Текст книги "Бумеранг на один бросок"

Автор книги: Евгений Филенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

7. Подводная любовь

Какой-то электрический разряд внезапной влюбленности поразил нас обоих в океанариуме. Мы не могли отойти друг от дружки в замкнутом пространстве батискафа, который плыл над проложенной по морскому дну светящейся тропинкой прочь от берега; да мы и не хотели. Окружающий мир занимал нас меньше, чем мы сами и наши внезапные новые переживания. Мы не слышали голоса учителя, мы не реагировали на насмешливые взгляды друзей, мы не замечали удивительных картин, открывавшихся за прозрачными стенами. Мы стояли, сцепив руки, и несли какую-то чушь. Нам было все равно, о чем говорить. Мы должны были болтать без умолку, чтобы подавить смущение и сделать перед самими собой вид, что там, в океанариуме, не произошло ничего из ряда вон выходящего. Ее голос уже не казался мне безобразно скрипучим; она окончательно простила мне невнятную и сбивчивую речь.

– А ты кем хочешь стать? – спрашивала Антония.

– Не знаю, не думал еще. Я ничего не умею.

– Может быть, спортсменом? Ты же играешь в эту… как ее…

– Спортсмен – это не профессия. Это досуг. И я не собираюсь всю жизнь бегать с шеллом под мышкой с одного цветного квадрата на другой. Когда мне стукнет пятьдесят, и я сделаюсь глубоким стариком, это будет выглядеть смешно…

– А сколько лет твоей маме?

– Сорок четыре.

– Ты ее тоже считаешь глубокой старухой?

– Нет, конечно. Она молодая и красивая.

– Почему же ты будешь стариком в пятьдесят?!

– Ну, это я так… брякнул… фигура речи.

– А я красивая?

– Очень.

– Как твоя мама?

– Вы разные. Она очень сильная. Она говорила, что за меня способна убить человека, и я ей верю. Она – бывший астронавт. Почти как ты.

– Я не астронавт. Я просто родилась и выросла в другом мире. И я не сильная. Ты же видишь, какая я… фарфоровая.

– Я вас познакомлю. Ты все знаешь про Галактику, а она везде побывала. Ты назовешь какую-нибудь планету. «А-а, – скажет мама, – это там, где мы напинали под задницы племени диких королевских ихневмонов!» И поведает какую-нибудь историю.

– Она много тебе рассказывала о Галактике?

– Раньше – ни единого словечка. Но два года назад кое-что произошло, и она… стала рассказывать.

– Что же произошло?

– Ну… я узнал, что я эхайн. Черный Эхайн. Мама нашла меня в космосе и взяла себе. Поэтому она и ушла из астронавтов.

– Значит, ты не шутил тогда, в Абрикосовой аллее?

– А ты все это время думала, что я такой вздорный шутник?!

– Ты себя так и вел. Я думала, тебя просто разозлило мое поведение.

– Вела ты себя и вправду вызывающе. Будто все только и ждут, чтобы накинуться на тебя из-за угла и обсмеять с головы до ног.

– Ненавижу эту панаму. Ненавижу эти очки. Все было из-за них!

– Очки ты уже выбросила. Осталось где-нибудь утопить панаму.

– Так я и сделаю, когда мы вернемся. Утоплю ее в прибое.

– И будешь, наконец, купаться со всеми?

– Нет. Только с тобой.

– Мне это… нравится.

– Еще бы… Выходит, спортом ты заниматься не хочешь?

– Только для своего удовольствия. И я не самый лучший игрок в фенестру, чтобы посвящать ей все свое личное время.

– А что ты еще умеешь?

– Говорю же, ничего.

– Может быть, ты любишь музыку?

– Ту, что слушают ребята? Ненавижу.

– Тебе нравится Озма?

– Да нет же!

– Я ее обожаю. Если ты хочешь быть со мной, тебе придется слушать Озму. А что придется слушать мне?

– Старинную лютню, клавесин и скрипку. Или струнные концерты Эйслинга.

– Ну, это еще куда ни шло. А сам ты умеешь играть на каком-нибудь инструменте?

– У меня и слуха-то нет. То есть, конечно, какой-то есть, но его недостаточно для серьезных занятий.

– Хороший музыкальный слух – большая редкость. Разве это кого-то останавливает?

– Ну, я так не умею… Если уж что-то делать, то нужно делать это хорошо, или не браться вовсе.

– А что тебе нравится делать?

– Слушать музыку. Смотреть. На танцующих рыб. На мою кошку. На тебя.

– Плохи твои дела, дружок. Неужели ты всю жизнь будешь лежать на песочке и смотреть, как танцует кошка?

– Обычно я делаю это на травке. И моя кошка не танцует. Кошки, чтоб ты знала, не танцуют и даже не играют. Они тренируются.

– Ты сам-то умеешь танцевать?

– Ну… кое-как. Послушай, я ничего не умею. Я бездарный. Никакой. Я не знаю, чего хочу. Я и не хочу ничего. Может быть, должно пройти какое-то время, чтобы я узнал… или меня вдруг озарило… или какое-нибудь особенно тяжелое яблоко свалилось на башку. Но пока я просто живу, провожу время в колледже и жду, что будет завтра. Я неинтересный. Ты еще пожалеешь, что связалась со мной.

– Ты наговариваешь на себя. Зачем? Рассчитываешь, что я брошусь тебя утешать? Не выйдет, я сама нуждаюсь в поддержке и утешении. А ты просто скрываешь свои достоинства под личиной равнодушия и нелюбознательности.

– Уж такие мы, Черные Эхайны… А ты?

– Что – я?!

– Ты кем станешь, когда вырастешь.

– Во-первых, вряд ли я еще вырасту. Разве что растолстею. А во-вторых, ведь все уже давно решено! Я буду математиком.

– Но ведь ты не обязана быть математиком только потому, что у тебя выдающиеся способности к математике и тебя скоро затолкают на детский остров для вундеркиндов.

– Ты не понимаешь. Да, мне не обязательно… Но ведь я хочу быть математиком!

– Разве так бывает?

– Глупый, многие люди хотят быть математиками!

– Я завидую тебе. Ты родилась математиком, тебя учили быть математиком, ты хочешь быть математиком. Вот бы и мне знать, кем я родился. Все учителя «Сан Рафаэля» хотят знать то же самое, чтобы учить меня правильно. А я ничем не могу им помочь.

– Это они должны тебе помочь.

– Они и так из кожи вон лезут.

– Наверное, ты родился слишком рано для своего призвания. Вдруг ты прирожденный путешественник во времени? Или выдающийся рассеиватель газопылевых туманностей?

– Чего-чего-о?!

– Или же ты непревзойденный мастер в ремесле, которое давно умерло. Горшечник, подковыватель шерстистых носорогов…

– «Такой шильник, печник гадкий!»

– Что ты такое говоришь!

– Это не я, это Гоголь.

– А… я читала… «Души мертвецов»… но, по правде сказать, ничего не поняла.

– Не переживай, не ты одна. Чтобы понимать Гоголя, нужно хорошо знать два славянских языка. И не только знать, но и чувствовать. Я, может быть, и не знаю, но чувствую.

– А что если где-то в глубине тебя прячется маленький гениальный лингвист?

– Нет, это врожденное… вернее, от мамы. Никто умный там, внутри меня, не прячется. Я бы знал…

– Послушай, а почему ты решил, что ты эхайн?

– Но я же тебе говорил…

И я, сбиваясь, перепрыгивая и возвращаясь, рассказал ей свою историю. Вернее, предысторию – потому что из той своей жизни ничего не ведал и не помнил. Рассказ вышел коротким – как раз достаточным, чтобы скоротать время погружения батискафа на стометровую глубину.

Ничего интересного там не было – темень и пустота. Если не считать пары-тройки остовов каких-то древних кораблей и невесть откуда здесь взявшихся руин. Должно быть, когда-то здесь был остров, вроде нашего дель Эсте, и на нем тоже жили люди. А потом море решило забрать этот клочок суши себе. Если бы с нами был учитель Родригес, уж он-то напел бы нам по этому поводу своих умопомрачительных и душераздирающих историй об Атлантиде, Медитеррании, Валиноре и Эльдамаре, и не сразу было бы разобрать, где правда, а где вымысел…

Мимо нас с Антонией как бы между прочим прошел Чучо и, ни к кому особо не обращаясь, объявил:

– Насчет тинторер – всё выдумки. Никаких тинторер здесь нет. Найду того, кто обманул, – утоплю.

Потом встал у противоположной стены и, всей спиной изображая запредельное разочарование, прилепился носом к иллюминатору. Поблизости тотчас же образовалась Мурена и демонстративно повисла у него на плече, выгнувшись по-кошачьему, чтобы все видели, какая у нее красивая упругая попка… Ну, все не все, а чтобы я видел, что теряю.

– Расскажи мне про эту… Мтави… мурави… – попросил я.

– Нет, – сказала она. – Не хочу.

– А чего ты хочешь?

– Вот чего…

И она снова потянулась ко мне губами, потешно зажмурившись.

(Историю, впрочем, она рассказала. Но несколько позже, когда мы уже вернулись в Алегрию и были на ночном берегу совсем-совсем одни.)

Мы и не заметили, как салон батискафа наполнился солнечным светом. Мимо нас проходили сокурсники, поглядывая в нашу сторону с сочувственной иронией.

– Конфуз! – вдруг сказала Антония. – Из-за тебя я все пропустила. Так хотелось поглядеть на настоящее морское дно…

– Что в нем интересного? – пожал я плечами. – Песок и песок. Как-нибудь возьмем бранквии и поныряем. И потом, я обещал тебе коралловые рифы Красного моря.

Батискаф медленно плыл в темных струях пролива, отделяющего материк от нашего острова, а мы с Антонией все стояли, не имея сил разнять руки.

Появились, мило беседуя, сеньор Крокодил и учитель Васкес.

– Северин, Антония, не забудьте, что вы должны подготовить об экскурсии подробный реферат, – объявил учитель Васкес, и голос его был напитан ядом сарказма.

Нам было все равно.

8. История Антонии Стокке-Линдфорс

Планета называлась Мтавинамуарви – и это слово не принадлежало ни одному из земных языков. Ее открыли не люди, а разведывательная миссия эдантайкаров. Кто такие эти эдантайкары – разговор отдельный… Высадившись на поверхность планеты, разведчики сразу обнаружили следы давно погибшей материальной культуры. Очевидно, кто-то из них фонтанировал мрачным юмором, и планета получила свое имя, в переводе означавшее приблизительно следующее: «Брысь из моего склепа». А может быть, все это было придумано на полном серьезе… О находке эдантайкары, как водится, сообщили в Совет ксенологов Галактического Братства и с чувством исполненного долга отправились дальше по своим делам. Заниматься раскопками им было явно не с руки – если у них вообще были руки. Антония считала, что были. Из инфобанков Братства сведения о Мтавинамуарви перекочевали в земной Каталог перспективных исследований Брэндивайна-Грумбриджа, где были обречены затеряться среди тысяч и тысяч похожих записей.

Если бы не Аксель Скре.

Он принадлежал к особой породе людей, которые считали, будто Земля слишком мала для пытливого ума и давно уже исхожена вдоль и поперек. Отчасти он был прав, и его мнение разделяли многие. Но если большинство находило себя в спокойной и общественно полезной работе, то Аксель и ему подобные рвались на поиски новых ослепительных открытий в Галактику. Будучи в полном неведении, что Голактика сама по себе и есть всем открытиям открытие… Вдобавок они не знали, что и старушка Земля способна преподносить сюрпризы. Поэтому, к примеру, неодинозавры и руины Посейдониса были обнаружены без них. Но это так, к слову.

Аксель же Скре был самым благодарным читателем «Брэнди-Г-рума». За плечами у него было драйверское прошлое в Корпусе Астронавтов, а впереди ждала Терра Инкогнита, куда уж точно не ступала нога человека. В глубине души Скре подозревал, что трудно будет кого-то поразить открытием новой планеты или новой культуры. Но он гнал от себя эту здравую мысль. Надеялся найти что-то эдакое… эдакое… о чем никто не то чтобы не слыхивал, а даже и не подозревал, что такое вообще возможно. В общем, «то, не знаю что». Поэтому он естественным ходом примкнул к пользовавшемуся дурной репутацией в научных кругах и ненавистью со стороны Звездного Патруля сообществу крофтов. И какое-то время занимался любимым делом – потрошил руины забытых цивилизаций.

А кто же такие крофты?

А вот кто: осквернители могил, вскрыватели ящиков всех мыслимых и немыслимых галактических Пандор, прожженные контрабандисты и авантюристы. Отчего их называли «крофтами» – неизвестно. Во всяком случае, так было короче, нежели «черные археологи», позволяло экономить фонетические усилия и не бросало тени на вполне уважаемую профессию. Сознаться в приличном обществе, что ты крофт, было так же непристойно, как и справить нужду при посторонних.

Да, разумеется, иногда случалось такое, что крофты делали открытие. Таким сдержанно, зажимая нос и отворачиваясь, аплодировали, предлагали оставить сомнительное занятие и вернуться в лоно чистой науки. Некоторые соглашались использовать свой шанс. Большинство – нет. Они были неизлечимо заражены вирусом безрассудства.

Гораздо чаще случалось, что крофты выпускали на волю болезни и посерьезнее. И смерть в собственном корабле, в далеком, никому не известном и не нужном мире, была, как это ни цинично звучало, наилучшим исходом. Потому что иногда крофты привозили заразу домой.

Отследить маршруты их крохотных и юрких суденышек было непросто. Обжитыми трассами они не пользовались. Обойти карантины и станции слежения для всякого крофта было высшим шиком и делом чести. Вынырнуть из экзометрии где-нибудь в геокороне,[13]13
  Геокорона – внешняя часть земной атмосферы, состоящая из рассеянных атомов водорода.


[Закрыть] 1 увернуться от спутников внешней защиты, войти в атмосферу над малообитаемыми областями Гоби или Арктики и плюхнуться посреди Индийского океана, где уже поджидают на катерах такие же безбашенные дружки… Если крофт попадался Патрулю, ему приходилось несладко. Это означало лишиться корабля, добычи, каналов связи и сбыта. В крайних случаях за этим следовал и запрет на профессию. Обычно такое происходило, когда нарушалась биологическая безопасность Земли. Тогда, под предлогом карантина, беднягу крофта упекали в какой-нибудь медвежий угол, под присмотр медиков, и надолго… если он к тому моменту еще был жив.

Поэтому крофты старались орудовать на планетах без биосферы. А еще уповать на чудо. Все же какие-то рудименты инстинкта самосохранения у них еще оставались. Быть может, благодаря этому Земля до сих пор не перенесла еще ни одного серьезного потрясения по вине крофтов. А также благодаря собственной мощной биосфере, способной сожрать не поморщившись любого незваного гостя. Ну и, конечно, для приблудных микроорганизмов личная иммунная система каждого отдельно взятого человека – тоже не сахар…

Гораздо чаще крофты встревали в неприятности там, где копались. Поскольку они сознательно выбирали самые дальние и глухие уголки мироздания, помощь нередко запаздывала – если призыв о помощи вообще кто-то успевал отправить.

Крофты не умирали в своих постелях. Да они и не мечтали о таком исходе. Их любимой поговоркой было: «Никто не живет вечно». На что патрульники обычно отвечали: «А дураки – всех короче».

Действительно, настоящих профессионалов хоть в какой-либо области знаний среди крофтов были единицы. В основном же к их сообществу примыкали те, кто не нашел себя в жизни и не пребывал в гармонии с самим собой.

Аксель Скре считался хорошим крофтом. У него была своя команда и миниатюрный кораблик класса «корморан». Базировался он, естественно, на Тайкуне, потому что Тайкун славен был своей либеральностью ко всякого рода авантюристам, в чем на голову превосходил Эльдорадо, где тоже порой творилось черт-те что. В команду Акселя входило трое молодых парней – Гуннар Халльдорсон, Стаффан Линдфорс, Эйнар Стокке, и две девушки – Ингибьорг Кьяртансдоттир и Тельма Рагнарссон, так что он в этой удалой компании, в свои тридцать пять, был самый старший.

И он решил прибрать Мтавинамуарви к рукам.

«М. – вторая планета в двойной системе Нахаротху. Центральное светило Нахаротху-Прим – звезда-карлик спектрального класса К5р, радиусом около 550 тыс. км, имеет звезду-спутник Нахаротху-Бис, карлик спектрального класса G4, обращается вокруг центрального светила по орбите с эксцентриситетом 0,32 и большой полуосью около 3,5 миллиарда километров. Всего в системе Нахаротху обнаружено три планеты, из которых только М. перспективна для дальнейших исследований. Расстояние системы Нахаротху от Солнца 94 парсека. Экваториальный радиус М. – примерно 7500 км, то есть существенно превышает земной. В то же время ускорение силы тяжести на поверхности составляет примерно 9,9-10 м/сек2 и вполне соизмеримо с земным. Возможно, это обусловлено преобладанием легких пород в литосфере или наличием в ней обширных пустот. Среднее расстояние М. от Нахаротху-Прим составляет около 300 миллионов километров, период обращения вокруг центрального светила – 1,41 земного года, местные сутки примерно равны 1,8 земных. Экватор М. наклонен к плоскости орбиты на 31°. Климатические отличия времен года не исследовались. Открытые водоемы, по-видимому, отсутствуют. Поверхность планеты представляет собой каменистую равнину со сглаженным рельефом. Наблюдаются значительные пространства, покрытые песчаными массами черного и серого цвета. В экваториальной области заметны внушительные понижения рельефа, что может указывать на существование в прошлом океанов. В полярных областях зафиксированы аномальные участки красновато-бурого и синего цветов – возможно, зоны сохранившейся растительности либо выходы мантийных пород. Атмосферное давление у поверхности планеты составляет примерно 750–800 гПа, то есть три четверти от земного. В состав газовой оболочки входят азот (85 %), кислород (14 %), некоторые инертные газы, что делает ее формально приемлемой для жизнедеятельности организмов земного типа. Наличие углекислого газа и водных паров не зафиксировано. Облачный покров практически отсутствует. Температура воздуха в зоне высадки составляла 290–294°К в светлое время суток и 260–265°К в темное время суток. Биосфера, по-видимому, скудна и пребывает в угнетенном суровыми природными условиями состоянии. Сколько-нибудь крупных животных или растительных форм не наблюдалось. В зоне высадки микроорганизмы обнаружены не были. В то же время полностью исключать существование жизни на М. не представляется возможным по нижеперечисленным обстоятельствам. Рельеф сохраняет следы длительного и масштабного терраформинга. Самое поверхностное зондирование сообщает о повсеместном присутствии металлосодержащих объектов искусственного происхождения. Наблюдаются следы высокоразвитой материальной культуры в виде сильно разрушенных архитектурных строений и артефактов неустановленного назначения. Так, в непосредственной близости от зоны высадки находятся объекты „Цирк великанов“, „Храм мертвой богини“ и „Призрачная магистраль“. Краткое описание и графические материалы прилагаются. Углубленное исследование не проводилось. Предварительные выводы таковы: в результате постепенного, по-видимому – техногенного снижения защитных свойств газовой оболочки биосфера М. постепенно деградировала, что повлекло за собой гибель всей цивилизации, по непонятным причинам не предпринявшей никаких явных попыток эмиграции. Поскольку М. никогда не являлась членом Галактического Братства, в архивах последнего нет никаких сведений об исчезнувшей культуре. По меньшей мере вот уже три-пять тысяч земных лет М. совершенно необитаема»…

Он выучил эти строки из «Брэнди-Грума» наизусть.

В 133 году, в первых числах декабря крофт-группа Акселя Скре высадилась на самом большом континенте, в непосредственной близости от группы полуразрушенных строений, обозначенной эдантайкарами как «Храм мертвой богини». Необычно сильная эрозия стен никого не насторожила, а зря… Разбив временный лагерь и, по своему обыкновению, не озаботившись мерами простой предосторожности, в тот же день все пятеро вошли в развалины. «Храм», являвший собой рухнувшие своды циклопической базилики, оказался надстройкой над входом в катакомбы. Нагрузившись всеми наличными маяками и сканерами, обвешавшись «Люциферами», группа разделилась: подбадриваемые словами руководителя «Здесь нет ни одного живого микроба со времен Тутанхамона!» Инги и Гуннар отправились в центральный туннель, сам Аксель двинулся налево, Эйнар и Тельма – направо, а Стаффан остался поддерживать связь. Вскоре выяснилось, что правая ветка наглухо завалена и абсолютно непроходима без тяжелой техники, и Эйнар с Тельмой вернулись к Стаффану дожидаться остальных. За шуточками и прибауточками внезапно обнаружилось, что связи с ушедшими в катакомбы нет. Не в правилах крофтов очертя голову кидаться на выручку… Спустя три чрезвычайно нервных часа из центрального туннеля вдруг появился Аксель в состоянии крайнего возбуждения. На вопрос, что с Инги и Гуннаром, он невнятно ответил: «Кажется, мы нашли то, что искали…», единым духом выпил половину кофейника и кинулся обратно в туннель.

Прождав еще пять часов, Эйнар и Стаффан покинули бьющуюся в истерике Тельму и по маякам двинулись на поиски пропавших коллег. Дойдя до последнего действовавшего маяка, они приняли единственно верное решение – повернули назад.

На этом крофт-авантюра заканчивается, и начинается робинзонада.

Потому что, пока лихие искатели приключений на свои головы рыскали по подземным лабиринтам, их «корморан» обратился в решето.

Известно, что атмосфера на Мтавинамуарви крайне разрежена. В том, что утрата планетой солидной газовой оболочки стала причиной гибели цивилизации, горе-робинзоны убедились сразу же.

Здесь не было ни снега, ни града, ни дождей. Только метеорные потоки. Они сыпались на поверхность планеты с завидной регулярностью, как по расписанию. Крупных камней практически не было – мелкая космическая щебенка. Зато ее было много. На Земле с ее трехсоткилометровым газовым одеялом все это сгодилось бы лишь для загадывания желаний. На Мтавинамуарви же звездные дожди несли смерть и разрушение.

Трое несчастных крофтов остались в чужом мертвом мире практически голыми. Без корабля, без связи, без надежды на спасение…

О всяком другом корабле Федерации в точке вылета известно практически все. И пункт назначения, и примерное время прибытия, и контрольное время подтверждения благополучного завершения рейса. Если такого подтверждения не последует, корабль сразу начинают искать. Корабль – не иголка в стоге сена, он гораздо мельче, он – пылинка в океане мироздания. Но поскольку обычно он оснащен компактным гравипульсационным маяком, есть хороший шанс такую пылинку все же отыскать.

Крофты же, заполучив транспорт, первым долгом избавлялись от всего, что позволяло отслеживать их передвижения по Галактике. Это была цена свободного поиска.

Часто ее приходилось платить.

Мтавинамуарви была непригодна для жизни людей. Ни нормального воздуха, ни воды. И, разумеется, никакой биомассы – ничего, что могло бы послужить сырьем для переработки в воздух и воду, а также пищу.

Когда двое здоровых парней ударились в слезы и крик, Тельма Рагнарссон удивительным образом, словно бы в пику им, успокоилась. Надавала коллегам оплеух по закрытым гермошлемам, выругала всеми известными ругательствами, выбирая наиболее унизительные, и потребовала сохранять человеческое достоинство. Не сразу, но это подействовало. Возможно, решающим аргументом стало то обстоятельство, что единственный предмет, способный претендовать на роль оружия, портативный фотонный бур, оказался у Тельмы на поясе. Хлюпая носами и огрызаясь, крофты вернулись на раздолбанный корабль, чтобы забрать с него все запасы и работающее оборудование. Удалось сделать несколько рейсов, а потом наступили сумерки, слабо отличимые от дня, и выпал очередной метеорный дождь.

Первая ночь в «Храме мертвой богини» была бессонной. Стаффан беспрестанно ныл, Эйнар ему угрожал, а Тельма вслушивалась в ватную тишину, втайне надеясь, что вот сейчас из темноты катакомб вдруг появится Аксель Скре с остальными крофтами, всё за всех решит, как это всегда и бывало, и неприятности на этом закончатся.

Но никто не пришел.

Когда над горизонтом поднялись оба солнца этого мира, едва живые от страхов и переживаний крофты спустились в центральный туннель. Что они рассчитывали там найти, было неясно никому, но их панический порыв был самым неожиданным образом вознагражден.

На полукилометровой глубине они нашли Убежище.

Совершенно изолированный и специально укрепленный грот, с прекрасно сохранившимися колоннами, с идеально ровным полом, покрытым слоем тысячелетней пыли, а самое главное – с огромным искусственным водоемом, полным кристально чистой влаги. Была ли то привычная аш-два-о или какой-то совершенно неудобоваримый ее местный эквивалент, в ту минуту никого не беспокоило. Первые же тесты показали: не соляная кислота, ну и ладно. Эйнар тут же зарядил дозу жидкости в интермолекулярный суффектор, в просторечии «пищеблок», трясущимся пальцем набрал код и получил бутерброд с жареной сосиской.

Кто еще после этого станет отрицать, что дуракам везет?!

Наверное, мтавины строили Убежище для себя, когда поверхность планеты стала похожа на артиллерийский полигон, но по каким-то причинам не довели дело до конца. То ли не успели, то ли бросили на полдороге, углубившись в самые недра. Если Аксель, говоря «мы нашли то, что искали», имел в виду эти голые каменные стены, то он сильно преувеличивал их ценность для земной науки и культуры. Зато для троих робинзонов в те часы ничто не имело большей цены.

Следующие тесты сообщили, что плотность атмосферы в Убежище существенно превышает ту, что на поверхности, и состав ее пригоден для дыхания. Деятельный Эйнар, несмотря на предостережения, тотчас же избавился от гермошлема, сделал два глубоких вдоха и свалился без чувств. Пока Тельма и хныкающий Стаффан суетились вокруг пищеблока, переводя его в режим фармакогенеза, Эйнар очнулся, сел и понес какую-то чушь. Он выглядел так, словно влил в себя поллитра текилы за один присест. Поднялся, идиотски хихикая и пытаясь что-то неповинующимся языком донести до оторопевших товарищей, сделал несколько неверных шагов, рухнул и захрапел. Он был жив, относительно здоров и совершенно невменяем.

Но, проснувшись спустя три часа, вел себя адекватно и смог сообщить свои первые впечатления от атмосферы Мта-винамуарви.

Во-первых, она оставалась довольно разреженной, что вызывало гипоксию и ослабляло сопротивляемость организма. Во-вторых, один из ее компонентов оказался наркотическим анальгетиком, каким – неизвестно, и действовал на человека как чрезмерная доза выпивки, то есть буквально валил с ног. Пока пострадавший лежал в отключке, его метаболизм экстренно адаптировался к новым условиям существования и, судя по Эйнару, успешно. Хотя головные боли преследовали всех довольно долго.

«И стали они жить-поживать да добра наживать…»

Сколько лет сидел Робинзон Крузо на своем необитаемом острове? Двадцать восемь лет, как пишет Даниэль Дефо. Райский уголок в теплом океане, пальмы, козы, попугаи – биомасса во всех мыслимых формах… Реальный матрос Селкерк просидел на реальном острове Хуан Фернандес четыре года и едва не спятил от одиночества. Их бы всех на Мтавинамуарви, в холод и тьму, в редкий, напитанный отравой воздух, в глухие скафандры!.. Из новейшей истории: не менее реальный звездоход по фамилии Панин провел на запретной планете Царица Савская никак не меньше восьми лет. Но у него была крыша над головой – неповрежденная обшивка корабля типа «блимп». И, со всеми оговорками, Царица Савская все же относилась к «голубому ряду»…

Так что ни в какое сравнение с пятнадцатью годами трех крофтов-неудачников это не шло.

Пятнадцать лет! Столько времени прожили двое мужчин и одна женщина в «Храме мертвой богини». Совершая короткие вылазки на негостеприимную поверхность погибшего мира. Без большой охоты обследуя самые ближние ходы катакомб – и то лишь в условиях прямой видимости. Согреваясь жаром собственных тел, светом от «Люциферов» и слабым теплом от вынесенных с корабля аккумуляторов. Коротая дни и ночи в домике, что был сложен из съемных панелей обшивки и наполнен всем, что хотя бы отчасти напоминало мебель и создавало видимость комфорта. Уже через месяц они перестали браниться и клясть судьбу. Через год прекратили ждать помощи из Внешнего Мира. Чуть позже всем начало казаться, что они всегда были здесь, никогда не знали прежней жизни, и что здесь им самое место.

Они мало разговаривали между собой и вовсе не обращались друг к дружке по имени. Все кристаллы к бортовому мемографу были выучены наизусть. Все истории были рассказаны. Все песни были спеты. Анекдоты уже не смешили, а новые на ум не шли. Как-то Тельма застала Эйнара сидящим на берегу водоема, с застывшим, обращенным внутрь себя взором. «М-мм?» – спросила она. «Забыл», – сказал Эйнар. «Что?» – «Фамилию свою забыл». Тельма расхохоталась… и вдруг осеклась. Она вдруг обнаружила, что не помнит, как зовут ее родителей.

Тельма схватила Эйнара за плечи и встряхнула изо всех слабых сил. «Ты Эйнар Стокке! – заорала она. – Ты чертов потомок викингов! Ты родился в Шепсхамне, на острове Остен, на берегу Ботнического залива! Это на Земле! Там наш дом и наши семьи! А здесь мы временно! Временно!..» На ее крики прибежал Стаффан, по своему обыкновению хныкая и причитая, «Прекрати, – сказала ему Тельма. – Ты Стаффан Линдфорс, родился черт знает где на Земле, и ты, засранец, потомок викингов. Викинги не хнычут». – «Что ты хочешь?» – спросил потомок викингов, утирая сопли. «Я хочу, чтобы кто-нибудь сказал мне, как зовут моих отца и мать, – объявила Тельма. – А еще хочу вернуться домой нормальной женщиной, а не беспамятной обезьяной». – «Ты Тельма Рагнарссон, – ошалело произнес Эйнар. – Родилась во Фьелландете, а неподалеку течет Индальсельвен. И ты никогда не говорила, как зовут твоих родителей, потому что никто специально и не спрашивал». – «Отто, – вдруг сказал Стаффан. – Это что касается твоего папы. А маму, кажется, Анника… или Аннетта». – «Антония! – воскликнула Тельма и поцеловала Стаффана в вечно красный от холода и переживаний нос. – Мою маму зовут Антония!» Потом она крепко взяла Стаффана за руку, но прежде обратилась к глупо ухмыляющемуся Эйнару и строго приказала: «Будь здесь, в дом пока не заходи». Тот пожал плечами. Что ему было за дело до их развлечений в доме? Ему хватало своих забот: уж очень захотелось вдруг перебрать в памяти названия улочек Шепсхамна и имена соседей, друзей и той девочки, которой он, двенадцатилетний лоботряс, одуревший от первой влюбленности, кидал в окошко целые кусты тюльпанов, вырванные вместе с корнями.

Отныне в размеренном, почти механическом существовании маленькой человеческой колонии наступили перемены. Если раньше эти трое коротали время, не имея возможности – да и стремления! – занять себя делом, то теперь они приступили к выживанию. Перед ними во всей красе встала грандиозная задача – сохранить человеческий облик. Это значило: сохранить память.

Они усаживались вокруг снятого с корабля термоэлемента, похожего на лампу Аладдина, и начинали вспоминать. Имена родителей, братьев, сестер, друзей, названия улиц городов, где родились, где росли и учились, где бывали хотя бы раз. Иногда с Земли переходили на планеты, куда заносила их нелегкая. Тайкуна с его закоулками и сомнительными заведениями им хватило на полгода. На Эльдорадо ушло четыре месяца. Титанум, где бывал только Стаффан, был освоен за три недели. И снова их память возвращалась к Земле. Шепсхамн, Фьелландет, Умео, Стокгольм… Эйнар обронил, что почти неделю болтался в Рио посреди самого карнавального разгула. Его заставили вспомнить все, до мельчайших деталей: и как была одета – точнее, раздета! – королева карнавала, и как звучала самая популярная самба, и даже как звали всех девушек, что делили с ним пляжные лежаки той счастливой поры. Стаффан когда-то провел на Пангелосе четыре часа и, разумеется, не подстрелил ни единого циклопа, но рассказывал об этом приключении трое суток. Тельма, поначалу конфузясь, а потом добавляя в свое повествование все больше и больше юмора, поделилась своими воспоминаниями о жизни в колонии Детей Радуги под Эйтхорном.