Текст книги "Воровской дозор"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 9
Это мой муж, или Район Челси

Только на первый взгляд может показаться, что мир коллекционеров беспредельно широк и однообразен, но в действительности такое суждение ошибочно. Люди увлечены собирательством самых разных вещей и посвящают своему увлечению едва ли не все свободное время. Собирается практически все: начиная от марок и заканчивая особняками на самых дорогих и престижных улицах планеты. В каждой сфере присутствуют свои лидеры и свои аутсайдеры, а коллекционеры подразделяются на множество лиг, самую низшую из которых занимают дилетанты и любители. Для них коллекционирование всего лишь необременительное хобби. Это своего рода фундамент, держащий на себе все строение.

Низшая лига всегда нестабильная, рыхлая, с неустойчивыми связями, многие из таких коллекционеров вскоре бросают коллекционирование, как наскучившее занятие, и лишь единицам суждено перебраться в следующую лигу. Среднее звено составляют коллекционеры со стажем, это уже люди посерьезнее. Они неплохо разбираются в том, что делают, их можно назвать полупрофессионалами, но даже из них редко кто поднимается в высшую лигу, там совершенно другие измерения, совсем иные деньги и все подчиняется совсем другим законам. Чтобы здесь крутиться, нужно целое состояние, а вот оно бывает не у всех. По большей части, высшая лига концентрируется в Европе, где история коллекционирования насчитывает не одно столетие. Немногим меньше их в Америке, и только некоторая часть сосредоточена в России.

Русские коллекционеры весьма состоятельны, как правило, не ограничены в финансах. Некоторые из них разбираются в своем деле не хуже профессионалов, другие держат подле себя целый штат специалистов и консультантов, разного рода агентов, подыскивающих для них нужное полотно. Чаще всего, коллекционировать они стали с появлением серьезных денег, для них это некоторый способ сохранить накопленное состояние, а то и заработать на перепродаже. Кроме того, богатая коллекция является некоторым пропуском в круг избранных.

Еще меньше тех, кто собирает картины из чувства тщеславия, чтобы за стаканом скотча небрежно произнести:

– В сортире картину видел? На ней баба грудастая нарисована. Так вот, ее Тициан намалевал. Не знал, куда пристроить, бедную, думаю, пускай пока там повисит… А там видно будет.

Таких людей достаточно по всему миру. Они сбиваются в элитные клубы, обмениваются информацией по приобретенным картинам и часто являются инициаторами ценовой политики.

А вот вершина коллекционеров, лига чемпионов, это уже гранды! Но даже среди них имеются свои звезды и свои неудачники. Людей, действительно разбирающихся в искусстве, немного, и они рассеяны по всему миру. Большая часть из них настоящие эксперты, а если пользуются услугами специалистов, так только для того, чтобы убедиться в собственных ощущениях и ценности выбираемой вещи. Большая часть из них – потомственные коллекционеры. Их прадеды за тарелку супа скупали у художников картины, которые по прошествии сотни лет стали стоить многие миллионы. Такие люди состоятельны, аристократичны, нередко связаны между собой семейными узами. Часто это банкиры, промышленники, которым картины служат для украшения фамильных замков.

Лишь раз в десятилетие в этот элитарный круг пробивается кто-то из низшей лиги. Такими счастливчиками могут быть члены правительства, лидеры каких-то политических объединений или фракций, но даже в этом случае их держат в предбаннике лиги чемпионов, не всегда давая возможность пустить в ней свои корни.

Феликс Горбач был из того небольшого числа везунчиков, что сумели закрепиться среди грандов. По существу, случившееся можно назвать невероятным везением, какое происходит раз в жизни. Кто бы мог подумать тридцать пять лет назад, глядя на босоногого мальчугана из сибирской глухомани, гонявшего по деревне хворостиной гусей, что ему доведется жениться едва ли не на самой завидной невесте Лондона.

Возможно, что в этом присутствовало какое-то провидение, буквально тащившее его за руку по жизни, так что Феликса можно было назвать удачливым человеком. Его матерью была обыкновенная краснощекая доярка Дуняша, хохотунья и певунья, не подпускавшая к себе ни одного из парней, что вились вокруг нее целыми стаями. Тем более неожиданным было то, что в девятнадцатилетнем возрасте она вдруг забеременела невесть от кого. О том, кто является отцом ее будущего ребенка, по деревне ходило немало домыслов. В прелюбодеянии подозревали даже колченогого председателя сельсовета, который, несмотря на физический недуг, любил приударить за шальными девицами. Сама же Дуняша, родив сына, крепко хранила тайну о своем грехопадении.

Жизнь текла своим чередом, сын подрастал, слыл невероятно смышленым, а Дуня по-прежнему работала дояркой. Правда об отцовстве обнаружилась, когда сыну исполнилось семнадцать лет. Неожиданно в их сельсовет приехал профессор Московского университета, занимавшийся фольклором, и все деревенские не без удивления отметили, что Феликс весьма похож на профессора: был таким же рыжим, таким же озорным и одинаково конопатым. Даже матерные частушки он пел столь же залихватски и боевито, как и прибывший ученый. В общем, Феликс выглядел более молодой копией профессора. И тут кто-то из старожилов припомнил, что в деревню тот приезжал восемнадцать лет назад, остановившись в небольшом чистеньком доме Дуняши, где она проживала в ту пору с матерью. Пробыв с неделю и насобирав целый воз матерного фольклора, молодой человек отбыл куда-то в неизвестность. И вот теперь, подгоняемый не то совестью, не то дурными предчувствиями, появился вновь. Новость стремительно разнеслась по селу, и Феликс так же стремительно превратился в профессорского сынка с весьма достойной родословной.

Профессор, проживавший бобылем, не долго думая, забрал Дуняшу вместе с сыном в Первопрестольную, в свою роскошную квартиру в самом центре города. Еще через год он устроил сына на филологический факультет, где тот, унаследовав от отца тягу к изящной словесности, вскоре стал одним из лучших студентов на факультете. Да и тема курсовой и дипломной работ ему досталась от родителя, в чем тот немало преуспел, – русский мат на юге Сибири.

Изящный, высокий, остроумный собеседник, на факультете Феликс слыл большим ловеласом, и к пятому курсу у него на шее висело огромное ожерелье из разбитых девичьих сердец. Именно в этот период его судьба сделала неожиданный поворот: на факультет из Лондона прилетела миленькая англичанка Люси. Влюбившись в русскую литературу девятнадцатого века, она решила продолжить свое образование в России. И тут, на ее беду (а может, и счастье), ей попался Феликс, прозванный за рыжий цвет волос Медным. Молодые люди не стали противиться обоюдной симпатии, и между ними завязался серьезный роман. Вскоре они стали появляться на лекциях с невыспавшимися физиономиями, отчего сокурсниками был сделан вывод, что отношения Медного Феликса с англичанкой развиваются более чем стремительно.

Общение с Феликсом пошло англичанке на пользу: вскоре она преуспела в русском языке настолько основательно, что стала употреблять непечатные междометия при всяком удобном случае, словно большую часть жизни прожила на юге Сибири. Попав под обаяние великого и могучего русского языка, дипломную работу Люси решила связать с непечатными выражениями и на защите проекта так уверенно и беззастенчиво сыпала «крылатыми выражениями», что невольно вгоняла в смущение даже мудрых мужей, зачерствевших на площадной брани, что, однако, не помешало комиссии в единодушном порыве выставить ей «отлично».

Весной правда о романе англичанки с профессорским сынком стала выпирать большим арбузом даже через просторное демисезонное пальто, и молодые люди решили узаконить отношения. Некоторое время молодожены жили в Москве, где Люси, хаживая за продуктами на базар, продолжала шлифовать свои познания в русской непотребной брани. А когда, наконец, осознала, что в простонародной лексике даст фору любому грузчику, вдруг заскучала по дому и стала уговаривать Феликса уехать вместе с ней в Лондон.

Через полгода непрерывных уговоров она своего добилась. Нажитое добро упаковали в один большой чемодан, Феликс подхватил на руки трехмесячного сына, и молодые улетели в Лондон. Люси никогда не говорила о своих родителях, не было их и на свадьбе в Москве. Их отсутствие Феликс воспринимал едва ли не за английский обычай – не навязывать свое общество повзрослевшим детям, ведь Люси давно уже была самостоятельной особой и не нуждалась в родительской опеке. Поэтому неожиданным стало обстоятельство, когда к трапу самолета подъехал тяжелый «Роллс-Ройс», из которого вышел представительный крепкий мужчина в черном костюме и, заметив среди пассажиров Люси, крепко обнял ее и долго не желал отпускать из своих могучих рук. Освободившись, наконец, из медвежьих лап, Люси сдержанно указала на Феликса, продолжавшего держать сына на руках, и произнесла:

– Это мой муж, папа, его зовут Феликс.

Дородный мужчина поправил на толстой шее сбившуюся бабочку и что-то невнятно пробурчал (Феликс очень надеялся, что это высшая степень английского гостеприимства), после чего крепко пожал ему руку, пристально всматриваясь в конопатое лицо.

Люси оказалась единственной дочерью директора Национального банка. Своевольной, непокорной, но всегда такой любимой. Отцу легче было справиться со всей английской экономикой, нежели с собственной дочерью. И уж кого он никак не ожидал увидеть в зятьях, так это русского парня, научившего хрупкое создание браниться матерными словами ядренее пьяных грузчиков.

Однако все сложилось значительно лучше, чем предполагалось поначалу. Сразу с аэродрома молодую пару отвезли в огромный родовой замок, где они прожили первые два года, пока не обзавелись собственным жильем – трехэтажным особняком на границе с Уэльсом. У тестя было вполне заурядное хобби для человека его круга – собирать картины выдающихся мастеров Ренессанса. Вместе с ними он скупал еще и замки. И вообще он казался из того числа людей, что покупают средневековую недвижимость для того, чтобы разместить в них свою многочисленную коллекцию, так сказать, придать им соответствующее оформление. И надо отдать ему должное, у него это получалось не хуже, чем руководить финансовой политикой государства.

Вскоре он ввел Феликса в свой круг финансистов, оказавшийся невероятно влиятельным. Перед зятем магната стали открываться самые крепкие двери. Кому-то на решение серьезных проблем приходилось тратить многие месяцы, ему же требовалось лишь поднятие телефонной трубки. Вскоре Феликс плотно вошел в мир роскоши и богатства и, пустив в нем глубокие корни, уходить из него уже не собирался. Не без помощи тестя он возглавил один из филиалов Национального банка, оказавшись весьма деятельным менеджером, что напрямую совпало с его новым увлечением, достойным высшего света, – коллекционированием шедевров.

В России Феликс Горбач бывал часто. Кроме чисто рабочих визитов, связанных с финансовой деятельностью, он немало времени проводил в среде коллекционеров, высматривая подходящие полотна. Через свое увлечение он и познакомился с Феоктистовым, коллекция которого по своему подбору значительно превосходила многие из увиденных. Разумеется, Потапу Викторовичу далековато было до собраний Ротшильдов и Морганов, чьи коллекции успешно соперничали с Лувром и Эрмитажем, а в некоторых разделах даже превосходили их, но в сотню самых известных частных коллекций он, бесспорно, попадал. Именно Феоктистов сумел с кем-то договориться о продаже ему Лукаса Старшего, о котором Феликс давно мечтал. Так что между ними отношения были даже больше, чем просто приятельские, и, когда Потап Викторович сообщил о том, что намеревается приехать в Лондон, Горбач тотчас предложил ему встретиться. Кроме того, у него присутствовал еще и личный интерес – Феоктистов как-то заикнулся о том, что может предложить Ван Гога по «бросовой цене», и Феликс всерьез намеревался купить полотно, даже если ему придется заложить одну из своих резиденций в тропиках.

Невысокий худощавый человек лет восьмидесяти в элегантном темно-сером костюме подошел к старинному буфету и, открыв дверцу, достал бутылку виски. Плеснув в рюмку ровно на два пальца, он вдохнул в себя насыщенный аромат, а потом сделал небольшой глоток. Блаженство!

Прозвеневший звонок вывел его из задумчивости.

– Слушаю, – поднял он трубку.

– Мистер Уайт, это вас беспокоит Нортон. Вы оказались правы, Феоктистов направился к Джою Хардману.

– И что Хардман?

– Он разрешил пройти ему в тайный фонд.

– Та-ак… Уберите из залов все лишнее и понаблюдайте за ним.

– Сделаем. Так мы с вами теперь в расчете?

– Как давно вы в совете директоров?

– Уже пятнадцать лет.

– Немалый срок. Считайте, что вы расплатились… Только я вам советую больше не садиться за карточный стол. Вы – плохой игрок.

– Я вас понял, мистер Уайт.

Старик положил трубку. В комнате царил полумрак, мягко скрывавший в глубокой тени расставленную мебель. После двух глотков виски настроение значительно улучшилось. Самое время, чтобы еще раз насладиться прекрасным.

Взяв в руки пульт, мистер Уайт надавил на кнопку, и мягкий свет, установленный подле висевших на стенах картин, будто бы вырвал у тьмы из плена нарисованные лица. Мужчины на полотнах выглядели сдержанными и даже чуточку суровыми, а вот женщины, наполненные эмоциональным содержанием, смотрелись заметно раскрепощенными. Старик переходил от одной картины к другой, и его безмолвно встречали пожилые и молодые лица, каждое из которых хранило какой-то свой секрет. Не одно поколение зрителей всматривалось в них, пытаясь разгадать запрятанную тайну, а они, пренебрегая направленными взглядами, продолжали вот уже какое столетие страдать, радоваться и любить.

В портретах старик узнавал себя: в молодости он был таким же наивным, как юноши, запечатленные на полотнах, а если случалось страдать, так столь же безнадежно. На противоположной стене висела картина, запечатлевшая сцену первого поцелуя: совсем молодой юноша трогательно касался полными губами розовых щек миловидной девушки. В его глазах смущение, желание, торжество (именно таким он и был в свои неполные шестнадцать лет). Женщина была немногим старше своего избранника, в живом лице просматривалась чувственность, плотная стройная фигура, спрятанная под длинные атласные платья, предательски выдавала ее пышные формы, не однажды принадлежавшие мужчинам. И вот теперь в ее силки угодил неискушенный малец, столь же жадный до любовной схватки. Старик невольно улыбнулся: пожалуй, этому парнишке можно позавидовать. В отличие от него самого, у юноши все впереди.

Жизнь старика была насыщена различными событиями и полна тяжелых испытаний, не однажды пробуя его на прочность. Провидение неожиданно сталкивало его в пропасть, а потом столь же внезапно возносило на самый верх. Испытания перебрали все струны его души, и уже не оставалось звучания, которого бы он не слышал. К любимым картинам он подходил всякий раз для того, чтобы вспомнить себя прежнего: когда у него была любящая мать; когда его волновал первый поцелуй и свидание с любимой девушкой, миг, когда душа съеживалась от страха лишь при одном дыхании близкой смерти. И еще, чтобы выглядеть перед окружавшими его людьми не усталым стариком, измученным многими болезнями, а человеком, полным жизни.

Созерцание картины делало его значительно моложе. Даже в глазах, на какое-то время потухших, снова вспыхивал привычный блеск, и он чувствовал себя почти молодым…

Допив виски, мистер Уайт выключил подсветку картин и устроился перед большим экраном. Взяв пульт в морщинистую ладонь, он нажал кнопку, и тотчас видеокамеры заглянули в тайный фонд «Сотбиса», угодливо приблизив к нему крепкого мужчину лет пятидесяти в демисезонном пальто, стоящего у застекленной витрины. Это был Потап Феоктистов. Постояв с минуту, он двинулся дальше к шкафу, в котором были выставлены миниатюры. Некоторое время гость с любопытством рассматривал небольшой миниатюрный портрет Людовика XVI – одна из немногих вещей, которую король дарил своим дворянам в качестве поощрения. Потом Феоктистов подошел к висевшей на стене картине «Дама в соболиной шляпке», нарисованной на доске, и внимательно принялся изучать раму. Слегка приподняв картину за самый уголок, осмотрел ее обратную сторону. Старик невольно усмехнулся: именно таким образом эксперты определяют подлинность картины. Талантливый копиист может научиться манере письма великого мастера, может подобрать нужный состав красок, ему под силу нарисовать картину с точностью до последних деталей, единственное, что ему не дано, так это подделать ее тыльную часть.

Заложив руки за спину, Потап Феоктистов зашагал дальше по залу, по обе стороны которого стены были увешаны холстами. Взгляд у посетителя внимательный, пытливый. Он явно чего-то выискивал: одни картины разглядывал дотошно, на другие бросал лишь мимолетный взгляд. Вновь остановился, скрестив руки на полной груди, и эта остановка и заинтересованность, с которой Феоктистов рассматривал холст, старику все больше не нравилась. Мистер Уайт бережно погладил фамильный перстень с бриллиантом, украшавший безымянный палец левой руки, и камень, будто бы сердясь, брызнул снопом света. Перстень, как никто другой, понимал его настроение. Вместе они составляли единое целое: если он был сердит, бриллиант бросал по сторонам длинные лучики, если же старик пребывал в хорошем расположении духа, камень светился изнутри мягким ласкающим светом.

Мужчина останавливался точно перед теми картинами, которых не должно быть в фонде. С недавнего прошлого они являлись его собственностью. Первая из картин – «Дама в соболиной шляпке» – принадлежала кисти Рембрандта и была доставлена на «Сотбис» анонимным покупателем полтора года назад. Предполагалось, что она будет выставлена на продажу в ближайшие торги, но неожиданно из полиции пришел список украденных картин, в которых «Дама в соболиной шляпке» значилась под четвертым номером. Анонимный продавец неожиданно пропал, и старик всерьез предполагал, что его уже просто не было в живых. По договоренности с Нортоном, задолжавшим ему крупную сумму денег, картина перешла к нему. Но сейчас неразумно было выставлять ее на торги, требовалось время, чтобы все успокоилось. Тем более стоимость картины составляла, по меньшей мере, пятнадцать миллионов долларов.

Постояв немного перед картиной, Феоктистов пошел дальше и на этот раз остановился перед картиной Кандинсибо, что была украдена из коллекции одного московского бизнесмена и пересекла несколько границ, чтобы оказаться в Англии. Не могло быть речи о том, чтобы выставить ее на аукционе в ближайший год, и вот теперь она висела среди прочих полотен и дожидалась своего ценителя.

Подняв телефонную трубку, старик произнес:

– Выводите его из фонда, что-то мне не нравится его интерес.

– Сделаем, сэр, – отозвался энергичный голос.

Немного подумав, он набрал еще один номер:

– Джонатан, ты видел посетителя, вошедшего в секретный отдел?

– Да, сэр, ведь я охраняю именно эту часть здания.

– Мне он не нравится. Ты знаешь, что нужно делать?

– Да, сэр.

– Молодец, тебе не нужно повторять дважды.

– Это моя работа, сэр.

Уайт положил трубку, выключил монитор и вновь зажег подсветку.

В дальнем углу, нарисованный темными сочными красками, висел портрет пожилого мужчины с длинными кривыми морщинами на щеках. Старик, запечатленный пятьсот лет назад, походил на него самого, словно брат-близнец. Несправедливость заключалась в том, что скоро ему уходить, а старик будет продолжать жить и сверлить со стены колючим взглядом каждого вошедшего. Его судьбе остается только позавидовать: еще не однажды тот сделается предметом вожделения какого-нибудь алчного коллекционера.

Не прошло и часа, как вновь прозвенел звонок.

– Сэр, у нас возникли некоторые сложности…

– Что за сложности? – перебил старик.

– Гостю удалось скрыться. Помог случай…

– И где он сейчас?

– Нам неизвестно. Это наша ошибка, и мы…

– Ошибка… Джонатан, вам нравится ваша работа?

– Да, сэр.

– Вы хорошо получаете?

– Весьма прилично, сэр.

– Так вот, исправьте свою ошибку немедленно, если не хотите остаться без работы… А может, даже без головы.

– Я все понял, сэр, – поспешно отозвался Джонатан. – Этого больше не повторится. Есть человек, который наверняка знает, куда он отправился.

– Понимаю, о ком идет речь, но для того, чтобы он был более сговорчивым, я вышлю тебе на почту интересные снимки.

– Я сделаю все, что нужно, босс, – браво отозвался Джонатан.

Уайт положил трубку. Во всем виноват тот самый старик, нарисованный гениальной рукой Рембрандта пятьсот лет назад. Как только он приближался к нему, так обязательно происходили какие-нибудь неприятности. От встреч с этим старым бесом следует воздержаться… Хотя бы на некоторое время.

Едва Феоктистов поднял руку, как в метре от него остановилось городское такси. Дверца приоткрылась, и из салона выглянула добродушная смуглая физиономия индуса с лихо закрученными смоляными усами и в высокой синей чалме. Великолепный костюм, чалма из шелковой синей ткани, ухоженная лоснящаяся физиономия указывали на то, что большую часть жизни тот провел в достатке.

Внешне водитель напоминал молодого раджу из книг по истории Индии, а запах дорогого одеколона, исходивший из салона душной пряной волной, легко перебивал запах выхлопных газов задымленного мегаполиса. Руководители таксопарков предпочитают именно таких дородных и жизнелюбивых индусов, прекрасно осознавая, что тем самым расширяют клиентуру. Однажды угодив под обаяние смуглого пройдохи, многие из пассажиров становятся его постоянными клиентами.

– Куда вам, сэр? – улыбаясь, спросил жизнерадостный таксист.

– На Викторию Роуд довезете?

– Я вам не смогу отказать, даже если вы пожелаете доставить вас на Луну, – продолжал излучать радость таксист. – Правда, вам придется доплатить некоторый коэффициент за сложность дороги.

– На Луну как-нибудь в следующий раз, – усмехнулся Феоктистов, устраиваясь в удобном кожаном кресле.

Таксист уверенно лавировал в плотном потоке транспорта и без конца что-то говорил. Кажется, он всерьез рассчитывал выжать из пассажира максимальные чаевые. За последующие несколько минут Феоктистов узнал о нем вплоть до седьмого колена: тот заверял, что среди его предков были влиятельный раджа и офицер королевской английской армии. В Лондоне он проживал уже четвертый год, оставив на воспитание красавицы жены трех малолетних детей, и сейчас из кожи лезет, чтобы заработать деньжат на пропитание. Потап Викторович сдержанно улыбнулся: ему приходилось разъезжать на такси во многих частях света, и он понял, что, несмотря на расовые и возрастные различия, все таксисты, по большей части, похожи. Подобную историю он уже слышал не однажды, правда, это было на других континентах и цвет лица у таксистов был совершенно иным.

– Мы приехали, сэр, – неожиданно прервал свое повествование водитель, остановившись перед особняком, огороженным высоким чугунным забором. Уважительно смерив долгим взглядом фасад здания с античными скульптурами у парадного входа, он негромко заметил: – У вас в Лондоне живут очень серьезные друзья.

– Да, мне повезло, – буркнул Феоктистов. И, сунув в ладонь таксиста чаевые, вчетверо превышающие плату за поездку, вышел из машины. – Желаю тебе когда-нибудь стать боссом.

– Это моя мечта, сэр, – с готовностью откликнулся индус, сунув щедрые чаевые в карман и уже выискивая взглядом очередного клиента.

Захлопнув дверцу машины, Потап Викторович направился к металлическим воротам. Надавив на звонок, он посмотрел в око видеокамеры:

– Привет, Феликс, это я.

– Проходи, Потап, давно не виделись.

Прозвучал непродолжительный резкий зуммер, и дверь, приоткрывшись, впустила гостя.

Феоктистов поднялся на крыльцо, выложенное из больших черных кусков полированного мрамора, и прошел в дом. Подле тяжелой открытой двери стоял плечистый привратник. В холле на стенах были развешаны алебарды, копья, мечи времен рыцарских походов, среди которых затесалась пара проржавленных поясов верности. Феликс был не без юмора. Судя по гнутому железу в области талии, их неоднократно пытались открыть, и они могли бы рассказать немало презабавных историй.

Феликс – тонкий, изящный, гибкий, как виноградная лоза, – раскинув руки, спускался к своему старинному приятелю. Он был воплощением счастья и везения. Любимцем Фортуны. Дня не проходило, чтобы судьба не подняла его на новые высоты: здесь было и накопленное состояние, точную сумму которого он не смог бы назвать, и членство едва ли не во всех элитных клубах Лондона, и ужины в дорогих ресторанах, без которых жизнь кажется пресной. И еще многое из того, что делало существование весьма приятной и занимательной вещью.

Обнялись. Но не так, как полагается двум старинным приятелям, с похлопываниями по плечам и спине, а сдержанно, как было принято в светских салонах, едва притронувшись щеками.

– Надолго к нам? – спросил Феликс, слегка отстранившись и движением руки предлагая опуститься в мягкие кресла.

Потап не мог отделаться от ощущения, что с каждой встречей Феликс становится все моложе. Кожа на лице выглядела упругой, без всякого намека на намечающиеся морщины, и от него потягивало дорогим благовонием, как от парфюмерной фабрики. В сравнении с ним Потап ощущал себя едва ли не стариком, а ведь тот был младше его на три года.

– Все зависит от того, как пойдут дела.

– Тебе удалось что-нибудь узнать?

– Ничего конкретного, – охотно отозвался Феликс. – Даже не знаю, как тебя утешить.

– Не утешай, справлюсь сам… Буду говорить с тобой начистоту, Феликс. Уверен, что заказ был откуда-то из-за рубежа, скорее всего, из Лондона.

На какое-то мгновение подбородок Феликса поджался, обозначив глубокую ямку под губами, от которой предательски разошлись две глубокие морщины. И вдруг стало понятно, что он не так молод, как хочет казаться, – прошлые невзгоды безжалостно оставили на его лице заметные отметины. Даже заполучив богатство и значительное влияние, Феликс так и не стал в среде аристократов своим. За ним не было породы, десятков представителей славных имен, которыми был бы прославлен его род. Отношение к нему в лучшем случае оставалось снисходительным, какое может быть к лакею, стоящему в дверях.

Не так все просто в этой жизни, и за все нужно расплачиваться.

– Ты же знаешь, что коллекционеров грабили и раньше. Почему ты решил, что следы ведут именно в Лондон? – спросил он.

– В Лондоне самый большой рынок краденых картин. Их даже продают на аукционе «Сотбис» и «Кристи». И человек, сумевший организовать такое дело, весьма серьезен, – пояснил Феоктистов, уловив тень страха, мелькнувшую на лице Феликса.

– Даже не знаю, что тебе ответить. Весьма сомнительно… Тебе просто не повезло. Ведь твоя коллекция очень известная, она значится во всех каталогах. Такое мог сделать кто угодно, а отыскать тебя в России не представляет большого труда… Я слышал, что тебе тоже досталось…

– Немного… Пару недель провалялся в больнице.

– Дело могло закончиться гораздо хуже. – Печально улыбнувшись, Феликс добавил: – Но это всего лишь некрасивые издержки нашего дорогостоящего хобби. Знаешь, даже здесь, в Лондоне, среди всего этого, – показал он на картины, висевшие на стенах, – я не чувствую себя в безопасности.

Прозвеневший звонок прервал разговор. Взглянув на экран телефона, Феликс довольно улыбнулся и тут же виновато посмотрел на Потапа:

– Извини, нужно ответить. Слушаю… Да, конечно, наши договоренности остаются в силе. Да, конечно, до встречи.

О том, что ему звонила женщина, можно было догадаться: сразу от прежней тоски не осталось и следа, глаза вдруг разом просветлели, а в уголках заблестело умиление.

– Дела, – произнес он несколько растерянно. – Так о чем мы говорили? Ах, да… Ты где остановился?

– Пока нигде… Можно сказать, что прямо с аэропорта отправился к тебе.

– Я это оценил. Вот что, мне сейчас нужно срочно отлучиться. Дела, знаешь ли. Они не ждут. Но мы с тобой непременно договорим. Оставайся у меня, места хватит.

– Мне бы не хотелось тебя стеснять, – ответил Феоктистов, пожав плечами.

– Ха-ха! Очень похоже на остроумную шутку. Это хорошо, что тебе не изменяет чувство юмора, значит, с тобой не все потеряно. Если не хочешь жить в этом доме, могу предложить весьма неплохие апартаменты в трех кварталах отсюда. – Феликс широко улыбнулся и добавил: – Об этом уютном гнездышке не знает даже моя жена, так что можешь там даже немного пошалить. Как тебе мое предложение? А потом мы обязательно продолжим наш разговор.

– Ты умеешь уговаривать. Хорошо, где там твои ключи от квартиры?

Выдвинув ящик стола, Феликс достал ключ и протянул его Феоктистову:

– Держи, квартира находится в Челси, на улочке Чейни-уок.

– Ого!

– Для друга ничего не жалко. На сколько ты приехал сюда?

– Примерно на неделю.

– Это хорошо… Значит, у нас будет время, чтобы выпить виски. У меня есть одна бутылка тридцатилетней выдержки. Уверен, что содержимое тебе понравится. Но это все потом, а сейчас, извини, мне нужно идти. Если хочешь, я могу тебя проводить.

– Не нужно, доберусь сам. У меня не так много груза, – показал на свою сумку Феоктистов. – Дойду пешком. Кстати, а ты не знаешь телефон Крачки? Два года назад он уехал в Лондон, и я о нем ничего больше не слышал.

Феликс поморщился, будто от зубной боли.

– У меня не самые хорошие воспоминания от нашей последней с ним встречи. Но его телефон у меня имеется.

– А что произошло? – с удивлением спросил Потап, вспомнив добродушнейшего Крачковского.

Когда-то Семен Крачковский имел в Москве антикварный магазин, весьма серьезную клиентуру, но все изменилось в тот самый день, когда однажды в его магазин заглянула тридцатилетняя англичанка. Крачковский, неплохо знавший английский язык, вызвался быть ее гидом по городу. Не расстались они и на второй день, Крачка (так звали Крачковского приятели) поводил ее по музеям, а потом пригласил на ужин. За несколько дней, проведенных вместе, они настолько сблизились, что Крачковский предложил англичанке выйти за него замуж. Так поступить мог только отъявленный шарлатан или неисправимый романтик, каковым всегда был Крачка. Англичанка, видно, ошарашенная небывалой напористостью русского, пообещала подумать и вернулась в Лондон. Некоторое время они переписывались, содержание писем вполне подошло бы для определения «роман в стихах», а через полгода, получив согласие, Крачка продал свой антикварный бизнес и укатил в Лондон. С тех самых пор о нем никто ничего не слышал.