Текст книги "Око за око"

Автор книги: Евгений Санин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

4. Званый ужин

Повар, приветливо улыбаясь, внес небольшой столик, уставленный блюдами из рыбы и мяса. Между ними стояли мисочки с острыми приправами и соусами. С этих возбуждающих аппетит блюд греки всегда начинали свои пиры.

– А где же яйца? – нахмурился Квинт, придирчиво осмотрев столик.

– Я думал, что здесь, в Афинах… – начал было Эвбулид, но Квинт оборвал его:

– Я не собираюсь менять своих привычек ни в Риме, ни в его провинциях! Раз заведено моими предками начинать трапезу яйцами и заканчивать ее яблоками, пусть твой повар так и сделает!

Эвбулид жестом поторопил повара выполнять приказание гостя, и пока тот возился на кухне, выскочивший из угла раб надел на головы пирующим венки из роз. Помогая ему ровнее уложить венок, Эвбулид почувствовал, как дрожат руки египтянина.

– Вот это другое дело! – обрадовался Квинт, замечая в руках вбежавшего повара миску с яйцами. – Молодец!

Повар зарделся от похвалы.

Квинт заметил это и сдвинул брови:

– Но я уверен, Эвбулид, что твой повар – большой мошенник и плут!

– Это не мой повар – я нанял его сегодня на агоре!

– Какая разница! – продолжал злословить в адрес переминавшегося с ноги на ногу повара Квинт. – Все они рады отщипнуть кусок от чужого добра! Мы в Риме держим их в кулаке, и чуть что – наказываем розгами. А у вас, говорят, один повар так обогатился остатками со стола своего господина, что купил себе десять больших домов!

– Ты, наверное, слышал это в цирюльне? – улыбнулся Эвбулид.

– Это еще почему?

– А потому, что тот повар, кстати, звали его Мосхион, и служил он Деметрию Фалерскому, построил себе не десять, а три дома. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что он, действительно, был большим мошенником, и в Афинах даже высокопоставленным семьям приходилось страдать от его наглости.

– И этот из того же теста! – подвигаясь к столику, проворчал Квинт. – Все рабы и вольноотпущенники – воры и мошенники!

Он поводил над блюдами рукой, не зная, с какого начинать. Наконец остановил свой выбор на дымящейся колбаске. Обмакнув ее в щедро сдобренную чесноком подливку, поднес к дрогнувшим от нетерпения губам.

– О–у–гмм! – промычал он, вонзая в нее крепкие зубы. – М–мм!

Эвбулид с недоумением покосился на зажмурившегося от наслаждения гостя. Квинт расправлялся с колбаской так, словно сидел у походного костра, а не в требующем уважения афинском доме. Видя, как тают в мисках колбаски и мясо, Эвбулид заторопил повара, чтобы тот вносил новый столик.

При виде перемены блюд глаза римлянина заблестели. В огромной чаше, обложенный яблоками и зеленью, истекал розовым соком поджаренный до румяной корочки заяц. В маленьких кастрюльках млечно белели сочные кальмары, алели вареные крабы, чернели особым способом приготовленные куски черноморского ската. Вид толстобокого угря, круто засыпанного крупинками соли, вызвал у Квинта восторг.

– Да таким угрем не побрезговал бы сам владыка морского царства – Нептун! – воскликнул он, вырывая обеими руками целый бок у свернутой в кольцо рыбины. – Но, Эвбулид! – в его голосе зазвучал упрек. – Ты хочешь, чтобы я умер от жажды? Где вино? Почему я до сих пор не вижу вина? Эвбулид заколебался1, но все же дал повару знак принести ойнохойю и кратер2.

Огорченный тем, что выпитое раньше времени вино приглушит вкусовые ощущения пирующих, повар принялся разбавлять вино водою. Квинт, наблюдавший за его действиями, не выдержал:

Ты что, – вскричал он, – «питье для лягушек» решил подать старому воину?!

Повар поклонился, скрепя сердце плеснул в кратер еще немного вина, но, увидев, что лицо римлянина наливается кровью, отставил кратер в сторону и налил в кубок гостя неразбавленное вино прямо из ойнохойи.

– Вот так–то оно лучше! – заметил Квинт и, осушив кружку, глазами приказал повару снова наполнить ее. Насмешливо покосился на Эвбулида: – А ты, старый воин, будешь цедить эту болотную жижу?

Эвбулид, не переносивший насмешек, тоже приказал вконец расстроенному повару налить себе неразбавленного вина. Перед тем, как выпить его, вопросительно посмотрел на Квинта:

 – Как будем молиться?

 – А как всегда! – махнул тот рукой. – Возблагодарим богов за то, что они дали нам все это! Когда умрем, ничего ведь уже не дадут! – хохотнул он.

 – Как это? – не понял Эвбулид. – А наше посмертное существование в подземном царстве Аида?

 – Это все басни ваших философов да поэтов. Мы, римляне, в них не верим! – отрезал Квинт. – И хоть сирийцы, египтяне, иудеи, да и вы, эллины, сегодня пытаетесь убедить нас в обратном, мы до конца будем верны вере наших предков! Умрем, и все! Лично я не пожалел бы собственного брата, если б он даже только помыслил иначе! Убил бы вот этой самой рукой!

 – Но…

 – Боги дают нам блага только в этой жизни. Поэтому надо брать от этой жизни все! И никаких «но»! – стукнул кулаком по краю столика Квинт. – И вообще мы живем с ними по принципу – ты мне, я тебе! А если они не выполняют наших просьб, то мы можем и высечь их!

 – Как это высечь?

 – Очень просто. Взять фигурку провинившегося перед тобой бога, затем прутик, и… Ну а если случается общая беда, мы делаем так всем народом! Что ты так уставился на меня? Что–то имеешь против?

 Эвбулид не стал спорить с гостем. Он вдруг понял ответ на утренний вопрос Гедиты, почему римляне, все до единого, так жестоки. С такой верой действительно можно творить в этой жизни любое зло, не опасаясь последствий! Теперь он знал, что надо было ответить жене. Но что бы это изменило?

 «А вот Диоклу надо объяснить! – неожиданно подумал он. – А то сегодня он, кажется, неправильно понял меня. Так и жизнь проживет, заботясь лишь о временном и совершенно не думая о вечном. Добиваясь в этой жизни для себя благ всеми правдами и неправдами. Как римляне. Сразу же после этого званого ужина поговорю с ним!»

 Решив так, он поднял свой кубок и примирительно произнес:

– Ну? Кто бы ты ни был, Зевс, но, если это имя тебе нравится, я и призываю тебя им. Даруй мне истинное благо, прошу ли я о нем или нет, и отврати от меня зло даже в том случае, если я его домогаюсь.

– Неплохая молитва! – одобрил Квинт. – Только я всегда прошу Юпитера посылать мне то, что он сам считает для меня благом. Боги лучше нас знают, что именно нам нужно!

– Так считал и наш великий Сократ!

– Возможно. Мы, римляне, немало взяли от вас, эллинов. Но, – Квинт поднял палец, украшенный золотым кольцом, – это большая честь для вас!

– А помнишь Карфаген? – поспешил перевести тему разговора Эвбулид. Только теперь он стал замечать, как изменился Пропорций за те десять лет, что они не виделись. – Как мы грелись с тобой у одного костра, как страдали от жадности торговцев? Как пили кислое вино из виноградных выжимок и восторгались им, хотя оно было пригодно только для рабов!

– Костер? – удивленно переспросил Квинт. – Вино из выжимок?! Насколько я помню, в нашем римском лагере всегда было прекрасное кампанское!

– А костер, Квинт? Ну, вспомни: ты еще укрылся моим плащом!

– Нет! – покачал головой Пропорций. – Торговцев помню, проституток помню… Но костер…

– А приезд Сципиона Эмилиана?

– Спрашиваешь!.. Его появления мне не забыть никогда, ведь он едва не приказал своим ликторам отрубить мне голову за, как он выразился, полную вакханалию в моей центурии!

– Да, он крутой человек!

– Еще бы! Но если б не он, мы до сих пор торчали бы под Карфагеном.

– И погонял же он нас тогда на учениях! Я едва волочил после них ноги! – пожаловался Эвбулид.

– Без тех учений пунов нам было не одолеть! – строго заметил Квинт. – И без порядка, что навел Сципион, тоже.

– А помнишь, как ночью, без единого шороха, мы полезли на высокую стену крепости?

– Как не помнить! Нас вел тогда за собой сам Тиберий Гракх. Но знаешь, меня давно интересует один вопрос: я вызвался на эту рискованную вылазку потому, что нужно было как–то заглаживать вину перед консулом. И потом, в случае успеха, меня ждал дубовый венок за храбрость и слава. А вот что ты, эллин, забыл на той стене?

– Не знаю!.. – пожал плечами Эвбулид. – Ваш Тиберий, вызывая добровольцев, так горячо говорил по–эллински перед нашим отрядом, что ноги сами вынесли меня к нему!

– Это могло плохо кончиться для тебя! – заметил Квинт. – Особенно после того, как часовые заметили нас и подняли шум…

– … и мы пошли небольшой горсткой на открытый штурм! – подхватил Эвбулид.

– Честно скажу тебе, такого я больше не видел ни в одном бою! Туловища без голов, головы без туловищ… ошпаренные горящей смолой рожи со сваренными глазами! А сверху – копья, пики, стрелы, раскаленный мелкий песок, который продирает до самых костей!.. Не хотел бы я, – передернул плечами римлянин, – чтобы такое приснилось мне, не то что увиделось бы еще!

Он сам, не дожидаясь повара, наполнил до краев свой кубок и выпил его единым залпом. Заново переживая ту страшную ночь, Эвбулид последовал его примеру.

– Мало кому из счастливчиков удалось увидеть вершину стены! – вздохнул он.

Квинт стукнул дном кубка по столику:

– Но мы–то с тобой увидели! И отвоевали у проклятых пунов башню! А все – Тиберий!

– Да, он первый, подавая пример, перешел по перекинутой доске над пропастью… Как было отставать от этого совсем еще юноши?

– Выпьем за него, дружище!

– За Тиберия Гракха! – охотно поднял кружку захмелевший Эвбулид.

– За Сципиона Эмилиана!

– За Сципиона!

– За…

– … тебя, Квинт! – воскликнул, перебивая гостя, Эвбулид.

– Спасибо, дружище.

– Судя по твоим дорогим одеждам – ты скоро выбьешься в сенаторы? Знал ли я, спасая на карфагенской стене простого центуриона, что дарю Риму его будущего сенатора?

– Увы! – вздохнул Квинт. – Я только лишь всадник, хотя, поверь, это немалая и уважаемая должность по нынешним временам. После войны с Коринфом я накопил четыреста тысяч сестерциев, необходимых для того, чтобы попасть в это второе сословие Рима, и теперь вот, – приподнял он край тоги, показывая узкую пурпурную полоску на тунике. – Эта полоса, да еще право носить на пальце золотое кольцо. А в сенат мне не пробиться. Эта должность предназначена с пеленок только самым знатным – таким, как Сципион или Гракх. Отец старается провести на высшую должность сына, дядя – племянника, дед – внука, брат – брата. Что им какой–то Квинт Пропорций?

– Не какой–то, а самый благородный и храбрый квирит! – ревниво поправил Эвбулид. – И если ты мне возразишь, то я… убью тебя!

– Эх, дружище! Даже трижды благородному и храброму всаднику доступ в сенат закрыт уже потому, что мы, всадники, занимаемся ростовщичеством и ведем крупную торговлю. А это ка–те–го–ри–чес–ки запрещено отцам–сенаторам! Так что лишь какое–то чудо, величайшая заслуга перед отечеством может помочь мне пробиться в сенат и заслужить право оставить потомкам свое почетное восковое изображение…

– И это чудо произойдет! – воскликнул Эвбулид. – Я прошу об этом гору и землю!

– Да будут твои слова услышаны всеми небесными и подземными богами!

– Я пью за твою новую тунику с широкой пурпурной полосой!

– А я за процветание твоей мельницы! Кстати, надеюсь, она уже работает?

– Еще как, Квинт! Армен говорит, что мука выходит из–под жерновов легче пуха! А все ты, Квинт. Все благодаря тебе!

– Какие могут быть счеты между старыми друзьями! – упрекнул Эвбулида гость. – Я же говорил, что эта мельница принесет тебе немалый доход. И девять оболов на мину1 с того, что ты получил от меня, покажутся тебе сущей безделицей!

– Как девять?! – не понял Эвбулид. – Ты шутишь, Квинт?..

– Дружище!

Римлянин поднес ко рту остатки угря, шумно захрустел солью.

– Мы теперь с тобой деловые люди, – не переставая жевать, пояснил он. – К тому же старые друзья. У тебя сегодня радость – заработала мельница. А у меня – несчастье. Брат сообщил, что пираты захватили две триеры, которые везли из Александрии наш товар. Если бы не это, конечно, я назначил бы тебе шесть оболов на мину, как делают у вас в Афинах, и, поверь, даже еще меньше. Но теперь не могу.

«Вот она, месть Гермеса!» – быстро трезвея, подумал Эвбулид. Он проглотил комок в горле и с трудом сказал:

– Хорошо, Квинт. Твое несчастье – это мое несчастье. Как говорим мы, эллины, только больная душа может быть глухой к чужой беде. Кому, как не нам, старым друзьям, выручать друг друга? Девять оболов, так девять… Хотя теперь мне, конечно, куда труднее будет выбраться из нищеты!

– Ну, это уже твои заботы, – нахмурился Квинт. – Мне по горло хватает и своих. Да, надеюсь, тот облезлый раб, которого я у тебя видел, не из тех, кого ты купил сегодня?

– Что ты, Квинт! – оживился Эвбулид, вспоминая, что не сказал самого главного. – Мне удивительно повезло! На сомату привезли пятерых сильных, как Геракл, рабов! О них уже даже ходят легенды по городу!

– Надеюсь, это были сирийцы?

– Нет! Клянусь, ни за что не угадаешь!

– Фракийцы?

– Нет!

– М–мм… Геты?!

– Нет, Квинт, нет! Это были сколоты!

– Сколоты?..

–Да! Огромные светловолосые скифы с голубыми глазами! Я оказался первым на «камне продажи» и купил их всего за десять мин.

– Как! Всех?!

– Да! – торжествуя, ответил Эвбулид. – Ну, что скажешь?

Он взглянул на гостя, ожидая удивления, одобрения своей покупки. Но Квинт неожиданно для него покачал головой и скривил губы:

– Скажу, что ты дурак, Эвбулид! И я уже начинаю жалеть, что дал тебе в долг немалые деньги.

– Но почему? – воскликнул ошеломленный Эвбулид.

– Он еще спрашивает! Ты что – никогда не имел больше одного раба?

– Нет…

– Тогда все понятно!

– Что все?!

– Ты нарушил сегодня главное правило хозяина нескольких рабов, – объяснил Квинт: – Нельзя иметь в своем доме даже двух рабов одного племени!

– Почему?!

– Потому что нельзя! Ты удивился тому, что я сплю спокойно, хотя у меня дом полон насмерть озлобленных рабов?

– Да!

– А я спросил, о чем думает этот подлый раб!

– Да…

– Думаешь, я это сделал случайно? И этот раб, и все те, что остались у меня дома и на вилле, день и ночь думают об одном: как бы убить меня, причем самым страшным и мучительным образом. И, если они сговорятся, будь уверен – так оно и будет!

– Но ты сам сказал, что запрещаешь своим рабам разговаривать! – напомнил Эвбулид.

– Правильно, – согласился Квинт. – Но если эти сволочи из одного племени, они договорятся между собой жестами! И отруби им руки – глазами! Выжги глаза – все равно сговорятся на бунт или побег одним им известным способом!

– Но твои надсмотрщики…

– Надсмотрщики – те же рабы, только самые подлые и хитрые! Они первыми предадут тебя при удобном случае!

– Так почему же ты спишь спокойно?! – вскричал Эвбулид.

– А потому, – приблизил к нему лицо Квинт, – что у меня в доме и на вилле – рабы из самых разных племен, воюющих у себя на родине друг с другом, уводящих друг у друга в плен жен и детей. Рабы, которые не понимают язык и никогда не поймут друг друга! Они следят один за другим, живут как кошка с собакой, а я только поощряю это. И верь, они никогда не объединятся против меня, как это случилось в Сицилии, где мои друзья нарушили главное правило, которое сегодня нарушил и ты! Раб Евн, а теперь, говорят – царь Антиох! – сириец, его жена – сирийка, своих подданных, бывших рабов, он тоже называет сирийцами. В каждом сицилийском доме было по нескольку рабов из непокорной Сирии, и хозяева жестоко поплатились за это. Но скоро все это кончится – вот–вот на остров двинется консульская армия. До чего дожил Рим – консульская армия против царства беглых рабов! Я лично имею на этот счет свое мнение!

– Какое же? – уныло спросил Эвбулид.

Квинт усмехнулся.

– Еще как–то отец рассказывал нам с братом, что в одной стране, пока господа воевали, оставшиеся у них дома рабы подняли бунт. Мерзавцы захватили все их имущество и жен. Вернувшимся господам, как ты сам понимаешь, ничего не оставалось другого, как отстаивать право на свою собственность мечом и копьем. Но у рабов тоже было оружие, и они недурно им владели. Неизвестно, чем бы все это кончилось, говаривал отец, если бы один из господ не догадался отложить в сторону меч и взяться за плеть. Услышав знакомое щелканье, рабы побросали оружие и бросились наутек. Вот как с ними надо разговаривать!

– А мне что теперь делать? – простонал Эвбулид.

– Одного сколота оставить, а остальных продать, пока не поздно! – отрезал Квинт. – Сдать их, в крайнем случае, внаем на лаврийские рудники!

– Не могу…

– Тогда сделать все, чтобы они ни словом, ни жестом, ни даже взглядом не могли обменяться друг с другом! – подумав, сказал Квинт.

– Хорошо!

– Спать укладывать в разных местах!

– Я сделаю это!

– Залить уши воском!

– Залью, Квинт!

– Вырвать им языки и забить рты паклей!

– Это ужасно… но я сделаю и то, и другое!

– А главное, – Квинт вплотную приблизился к Эвбулиду. – Страх! Надо выявить того, кто способен организовать бунт или подбить остальных на побег, и на глазах у всех избить так, чтобы всю память вышибло из его непокорной головы!

– Кажется, я знаю, о ком ты говоришь… – медленно проговорил Эвбулид и закричал: – Армен!

Старый раб вошел в комнату, с опаской покосился в сторону Квинта.

– Слушаю, господин…

– Бегом на мельницу, скажи надсмотрщику, чтобы оставался там до утра! – приказал Эвбулид. – Пусть уложит сколотов спать во всех четырех углах и завяжет им рты, глаза и уши самой крепкой материей!

– Но рабов пятеро, господин… – осторожно напомнил Армен.

Квинт громко хмыкнул, всем своим видом выражая презрение к Эвбулиду за то, что тот позволяет своим рабам возражать ему.

– Не перебивай! – упрекнул Армена Эвбулид. – Пятого сколота надсмотрщик пусть привяжет за руки к петлям под потолком и бьет его…

– Истрихидой!

– Хорошо, истрихидой, – согласился Эвбулид. – Но только предупреди, чтоб не перестарался! Этот раб самый крепкий и выносливый – он еще будет нужен на мельнице! А завтра утром я найму кузнеца, и он прикует всех пятерых к жерновам навечно.

5. Месть Гермеса

Отпустив Армена, Эвбулид осушил еще один кубок вина и благодарно взглянул на Квинта:

– Дружище, ты снова спасаешь меня! Теперь, благодаря тебе, мои сколоты до самой смерти не отойдут от жерновов. Эти жернова отныне станут для каждого из них и алтарем, и обеденным столом, и ложем, и надгробием. Выпьем, Квинт, и давай продолжим наше веселье! Эй, повар! – хлопнул в ладоши хозяин. – Ты не забыл о своем обещании поразить моего лучшего друга кикеоном и знаменитыми пирожками?

– Как можно, господин! – отозвался повар, внося новый столик, уставленный печеными яствами. – Прошу отведать вторую часть трапезы, которая называется у нас, в Греции, симпосионом!

Раб–египтянин проворно выбежал из угла, полил на руки пирующим воду, сменил венки и быстро очистил пол от костей и объедков.

– Сим–по–си–он, говоришь? – с трудом выговорил длинное слово Квинт и надкусил пирожок. – М–мм!

– А вот этот – соленый, господин! – зарделся, увидев довольное лицо римлянина, повар. – А это, – пододвинул он новую миску, – на меду, с козьим сыром и маслом! А вот – кикеон!

– М–мм–ммм! М–м! А этот пирожок с чем?

– Господин никогда не догадается! В нем – заячья требуха с горным медом!

– Значит, ты можешь приготовить и такое блюдо, что гости, даже побившись об заклад, ни за что не угадают, из чего оно сделано?

– Конечно, господин!

– Это сейчас очень модно в Риме, – объяснил Эвбулиду Квинт и сказал повару: – Поедешь со мной!

– Конечно, господин! – обрадовался повар новому нанимателю. – С завтрашнего утра до самой полуночи – я в твоем распоряжении!

– Это само собой, – кивнул Квинт. – А после того, как я закончу все дела в Афинах, поедешь со мной!

– Куда, господин?..

– В Рим.

– Как в Рим?!

Радость на лице повара сменилась недоумением, недоумение – ужасом.

– Господин! – взмолился он. – Позволь мне остаться в Афинах!

– Поедешь со мной, – повторил Квинт. – Будешь услаждать меня дома такими лакомствами! С таким поваром, Эвбулид, мне позавидует любой из сенаторов! Но горе ему, если он утащит хотя бы кусок с моего стола!

– Но, господин, у меня здесь дом, семья… Я хоть и метек, но свободный человек, я, наконец, у себя дома! – видя, что римлянин отрицательно качает головой, вскричал повар.

Квинт впервые с любопытством взглянул на него, как смотрят на диковинную обезьяну или породистую собаку. Изучив усталое лицо, блестящие от печного жара глаза, красные руки, он усмехнулся и посоветовал Эвбулиду:

– Дружище, объясни своему земляку, что в любом греческом доме – о жалких метеках я уже и не говорю – настоящие хозяева мы, римляне, а вы – только гостьи! Не хочет ехать свободным – поедет рабом!

Повар с мольбой посмотрел на Эвбулида, но тот отвел в сторону глаза. Мысли Эвбулида путались, язык плохо повиновался ему, – Эвбулид был пьян. Но даже пей он не вино, а родниковую воду, что бы он мог возразить Квинту?

Он проводил глазами повара и взял в руки новую ойнохойю:

– Отведай, Квинт, этого вина! Мы называем его «молоком Афродиты». Не правда ли оно сладкое и благ…гоухает цветами? Под такое вино хорошо вести философские беседы. Ты готов вести со мной философскую беседу? Эй, Клейса! – закричал Эвбулид. – Где павлин?

– Да! – встрепенулся начавший было клевать носом Квинт. – Где павлин?

Дверь гинекея скрипнула. В мужскую половину, важно ступая, вошел яркий павлин.

– А вот и наш павли–ин! – пьяно протянул Эвбулид. – Цыпа–цыпа… Птица Зевса, Юпитера, по–вашему – орел. Афины, или вашей Минервы, сова. А павлин – птица Геры! Между прочим, стоики говорят, что павлины существуют на свете ради своего красивого хвоста. И комары, утверждают они, живут только для того, чтобы будить нас, а мыши – чтобы мы учились лучше прятать продукты. Насчет продуктов и комаров я еще могу согласиться. Действительно, для чего иначе комарам и мышам рождаться на свет? Но хвост… То есть я хотел сказать, павлин… Квинт!

Эвбулид перехватил взгляд римлянина в сторону двери, откуда во все глаза смотрели на него Гедита и Диокл с девочками:

– Ты не слушаешь меня! Это же не павлин, а моя жена и дети!

– Жена? – лицо Квинта растянулось в похотливой улыбке. – Ты никогда не говорил мне, что у тебя такая красивая жена. Да и старшая дочь, как я гляжу, совсем уже невеста! Кстати, почему ты не пригласил на ужин парочку гетер или – еще лучше танцовщиц? Мы бы с ними прекрасно по–об–ща–лись!

– Эй, вы! – махнул рукой на Гедиту и детей Эвбулид. – Кш–ш! Марш в свой гинекей! И ты тоже марш–ш! – бросил он остатком пирожка в павлина. – А ты, Диокл, стой! Иди сюда! Не забыл, что я наказывал тебе перед уходом?

Диокл подошел к столику, не сводя с римлянина восторженных глаз. Золотое кольцо, богатая одежда так и притягивали его взгляд.

– Мой сын, – важно представил Диокла Эвбулид и сделал строгое лицо: – Начинай!

Диокл быстро кивнул и, как это было принято в школе, глядя на канделябр с изображением Гелиоса, торжественно стал рассказывать:

– Был у Солнца–Гелиоса от дочери морской богини, Климены, сын. Звали его Фаэтон. Надсмеялся однажды над ним его родственник, сын громовержца Зевса Эпаф. «Не верю я, что ты сын лучезарного Гелиоса, – сказал он. – Ты – сын простого смертного!» Фаэтон тотчас отправился к своему отцу Гелиосу. Быстро достиг он его дворца, сиявшего золотом, серебром и драгоценными камнями.

«Что привело тебя ко мне, сын мой?» – спросил бог.

«О свет всего мира! – воскликнул Фаэтон. – Дай мне доказательство того, что ты – мой отец!»

Гелиос обнял сына и сказал:

«Да, ты мой сын. А чтобы ты не сомневался более, проси у меня, что хочешь. Клянусь водами священной реки Стикса1, я исполню твою просьбу».

Едва сказал это Гелиос, как Фаэтон стал просить позволить ему проехать по небу вместо самого Гелиоса в его золотой колеснице.

«Безумный, ты просишь невозможного! – в ужасе воскликнул Гелиос. – Сами бессмертные боги не в силах устоять в моей колеснице. Подумай только: вначале дорога так крута, что мои крылатые кони едва взбираются по ней. Посредине она идет так высоко над землей, что даже мной овладевает страх, когда я смотрю на расстилающиеся подо мной моря и земли. В конце дорога так стремительно опускается к берегам Океана, что без моего опытного управления колесница стремглав полетит вниз и разобьется. Наверное, ты ожидаешь встретить в пути много прекрасного. Нет, среди опасностей, ужасов и диких зверей идет путь. Узок он, если же ты уклонишься в сторону, то ждут тебя там рога грозного тельца, там грозит тебе лук кентавра, яростный лев, чудовищные скорпионы и рак. Поверь мне, я не хочу быть причиной твоей гибели. Проси все, что хочешь, я ни в чем не откажу тебе, только не проси этого. Ведь ты просишь не награду, а страшное наказание!»

– Но ничего не хотел слушать Фаэтон, – вздохнул, увлекшись рассказом, Диокл. – Обвив руками шею Гелиоса, он просил исполнить его просьбу.

«Хорошо, я выполню ее. Не беспокойся, ведь я поклялся водами Стикса», – печально ответил Гелиос. Он повел Фаэтона туда, где стояла его колесница. Залюбовался ею Фаэтон: она была вся золотая и сверкала разноцветными каменьями. Гелиос натер лицо Фаэтону священной мазью, чтобы не опалило его пламя солнечных лучей, и возложил ему на голову сверкающий венец.

«Сын мой, – сказал он. – Помни мои последние наставления, исполни их, если сможешь. Не гони лошадей, держи как можно крепче вожжи. Не подымайся слишком высоко, чтобы не сжечь небо, но и не опускайся низко, не то ты спалишь всю землю. Все остальное я поручаю судьбе, на нее одну и надеюсь. Бери крепче вожжи… Но, может быть, ты изменишь еще свое решение? Не губи себя!..»

Резкие удары в дверь оборвали Диокла на полуслове.

– Что? – вскинулся осоловелый Квинт. – Кто?!

Он обвел сонными глазами комнату, подозвал раба–египтянина и показал пальцем на дверь:

– Гони! Скажи, что в этом доме отдыхает благородный квирит, который не желает дышать одним воздухом с афинскими бродягами!

Раб подскочил к двери, отворил ее и в испуге отпрянул.

На пороге стоял окровавленный человек. Хитон и гиматий его были изорваны.

Эвбулид с трудом узнал в вошедшем нанятого утром на сомате надсмотрщика.

– О, моя жалкая судьба! – завопил тот, валясь на пол. – Кто заплатит мне за страшные раны и побои? Кто заплатит мне за одежду?

Хмель мгновенно вылетел из головы Эвбулида.

– Что стряслось? – подбежал он к надсмотрщику. Затряс его за плечи. – Почему ты здесь? Где мои рабы?

– Будь они прокляты, твои рабы! – всхлипнул надсмотрщик. – Я видел сотни, тысячи всяких рабов, но таких… Тот, кого я должен был бить истрихидой, оказался сильней самого Геракла! Он вырвал петли из крыши, проломил мне своим кулаком, как молотом, голову – о–оо, моя несчастная голова! Кто заплатит мне за…

– Молчи! – замахнулся Эвбулид. – Иначе я вообще оторву ее вместе с твоим лживым языком! Говори толком: что с мельницей? Где мои рабы?

– Мельница цела! – завыл надсмотрщик. – А рабы… бежа–а–ли!..

– Как бежали? – опешил Эвбулид. – Куда?!

– К гавани, господин! Я видел, как тот… о–о, моя голова!.. как он показал сколотам рукой в сторону гавани и что–то крикнул на своем варварском языке! Я тоже поглядел туда – и увидел готовую к отплытию триеру!..

– Я же говорил, Эвбулид, что ты дур–р–рак! – грохнул кулаком по столу Квинт.

– О боги! Это все Гермес, его месть! – бормоча, заметался по комнате Эвбулид. – Что же теперь делать… Что?.. Гедита, Фила! – вдруг закричал он.

– Отец! – подскочил к нему Диокл. – Разреши мне сбегать в вертеп! Всего за несколько драхм грузчики живо изловят этих негодяев!

– Где? В море?! – дал затрещину сыну Эвбулид. – Теперь только одна надежда, что в гавани задержался еще какой–нибудь корабль, и мне удастся уговорить его триерарха за оставшиеся полторы мины догнать сколотов… Гедита, Фила, где вы там? – вновь закричал он. – Развлекайте пока нашего гостя! Я – скоро!

– Не забудь, когда вернешься, рассказать про триумф в Риме! Ты обещал… – только и успел крикнуть вдогонку отцу Диокл.