. И все-таки я почувствовала себя неуютно, как жена Синей Бороды перед запретной комнатой. Сунешься, а там…

«Не хочешь – не заглядывай», – сказала я себе. Заглянуть хотелось.

Я сходила за ключами, вернулась и опять уставилась на дверцу. Похоже, дядя Саша снял ее с какой-то бронемашины. Толстая, низенькая, как будто за ней не чердак, а печное жерло. Посмеиваясь над своими страхами, я быстро мазнула по дверце наслюненным пальцем, как по утюгу. Холодная. Нужный ключ я приглядела по дороге: на взгляд он единственный подходил к странной замочной скважине, имевшей форму креста.

«Так и будешь стоять?!» – прикрикнула я на себя. Вставила ключ и повернула.

Дверца отворилась легко, как будто сделана не из броневой стали, а из легкой сухой сосны. Чтобы войти, пришлось низко нагнуться. Я захлопала рукой по стене, нашаривая выключатель.

То, что Пороховницын в разговоре назвал чердаком, оказалось просторной мансардой. В свете заглядывающей в окна луны я различила длинный стол и на нем – запыленные реторты и колбы. В двух шагах от меня на невидимой нити висел косматый шар, напоминающий пук водорослей, зацепившихся за рыболовный крючок. Наконец под руку попался выключатель. Я нажала… Здравствуй, сушеная голова!

Она была не больше апельсина. Волосы, брови и ресницы, которые щеточками торчали из-под зажмуренных век, сохранили нормальные размеры. Из-за этого голова казалась игрушечной и не страшной. Я со своим испорченным зрением сунулась к ней так близко, что почуяла затхлый душок. Черты крохотного лица не исказились, высушенная кожа осталась гладкой, если не считать морщинки на лбу, которая, судя по всему, была и при жизни.

Женщина.

Вот тогда мне стало жутко. Почудилось, что у головы дрожат ресницы и сейчас она раскроет глаза[1]1
  Так, высушивая кожу горячим песком, сохраняли головы своих врагов южноамериканские индейцы. Этот обычай такой же давний и почти забытый, как людоедство в Африке. Сушеных голов осталось немного, и теперь за ними охотятся коллекционеры и музейщики.


[Закрыть].

В лаборатории голова занимала, несомненно, важное место. Она висела на высоте человеческого роста, а под ней на полу была начерчена пентаграмма, исписанная странными знаками.

Итак, дяди-Сашиным увлечением, о котором лейтенант стеснялся говорить при детях, были не молодые девушки, как я подумала вначале, и не клизмы, как я подумала потом, а магические опыты.

В Интернете то и дело натыкаешься на незнакомые письмена и привыкаешь к виду иероглифов, арабской вязи или древних букв иврита, но значки в пентаграмме были ни на что не похожи. Я даже не могла бы сказать, где у них верх, где низ, а без этого не поняла, в какой магии упражнялся дядя Саша. Пентаграмма, или пятиконечная звезда, – знак человека: верхний луч – голова, остальные – руки и ноги. Белые маги так ее и рисуют, а черные маги и сатанисты переворачивают пентаграмму вверх ногами.

Обходя пентаграмму, я заметила, что засушенная голова поворачивается за мной на своей нитке. Скорее всего, виноват был сквозняк, но я на всякий случай отошла.

Стол, на котором дядя Саша проводил свои непонятные опыты, был испещрен следами грязных донышек и залит каким-то пригоревшим варевом. В колбах над погасшими спиртовками зеленела плесень. Тут же лежала старинная книга, раскрытая на середине; нужная строка была заложена линейкой. Я попыталась читать и нашла единственное знакомое слово: «Hydrargyrum» – ртуть. Книга была на латыни.

В конце стола на чистой бумажке стояла колбочка с голубой жидкостью. Судя по всему, бумажка была подложена специально, чтобы отделить ее от повсеместной грязи и неразберихи. Все выглядело так, словно дядя Саша делал сложный химический опыт, не отвлекаясь на уборку и мытье испачканной посуды. Грязные колбы бросал на месте, брал чистые и переходил к незанятой части стола. Делал-делал, пока не получил голубую жидкость. Тогда он вытер руки бумажным полотенцем (оно валялось на полу, скомканное), бросил на табуретку черный клеенчатый фартук, ушел и больше уже не возвращался.

Странно, что Пороховницын, который к нашему приезду вылизал весь дом, не убрался в колдовской лаборатории. Может, боялся сушеной головы? Я-то уж точно боялась. Бродила, что-то разглядывала, о чем-то думала, а затылком чувствовала, что ее лицо с сомкнутыми веками продолжает следить за мной. Оглянуться и проверить было страшно.

В конце концов я позорно сбежала из мансарды, ничего не поняв в дяди-Сашиных опытах и даже толком не рассмотрев. Закрывая за собой дверь, я отважилась посмотреть на голову. Она опять повернулась ко мне лицом!

На душе было беспокойно, как будто я сделала что-то запретное. Сейчас придет Синяя Борода – Пороховницын и зловещим голосом скажет: «Зачем ты ходила на чердак? Теперь придется и твою голову засушить и повесить на ниточке».

Чувствуя себя преступницей, я положила ключи на место и кинулась к «писюку». Вот где все просто и ясно. Комп, милый комп! Когда тебя еще не изобрели, некрасивые девчонки топились с тоски или записывались в боевые революционные кружки, чтобы застрелить ни в чем не повинного генерал-губернатора. А я сижу за «клавой» и переписываюсь со всем миром. Если парень попросит фотку, пошлю ему Ольгу Куриленко, французскую актрису из Бердянска, а он мне – Брэда Питта. И обоим приятно.