Текст книги "Гастролеры и фабрикант"
Автор книги: Евгений Сухов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 9
На крючок, или Дважды два равняется четырем
Октябрь 1888 года
Прояснив про дом в Собачьем переулке, Африканыч собрался было уходить, но городской секретарь, явно что-то вспомнив, остановил его:
– Самсон Африканыч, погоди минутку…
– Да? – обернулся Неофитов.
– Присядь-ка.
Африканыч недоуменно посмотрел на городского секретаря:
– Ты что-то хочешь сказать?
– Хочу, – ответил Постников.
Неофитов снова устроился в кресле:
– Ну, хорошо. Говори.
И Постников без всяких обиняков «рубанул»:
– Всеволодом Аркадьевичем весьма сильно интересуется Николай Людвигович Розенштейн. Надо полагать, – добавил городской секретарь, – и всеми вами тоже.
– Розенштейн – это, кажется, помощник полицеймейстера? – не сразу спросил Африканыч, потому как сказанное Постниковым ежели и не повергло Самсона Неофитова в коматозное состояние и не превратило в соляной столб, то, несомненно, застало врасплох.
– Да, это помощник полицеймейстера, – подтвердил городской секретарь. – Надо признать, весьма приставучий господин. Уж коли вцепился, так ни за что не отвяжется. Учтите это!
– Благодарствуй, учтем, – невесело отозвался Самсон Африканыч. – Ну, и чего он там копает?
– Покамест интересовался домом на Покровской, что Всеволод Аркадьевич продал графу Тучкову за восемьдесят тысяч, – ответил Николай Николаевич и усмехнулся. – Но, надо полагать, господин Розенштейн на этом не остановится. Можете даже не сомневаться. Ты уж оповести об этом Всеволода Аркадьевича.
– Да уж, оповещу…
* * *
Всю дорогу до особняка Долгорукова Африканыч размышлял. Нет, не то чтобы они никогда не предполагали подобного. Даже ожидали, что такое может произойти. И вот – случилось. И все равно услышанное явилось неожиданностью. Это как смерть. Знаешь ведь, что когда-нибудь умрешь, но до конца все же не веришь. И когда она все-таки является, проклятущая, так это почти всегда как гром с ясного неба…
«Не-ет, – думал Африканыч, трясясь в пролетке по булыжным мостовым города, – мы еще поборемся. Сева обязательно что-нибудь придумает, чтобы выкрутиться. Не может не придумать…»
Сева Долгоруков воспринял пренеприятнейшее известие примерно так же, как и Африканыч. Он не испугался, не засуетился, стараясь отыскать возможные ошибки в прежних делах, не сошел с лица, Всеволод просто задумался. Крепко и надолго. Мрачный, со сведенными к переносице бровями, он расхаживал по своему кабинету, шумно пыхтя сигарой, а все остальные члены «команды» помалкивали, вели себя смирно и старались не шуметь. В такие минуты, как эта, они даже разговаривали между собой вполголоса (хотя говори они в полный голос – из гостиной на первом этаже, где они сидели, в кабинете на втором все равно ничего не было бы слышно).
Наконец Сева спустился к своим друзьям. Молча, кивком он позвал за собой Африканыча, после чего они долго о чем-то беседовали в кабинете. Часа через два Самсон Неофитов вышел от него крайне задумчивый, что за ним наблюдалось весьма редко, никому ничего не сказав, он тотчас ушел и больше не появлялся. Не пришел он к Севе и на следующий день. С вопросами к Долгорукову не лезли, не спрашивали, мол, куда это запропастился Африканыч. Знали, что вопрос ничего не даст, поэтому шефа понапрасну не дергали. Захочет, сам все расскажет… Когда придет время…
* * *
Известие, что помощник полицеймейстера Розенштейн занялся разыскными действиями по его душу, не нарушало планы Всеволода Аркадьевича касательно Феоктистова. В противном случае это бы значило, что он сдался. Или испугался. Ни то, ни другое не устраивало Севу, мало того, что он потерял бы уважение своих друзей (но, скорее всего, они бы все поняли и не стали бы относиться к Долгорукову хуже), он бы потерял уважение к самому себе. Посему обработка объекта, иначе – фигуранта-мильонщика, продолжалась. Огонь-Догановский и «граф» Давыдовский стали бывать в тех же самых местах, в которых бывает Феоктистов, то есть в ресторации или буфете Дворянского собрания и диванных комнатах. Званых обедов и вообще многолюдных мероприятий Илья Никифорович избегал. Зато весьма любил, плотно откушав, полежать на диване с газеткой в руках, иногда так и засыпал на часок-другой. Так же с газетой в руке стал «засыпать» и Огонь-Догановский. Потом они познакомились и прониклись «симпатией» друг к другу, насколько мог проникнуться ею к постороннему человеку Илья Никифорович, весьма осмотрительно относившийся к новым знакомствам.
Затем Алексей Васильевич представил Феоктистову Давыдовского, своего «короткого знакомого», как он его отрекомендовал. «Граф» был весьма озабочен и куда-то очень спешил. В его руках был небольшой саквояж, который Давыдовский нервно перехватывал из одной руки в другую.
– У вас там что, большие деньги? – полушутя задал ему вопрос Огонь-Догановский, на что «граф» вполне серьезно ответил:
– Да.
– И насколько большие? – снова спросил Алексей Васильевич. – Конечно, если хотите, то можете не отвечать.
– Восемьдесят тысяч, – почти шепотом ответил «граф».
Алексей Васильевич и Феоктистов невольно переглянулись.
– Поздравляю, – на полном серьезе произнес Огонь-Догановский. – Весьма неплохая сумма.
– Да, неплохая, – согласился Давыдовский. – Если еще учесть, что половина этих денег досталась мне в качестве прибыли по закладным.
– Как это? – поднял брови Огонь-Догановский. – Стопроцентная прибыль? – Он мельком взглянул на Феоктистова. Тот слушал очень внимательно. – И за какой период?
– Вы не поверите, – понизил голос «граф».
– Ну, может, и поверим, – сказал Феоктистов, поощряя тем самым «графа» ответить на вопрос.
– За три дня, – оглядевшись по сторонам, заговорщицки произнес Давыдовский.
– Не может быть, – не совсем уверенно сказал мильонщик.
– Я тоже вначале так думал, что такое невозможно, – посмотрел на него «граф». – Покудова не заимел вот это… – Давыдовский расстегнул саквояж и приоткрыл его. Он был полон денежных купюр. – И это уже во второй раз!
– И где же, ваше сиятельство, можно получить такую прибыль за три дня? – удивленно спросил Огонь-Догановский. – Вероятно, игрою на бирже?
– Н-не совсем… – замялся «граф».
– Да говорите же, здесь все свои, – произнес Огонь-Догановский и посмотрел на Феоктистова, как бы принимая его в категорию «свои». На что фигурант незамедлительно кивнул.
– Прошу прощения, господа, но… не могу, – виновато произнес Давыдовский. – Это не моя тайна, и мне строго было велено не говорить о ней ни с кем и ни под каким предлогом…
– Но граф… – попытался было настоять Огонь-Догановский, однако у него ничего не вышло. Счастливый обладатель восьмидесяти тысяч сделал печальные глаза и, прислонив подбородок к груди – что означало «честь имею», – отошел от собеседников…
Какое-то время Огонь-Догановский и Феоктистов молчали, всяк по-своему, очевидно, переживая новость, как это за три дня можно удвоить свои капиталы, практически ничего не делая. Наконец Илья Никифорович произнес, глядя в спину медленно удаляющегося Давыдовского:
– Скажите, вы давно знаете графа?
– Давно, – ответил Огонь-Догановский, внутренне усмехнувшись.
Похоже, «рыбка» заметила наживку и уже заинтересовалась ею. Недалек тот час, когда она решится ее попробовать и… попадется на крючок. Главное теперь было не спугнуть ее!
– И что же он за человек?
– Это человек очень хороший и надежный, – ответил опытный мошенник с некоторой легкой обидой, как будто за этим вопросом скрывалось недоверие к его знакомому.
– А как вы думаете, в какое такое предприятие вкладывает свои деньги граф. Что приносит ему стопроцентную прибыль за столь короткий срок? – с недоумением спросил Феоктистов.
– Не знаю, – признался Огонь-Догановский. – Но мне кажется, не в очень законное.
– Знаете, – посмотрел на Алексея Васильевича мильонщик, – когда ваши вложения удваиваются за три дня, становится неважным, законное ли это предприятие или не очень. Вы согласны?
– М-м, – пожевал губами Огонь-Догановский и ничего не ответил.
На следующий день они снова, как бы случайно, встретились, обедая в «Славянском базаре». Граф был задумчив и, кажется, слегка опечален.
– Что с вами, граф? – поинтересовался Огонь-Догановский, – тревожно поглядывая на своего приятеля. – Вас уже не радуют удачные капиталовложения?
– Радуют, – криво улыбнулся Давыдовский.
– Так в чем дело? – продолжал допытываться Алексей Васильевич.
– Собственно, ни в чем, – попытался уже нормально улыбнуться «граф». Но… на этот раз не получилось.
– Но мы же видим, что вас что-то угнетает, – посмотрел на Феоктистова Огонь-Догановский, как бы приглашая его в союзники.
– Право, это… личное, – не сразу ответил «граф».
– Прошу прощения, – заметил ему на это Огонь-Догановский, – но здесь собрались ваши искренние друзья, и именно в личных делах помощь друзей и является необходимой.
– Да? – все еще не решаясь открыться, спросил Давыдовский.
– Разумеется, – твердо ответил Алексей Васильевич, отправляя в рот тарталетку с икоркой.
– Верно, это дела душевные, – произнес, обращаясь к Алексею Васильевичу, Феоктистов.
– Да? – посмотрел на «графа» Огонь-Догановский.
Давыдовский смущенно отвел взгляд.
– Тогда тем более надлежит искать помощи друзей, – заметил Алексей Васильевич.
– Ну, хорошо, – наконец сдался «граф». – Речь идет о женщине.
– Мы это уже поняли, – усмехнулся в бороду Феоктистов.
– Она замужем, поэтому… поэтому…
Его глаза повлажнели. Не верилось, что такой сильный и мужественный мужчина, как «граф», может быть столь сентиментальным.
– Да говорите же вы наконец! – настоятельно произнес Огонь-Догановский.
– Наше последнее свидание с ней закончилось тем, что она попросила более не искать с ней встреч. Вот уже неделю, – Давыдовский беспомощно глянул на Алексея Васильевича, и в его глазах стояли слезы, – целую неделю я не вижу ее. И это просто невыносимо! Она явно избегает меня, перестала бывать там, где можно встретить меня, да и вообще, похоже, перестала выходить из дома. Нет, – проглотил слезы «граф», – я просто не вынесу этого.
– Так она что, разлюбила вас? – спросил Огонь-Догановский.
– Нет! – с жаром воскликнул «граф». – Она не раз признавалась мне в любви. Просто она порядочная и очень достойная женщина и не хочет причинять боль своему благоверному.
– «Но я другому отдана и буду век ему верна»? – процитировал строки из восьмой главы «Евгения Онегина» Огонь-Догановский. – Так выходит?
– Не смейтесь, прошу вас, – совсем жалостливо посмотрел на Алексея Васильевича «граф». – Это вовсе не смешно…
– Никто и не собирается смеяться, – серьезно и участливо ответил Огонь-Догановский. – Напротив, ваши сердечные переживания мне очень даже знакомы. Однако я считаю, коли вы любите ее и она любит вас, то все же стоит с ней объясниться…
– Но как это сделать, если я лишен возможности видеться с нею? – в безысходной печали спросил Давыдовский.
– Напишите ей записку, – просто ответил Алексей Васильевич. – Где очень убедительно попросите с ней свидание. Возможно, последнее…
– Последнее?! – едва не воскликнул граф в полнейшем отчаянии.
– Ну, вы просто так напишете, что последнее, – пояснил Огонь-Догановский. – Чтобы она, так сказать, прониклась вашими чувствами и пришла…
– Но я не смогу передать ей записку… – отчаянию графа, казалось, не было предела.
– Почему? – удивленно спросил Алексей Васильевич.
– Потому что там меня все знают, – едва не плача ответил Давыдовский. – И прислуга немедленно донесет ее мужу о моем появлении. Будут большие неприятности. А я… Я не могу и не вправе причинять неприятности любимой женщине…
– М-да-а, – протянул Алексей Васильевич и мельком глянул на Феоктистова. – Ну, давайте, мы отнесем вашу записку. – Огонь-Догановский заметил, как мильонщик немного поморщился, и быстро добавил: – Я отнесу.
– Да? – с надеждой спросил «граф».
– Да, – просто ответил Огонь-Догановский.
– И дождетесь ответа?
– Конечно, – пообещал Алексей Васильевич.
О, то, что сейчас происходило за одним из столиков «Славянского базара», было целым спектаклем. С великолепной игрой актеров и превосходной подачей мизансцен. Правда, это был спектакль для одного зрителя – фигуранта-мильонщика Ильи Никифоровича Феоктистова. Но разыгрывался он мастерски…
– Хорошо! Вы меня убедили.
Граф достал из внутреннего кармана сюртука напоминавшую сигару перьевую самопишущую ручку «Waterman», снял колпачок, спросил у гарсона четвертушку бумаги и с четверть часа, забыв про соседей за столиком, составлял любовное послание. Когда наконец оно было написано, он сложил записку вчетверо и протянул Алексею Васильевичу:
– Вот, прошу вас.
– Все будет исполнено в точности, – заверил приятеля Огонь-Догановский. – Можете не сомневаться.
Пообедав, они взяли закрытый экипаж и отправились по адресу, названному Давыдовским:
– Грузинская улица, дом Прибытковых.
– Только к самому дому не подъезжай, – добавил извозчику Огонь-Догановский. – Остановись за пару домов до него.
Когда экипаж остановился, причем так, что сидящие в нем не могли видеть усадьбы Прибытковых, Алексей Васильевич, покряхтывая, вышел и, посмотрев на «графа» и Феоктистова, неторопливо отправился к дому. Дом был небольшой, но аккуратный и ухоженный, с мезонином, вишневым и яблоневым садом и симпатичным заборчиком чугунной ковки вокруг него. Они выбрали его с Давыдовским потому, что там действительно проживала супружеская пара Прибытковых, причем мужу, статскому советнику Ивану Федоровичу Прибыткову, было под шестьдесят, а его супруге, Евдокии Павловне, – двадцать восемь. Это на случай, ежели Феоктистов задумал бы вдруг проверить, кто живет в этом доме.
Оглянувшись на экипаж и убедившись, что наблюдать из него за ним невозможно, Алексей Васильевич развернул «любовное послание». Оно было написано столбиком – каждая строчка шла отдельно, – и представляло собой следующее:
Одиножды один равняется одному.
Дважды два равняется четырем.
Трижды три равняется девяти.
Четырежды четыре равняется шестнадцати…
Заканчивалась «любовная» записка следующей строкой:
Десятью десять равняется ста.
Огонь-Догановский ухмыльнулся подобному посланию, представлявшему таблицу умножения, и спрятал его в карман. Потом, погуляв немного по Грузинской улице, весьма красивой и сплошь заставленной дворянскими особняками, он вернулся. Не успел он усесться на диван экипажа, как его сразу же затормошил Давыдовский.
– Ну, что? Говорите же!
– Я все сделал, – коротко ответил Огонь-Догановский.
– Что, что вы сделали? – сгорал от нетерпения «граф».
– Передал записку, – ответил Алексей Васильевич.
– Вы ее видели? – заерзал на диване «влюбленный». – Вы видели ее?
– Да, она вышла ко мне, – посмотрел на Давыдовского Огонь-Догановский. И добавил: – Она прелестна. Поздравляю вас.
– Правда? Вы находите? – продолжал ерзать на диване «граф».
– Вне всякого сомнения, – ответил Алексей Васильевич.
– Ну, а дальше, что дальше? Рассказывайте! – не унимался «влюбленный граф». – Она прочла записку?
– Прочла, – ответил Огонь-Догановский. – И прочла с превеликим удовольствием.
– И? И что? Что же она ответила?
– Сказала, что придет.
– Она придет! Она придет! – насилу не захлопал в ладоши «граф», и выражение его лица сделалось абсолютно счастливым. – Вы слышали? – обернулся к Феоктистову Давыдовский. – Она придет!
– Поздравляю, – сдержанно сказал мильонщик и невольно улыбнулся.
Ведь те, кто испытывал любовь к женщине, знают, что это такое: увидеться с любимой после вынужденной разлуки.
– Благодарю вас, – горячо ответил Феоктистову Давыдовский. – А вас, – обернулся он к Огонь-Догановскому, – я благодарю вдвойне. Теперь я ваш должник.
– Ну, что вы, – Алексею Васильевичу даже как будто стало неловко. – Я просто оказал вам небольшую услугу…
– Большую! Весьма большую услугу! – воскликнул «граф». – И знаете что?
– Что? – спросил Огонь-Догановский.
– Вы давеча интересовались в Дворянском собрании, как я смог получить прибыль в сто процентов за три дня. Так вот, – с сияющими глазами произнес Давыдовский, – я вам скажу как.
Алексей Васильевич почувствовал, как напрягся сидящий рядом Феоктистов. Рыбка увидела наживку и готова была заглотить ее…
– Как же? – спросил Огонь-Догановский и выразительно посмотрел на Феоктистова. – Может, и нам можно поучаствовать в таком предприятии, которое принесет нам стопроцентную прибыль за три дня?
– Вы не думайте, ваше сиятельство, мы об этом никому не скажем, – тихо промолвил Илья Никифорович.
Это была правда. О деле, которое может приносить столь огромную прибыль за столь баснословно короткий срок, Феоктистов ни за что не поделился бы ни с кем, даже с родной матерью, будь она у него жива. Возможно, даже под дулом пистолета.
– Могила! – вслед за Феоктистовым заверил «графа» Огонь-Догановский и сделался крайне серьезным.
– Знаете… Есть… один человек, который, у которого… – сбивчиво начал Давыдовский и, запнувшись, добавил: – Впрочем, вы сами все узнаете от него самого.
– А вам… не попадет от него? – осторожно поинтересовался Илья Никифорович. Мало ли…
– Н-нет, что вы, – беззаботно отмахнулся от этого вопроса «граф» Давыдовский. Но потом беспечность сменилась легким сомнением: – Ну, может, самую малость…
– Так, может, не стоит рисковать? – спросил Огонь-Догановский. – Мы с Ильей Яковлевичем не хотели бы оказаться в роли людей, причинивших вам неприятность.
– Да какая там неприятность, – не очень решительно произнес «граф». Но через мгновение уже твердо сказал: – Все. Решено. Едемте!
Глава 10
«Вроде он, а вроде и не он», или Подноготная Ленчика
20 октября 1888 года
Позицию для наблюдения Розенштейн с трактирщиком заняли недалеко от особняка Долгорукова. Встали так, чтобы хорошо было видно всех, входящих в дом и выходящих из него: смотрели не в щель между оконными шторками коляски, а в полное окно.
Часа два просидели совершенно без толку: никто не входил и не выходил. Ближе к вечеру пришел пожилой импозантный господин с тростью и в цилиндре, которого для себя Розенштейн назвал «Стариком». На немой вопрос помощника полицеймейстера трактирщик отрицательно мотнул головой. Нет, дескать, это «не он».
Когда стемнело, встали еще ближе к дому, дабы иметь возможность в неясном свете уличных фонарей все же разглядеть лица гостей Долгорукова. И разглядели: вторым в дом предполагаемого главаря шайки вошел высокий статный господин весьма мужественной наружности с повадками «его сиятельства». Николай Людвигович так и назвал его для себя – «Сиятельная особа».
Самым последним в дом вошел молодой господин, одетый столь изысканно, что с него впору было делать фотографические карточки и выставлять их в витринах модных магазинов как образчик, нет, даже эталон, мужской элегантности и вкуса. На голове молодого мужчины красовалась дорогая заграничная шляпа «Хомбург». Когда носитель «Хомбурга» вошел в полосу света от уличного фонаря, Розенштейну показалось, что трактирщик слегка вздрогнул.
– Он? – коротко спросил трактирщика Николай Людвигович.
– Н-не знаю, – неопределенно ответил тот.
– Как это – «не знаю»? – не очень вежливо произнес помощник полицеймейстера. – Так не бывает, уважаемый. Бывает лишь: «он» или «не он».
– Да не знаю я, – повторился трактирщик. – Не уверен. Вроде он, а вроде и не он. Ведь столько лет прошло!
– Приглядитесь внимательней! – почти зашипел на него помощник полицеймейстера.
– Да гляжу я, гляжу…
– И что?
– Не знаю! – снова повторился трактирщик. – Те оба были деревенские, простые, а этот – господин.
– Обезьяну тоже можно одеть во фрак, но от этого она не перестанет быть обезьяной, – уже прошипел Николай Людвигович. – Так он это или не он?
Но «эталон элегантности» уже скрылся из виду…
Молодого образчика мужской моды и элегантности Розенштейн так для себя и назвал: «Молодой».
Когда стало ясно, что гости остаются у Долгорукова на ночь, они уехали.
– Я заеду за вами утром, часиков в восемь, – сказал трактирщику на прощание Николай Людвигович. – Вряд ли эти господа разойдутся по своим домам раньше. И вы снова посмотрите на этого «Молодого».
– Но мне нужно… – начал было трактирщик, на что Розенштейн, не дав ему договорить, произнес:
– Вам надо посмотреть на «Молодого» в утреннем свете. Чтобы уже наверняка знать, он это был или не он…
* * *
Связываться с полицией, господа, это клубок из геморроя, головной боли и лишней заботы, который совершенно не в радость. Силантий Кузьмич Поздняков пребывал в таком вот настроении – не в радость. И когда помощник полицеймейстера заехал за ним (а трактирщик жил на втором этаже того самого дома на углу Гостинодворской и Большой Проломной улиц, где на первом этаже содержал трактир), то Силантий Кузьмич посмотрел на него с тоской и поздоровался неохотно.
– Что с вами? – спросил Розенштейн. – Вы не выспались? Или, может, у вас зуб разболелся?
Не ответишь же помощнику полицеймейстера, что его не хочется видеть, а уж иметь общие дела – так и подавно. Как-то не принято говорить такое полициантам, находящимся при исполнении своих служебных обязанностей. Да и себе дороже может обойтись. Оттого Поздняков буркнул:
– Вполне выспался, – и сел в крытую коляску. – Да и зубы не болят. Излечил!
Они встали на прежнем месте.
– Уж постарайтесь, пожалуйста, Силантий Кузьмич, быть сегодня повнимательнее, – посоветовал трактирщику Розенштейн.
– Постараюсь, – ответил Поздняков.
Первыми из дома, а был уже десятый час, вышли «Старик» и «Сиятельная особа». «Старик» мельком глянул на коляску и что-то сказал своему спутнику, на что тот ответил, похоже, «вижу». Николай Людвигович умел читать по губам, но «Сиятельная особа» находилась к нему боком, поэтому Розенштейн более догадался, нежели буквально прочитал по губам, что человек с осанкой и повадками графа ответил своему спутнику.
– А нас срисовали, – скорее для себя, нежели для трактирщика, сказал помощник полицеймейстера.
«Молодой» у Долгорукова задержался и вышел уже после того, как часовая стрелка перевалила за полдень.
– Внимание! – произнес Розенштейн, как только Ленчик вышел из дома. – Видите его?
– Вижу, – ответил трактирщик.
– Ну и? – нетерпеливо спросил помощник полицеймейстера. – Это он или не он?
– Да вроде похож, – не сразу ответил Поздняков.
– Так он или не он? – начал уже кипятиться Розенштейн. – Что вы, как барышня на первом свидании?
– Вроде он, а вроде и не он, – повторил вчерашнюю фразу трактирщик, выведшую Николая Людвиговича из себя.
Кое-как справившись с собой, помощник полицеймейстера произнес, явно выдавливая из себя слова:
– Представьте его в одежде, в которой они тогда, восемь лет назад, разговаривали с вами в трактире. Ну, представили? – быстро добавил Розенштейн, потому как Ленчик вот-вот должен был скрыться из виду.
– Представил, – ответил Поздняков.
– А теперь скажите, он это или не он?
– Он… – сказал трактирщик нетвердо. И добавил: – Кажись.
– Твою мать! – в сердцах выругался Николай Людвигович. – Вы что, не можете сказать наверняка?
– Не могу! – нервически ответил Поздняков. – Сумлеваюсь я, господин полицейский.
– Но он хоть похож на того парня-«елдыринца»? – теряя всякую надежду получить желаемый ответ, спросил помощник полицеймейстера.
– Похож, – ответил трактирщик, провожая «Молодого» взглядом. – Даже очень…
Конечно, это было не то, что требовалось, но кое-что.
Так Розенштейн и заставил написать Позднякова в своих показаниях, когда привез его в полицейское управление: «очень похож». И отпустил затем его за ненадобностью на все четыре стороны.
Одна улика против Долгорукова была. «Молодой» – человек Долгорукова, и этого «Молодого» опознал трактирщик. Ну или почти опознал. Да и улика была опять косвенной, но все же была! Новая. К прежним остальным. Тоже, черт подери, косвенным…
* * *
Когда Розенштейн пришел к Острожскому с докладом, тот принимал рапорт от пристава Мазина. Кивком предложив сесть, исполняющий должность полицеймейстера снова обернулся к приставу:
– Продолжайте.
– Так вот, – Мазин мельком глянул на Розенштейна, – я снял показания с жены Кочемасова. Она заявила, что не знает, кто убил ее мужа и кто нанес ему удар по голове. Мне показалось, что она что-то скрывает и не хочет говорить. Сама она в день, вернее, в ночь убийства мужа находилась дома, что подтверждает их служанка и дворник.
– Соседей опросили? – спросил Яков Викентьевич.
– Да, – ответил пристав. – Кочемасовы снимают квартиру на втором этаже, и соседи у них одни. Это супруги Филимоновы, из обедневших дворян. По показаниям Игоря Игнатьевича Филимонова, Кочемасовы – очень хорошая и дружная семья. А вот его супруга иного мнения.
– Да? – посмотрел на пристава Острожский. – И какого же?
– Она показала, что последнее время Кочемасовы постоянно ругались между собой. Даже скандалили, – ответил Мазин. – И скандалы эти начинала Мария Кочемасова.
– А по какому поводу были скандалы? – поинтересовался исполняющий обязанности полицеймейстера.
– Когда я задал такой вопрос Марии Кочемасовой, она ответила, что по разным поводам. А по каким именно – припомнить не может.
– Ну, это неправда, – заключил Яков Викентьевич. – Правда, женщины, конечно, скандалят со своими мужьями довольно часто, но чтобы без повода – такого не бывает.
– Согласен с вами, – подтвердил мысль начальника пристав Мазин. – Бабы, они народ такой. По любому поводу, стало быть, и начинают. А чтоб без повода – не-е…
– Значит, обе женщины чего-то не договаривают, – в задумчивости протянул Острожский. – Чего? Вам надо это обязательно узнать… Может, наш потомственный почетный гражданин погуливал? Оттого и были у него скандалы с супругой? Опросите насчет этого дворника, старух в доме. Дворники и старухи обычно знают об амурных делах все.
– Слушаюсь, – ответил пристав.
– Свободны, – отпустил Мазина Яков Викентьевич и обратил взор на своего помощника: – Что у вас, Николай Людвигович?
– Трактирщик опознал в одном из приспешников Долгорукова одного из «крестьян», что провели его восемь лет назад в афере с золотыми полуимпериалами. Ну, или… почти опознал… – замялся Николай Людвигович.
– Что значит «почти опознал»? – вскинул брови Острожский. – Такого понятия не существует в дознавательском процессе.
– Знаю, – ответил на это Розенштейн. – Просто он не совсем уверен, что это был он. Все-таки восемь лет прошло, и этот «крестьянин» сильно изменился…
– Ну, и кто это?
– Это некто мещанин Конюхов, двадцати пяти полных лет, проживающий в доходном доме Блюхера на Рыбнорядской площади.
– Что у нас есть на него?
– Да имеется кое-что, – ответил Розенштейн. – Вот, выписал из старого дела…
Николай Людвигович достал памятную книжку и стал читать:
– Конюхов Леонид Иванович, из мещан Суконной слободы. Воровской псевдоним – Ленчик. Полный сирота. Образование – три класса начальной школы. Начинал воровскую карьеру как профессиональный карточный игрок. Играл в притонах и на пароходах. Уже в возрасте пятнадцати лет шельмовал так, как сообщал источник Зубр, что с ним мало кто садился играть. Затем решил поменять масть и занялся шантажом. Стал посылать письма с угрозами нечистым на руку людям, что если они не принесут указанную им сумму в означенное место, то им грозит смерть. И люди несли…
– И что, никто не обращался в полицию? – спросил Острожский.
– Нет, – ответил помощник полицеймейстера. – Одни боялись, а другим, у которых было сильно «рыльце в пушку», это было невыгодно. А ну как ими вдруг заинтересуется полиция?
– Ясно, продолжайте.
– А потом Конюхов зарвался…
– То есть?
– Стал требовать денег у тех, кто уже ему платил. И даже у вполне честных граждан.
– Вот тут-то и последовали обращения в полицию, – догадался Яков Викентьевич.
– Верно, – кивнул Розенштейн. – Третий участок был буквально завален заявлениями граждан…
– Его взяли? – спросил исполняющий должность казанского полицеймейстера.
– Взяли, – ответил Николай Людвигович. – Пристав третьей полицейской части велел двум городовым переодеться в штатское и отправил их следить за местом, к которому Конюхов велел принести деньги. В данный момент это была ваза в Державинском саду. Клиент деньги в вазу положил. А через некоторое время к ней подошел парень и запустил в нее руку. Тут его и скрутили. С поличным. Сопротивления Конюхов не оказал и вообще вел себя смирно. На дознаниях во всем признался и все время ссылался на бабку, которая у него сильно хворает. Дескать, пропадет без него старая, ведь он ее единственный кормилец.
– Судебное разбирательство последовало? – спросил Острожский.
– Было, – ответил Розенштейн. – Увы, суд учел, что у Конюхова, кроме старой бабки, действительно никого нет. И ежели, мол, его от общества удалить, бабка его останется без присмотра, вследствие чего может раньше времени отдать богу душу. Кроме того, Конюхов все признавал и, как, очевидно, показалось судье, искренне раскаивался в содеянном. Посему решение суда было крайне мягким: Конюхова отпустили на свободу с условием неповторения противузаконных проступков. Любых… На что Конюхов дал свое твердое обещание. И более уже не попадался. А знаете, как он подписывал свои письма, вымогая деньги?
– Как же? – с интересом посмотрел на своего помощника Яков Викентьевич.
– «Червонные валеты»…
Это обстоятельство не очень удивило исполняющего обязанности полицеймейстера Острожского. Связь Конюхова со Всеволодом Аркадьевичем Долгоруковым, хотя бы по последнему делу о банкротстве «Акционерного общества Казанско-Рязанская железная дорога», в котором он, наряду с Долгоруковым, являлся одним из директоров, была очевидной. Но это еще был не факт, что аферу с полуимпериалами затеял именно Долгоруков…
– Письменные показания с этого трактирщика вы сняли? – спросил Острожский.
– Конечно, – ответил Николай Людвигович. – Они в папке. Той самой, с красными тесемками.
– Хорошо… Установите наблюдение за домом Долгорукова. Пошлите туда самого лучшего агента. И продолжайте розыски по «этому господину», – сказал с нотками язвительности исполняющий должность казанского полицеймейстера, имея в виду, конечно, Всеволода Аркадьевича Долгорукова. – Да, – добавил Острожский, – и докладывайте мне, будут ли у вас какие новости или их не будет…
– Слушаюсь, – ответил Розенштейн. – Разрешите исполнять?
– Конечно, – сугубо по-статски ответил Яков Викентьевич.
Но рвение своего помощника и его четкие ответы, прямо-таки по воинскому уставу, ему нравились…
