Текст книги "Волчья каторга"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Ну, вот те крест! – Жилкин истово перекрестился, и хотя православным он никогда не был, это выглядело очень убедительно и произвело нужное впечатление на Ивана Федоровича…

– Хорошо, а где играли? – спросил он.

– У Китайца на «хазе», – ответил Жилкин.

– А кто это – Китаец?

– Катала один.

– Кто еще был на хазе?

– Я, он и Китаец, – ответил Жилкин.

– Как он забрел к этому Китайцу?

– Ну, так все знают, что у него играют, – пожал плечами Жилкин.

– Что еще можешь про этого мутного сказать?

– Ну, что… – Жилкин на минуту задумался. – Ну, вот, скажем, проиграл он полста рублей. Иному мастеровому или чинуше надо месяц горбатиться, чтобы бабки такие заиметь, а этот даже глазом не моргнул. Деньги для него – совсем не цель…

– Не цель? – переспросил Воловцов.

– Ну, да, – подтвердил Жилкин. – Не цель, а способ…

– Способ – для чего? – Иван Федорович уже начал понимать, что имеет в виду Ваня Жилкин..

– Как бы это вам… сказать…

– Ну, как есть, так и скажи, – поторопил Жилкина судебный следователь.

– Не, не способ, – поправился Иван. – Средство. Чтобы жить, как он хочет. Вволю и ни на кого не глядючи…

– Ясно, – констатировал Воловцов. – Дальше, давай, рассказывай.

– А что дальше… – Иван немного помедлил. – Дальше он часики эти и поставил. Последняя это его ставка была. А как проиграл их, резко оборвал игру и ушел. Сказал еще, что «цыганка права была»…

– Какая еще цыганка? – удивленно вскинул брови Иван Федорович.

– А мне почем знать, начальник? – уставился на судебного пристава Жилкин в явном недоумении.

– Ладно… И что, отыграться даже не пытался?

– Нет, не пытался. А вообще, в картах фарт, он или есть, или его нет вовсе. Нет фарта – надо сваливать и не дергаться…

– Это верно, – согласился Иван Федорович. – Ладно. Опиши мне этого мутного. Какой он масти?

– Не знаю. Не понятно с ним ничего, – раздумчиво произнес Иван. – Говорил он мало, играл молча, водку не пил. Потом молча же и ушел. Голоса его не помню…

– Как он выглядел? – продолжал допытываться судебный следователь.

– Обыкновенно выглядел, – не сразу ответил Жилкин. – Хмурый, спокойный. На благородного похож. Лицо у него такое, породистое. Бабы на таковских гроздями вешаются. А кожею темен.

– Про баб – ясно… А что значит, темен кожею? Загорелый, что ли? – черкнул что-то в памятной книжке Иван Федорович.

– Ага, загорелый, – усмехнулся Жилкин. – Только загар этот не на южном побережье Крыма приобретается, а на Южном Сахалине…

– Каторжанин, что ли, бывший? – насторожился Воловцов.

– Каторжанин… Бывший или настоящий.

– Что, думаешь, из беглых?

– Да ничего я не думаю, господин хороший. Это твоя обязанность – думать. А я чужую работу выполнять не намерен… – Жилкин нетерпеливо посмотрел на Ивана Федоровича. – Так что, я могу идти? Засиделся что-то я с тобой, а дела – стоят…

Воловцов в задумчивости посмотрел на Жилкина:

– Я тоже с тобой засиделся, Ваня. Ладно, ступай. Но учти, ежели соврал в чем – найду. Не сомневайся…

– Ага. – Жилкин встал со скамейки и, не оглядываясь, потопал к буфету-ресторану, на открытой веранде которой уже начиналась концертная программа. – Покедова…

На убивца Ваня Жилкин не тянул… Мелковат. Не тот калибр. Тут и характер нужен покрепче. А вот этот «загорелый» – личность интересная. «Надо будет заняться им по приезду из Дмитрова, – подумал Воловцов. – Беглый, он много каких дел натворить может, тем более, если прижмет. Терять-то ему нечего…»

Как последний штрих, зачеркивающий версию о причастности Ивана Жилкина да и всех Жилкиных и их родни к убийству коммивояжера Стасько в Дмитрове, Иван Федорович решил еще раз наведаться к супруге покойного, Клавдии Васильевне Стасько. Когда он вошел в ее дом, она тотчас спросила:

– Ну, что, нашли убивца моего мужа?

– Пока нет, – ответил Воловцов и достал из кармана фотографическую карточку Ивана Жилкина в арестантской робе. – Посмотрите, это не один из тех, что за вашим домом тогда следили?

Клавдия Васильевна взяла фотографию, долго вертела в руках, наконец ответила:.

– Нет, те мордастее были.

– Вы уверены? – переспросил Иван Федорович.

– Да, – кивнула Стасько, возвращая карточку Воловцову.

Все, стало быть. Версия номер один была полностью отработана. Теперь судебного следователя по наиважнейшим делам ничего в Москве более не держало. Пора было отправляться в Дмитров…

Глава 9
Здравствуй, воля, или В Москву

О чем ведутся разговоры в каторжной тюрьме? О жратве, бабах и воле. А как эту волю добыть? Только «сделав ноги». Вот и мечтают колодники, что придет тот час, когда они сбегут, а то, что они сбегут, – так это непременно. Надо только выждать удобного случая. Но большинство из них и ведать не ведает, куда бежать, с кем и, главное, зачем. Напиться в ближайшем кабаке и учинить дебош? А потом, взятым под белы рученьки блюстителями закона, быть водворенным обратно в тюремную казарму, на те же нары, только с иссеченной розгами задницей? Или сбежать и потом блуждать по лесу, не зная, в какую сторону идти? И быть, в конце концов, застреленным бурятом, бьющим белку прямо в глаз? Оченно уж любят эти буряты такую охоту: на человека. Впрочем, нет, не на человека, а на беглого каторжанина, который вне закона. Ведь все, что движется, для степняка – добыча, в том числе и беглый колодник. А ведь за беглого еще и награду дают немалую.

Бывает, что и повезет. Выйдет беглый чалдон все же в ближайшее село или деревню. И – сделается батраком у какого-нибудь зажиточного крестьянина, ибо Забайкалье, как и Сибирь, шибко бедно на рабочие руки. И будет бежавший с каторги на новой каторге, поскольку пахать на этого крестьянина станет от зари до зари под постоянной угрозой выдачи властям. Причем за одни скудные харчи. И снова будет помышлять он о побеге, но уже не из тюрьмы или с рудника, а от этого гадского крестьянина, поскольку неволя – она и есть неволя, какая бы она ни была. И, придет время, сбежит. Обязательно. Только вот опять – куда? И надолго ли?

Все-таки, господа колодники, к побегу надобно готовиться тщательнейшим образом. Пуще, нежели к венчанию или столь желанной потере девственности. Накопить съестных припасов, скопить деньгу, приготовить фальшивый пашпорт. Все продумать, все взвесить, послушать наставления бывалых бродяг, разузнать про варнацкие лесные тропы да про то, какие коренья да ягоды съедобны да сытны. Ибо бежишь ты с каторги не первый, и тропочки варнацкие в лесу имеются, хотя и невидимые постороннему взгляду: вот зарубочка на дереве, вот шалашик с несколькими спичками в заветном месте, а вот и ножичек самодельный, который тотчас найдет место за поясом или в подкладе зипуна. Так что у кого-то одни разговоры, а у Деда с Сухоруким – дело…

Но и у них разговоры о воле – первейшая тема. Потому как – мечта…

– Знавал я одного мальца, – начал как-то вечером Дед, когда все улеглись. – Так он пошел однажды в нужник, снял в нем перепиленные заранее ножные браслеты, пролез в щель, в какую разве что кошка только проскочить могла, что вела в темнушку рядышную, где метлы да параши стояли, и со второго этажа по водосточной трубе спустился во двор. Потом по водосточной же трубе сарая поднялся на крышу сарая, с сарая перепрыгнул на стену, что окружала острог, со стены прыгнул на соседний через улицу дом и ушел бы, если б не стражники, кинувшиеся за ним в погоню. Потом, когда он следователю рассказывал, как бежал, ему никто не поверил. Тогда решили провести следственный эксперимент. Он все это снова в точности проделал и снова едва не ушел таким же вот макаром…

– А вот я слышал случай, – послышался с соседних нар голос Бессараба, – что сидели в одном тайном каземате Омского острога два чалдона. Оба – уркачи. У обоих за плечами – не один подлет[6]6
  Подлет – побег (жарг.).


[Закрыть]. Словом, с солью тертые калачи, мятые бока. Под их окошком даже специальный стражник был выставлен, дабы в оба глаза за ними стремить[7]7
  Стремить – здесь: приглядывать (жарг.).


[Закрыть]. И вот однажды замечает стражник, будто птица у него над головой пролетела. Большая и белая. Стражник по сторонам – нет никого. Как успокоился – снова птица пролетает. И то ли углядел он что-то, то ли с испугу, но взял, да и выстрелил из ружья. Шухер[8]8
  Шухер – здесь: тревога (жарг.).


[Закрыть], конечно, случился, набежала стража, начальство. Хватились – нет этих двоих чалдонов, а в окошке, глядь, – решето[9]9
  Решето – оконная решетка (жарг.).


[Закрыть] подпилено. Но как это они ушли, по воздуху, что ли? Оказалось, именно по воздуху. Они ведь чего удумали: порезали свою одежу на ленты, скрутили из них веревку, приладили ее к решетке, спустились по ней, а потом раскачались и, когда уже раскачки было довольно, отпускали руки и перелетали через острожную стену, благо она от их каземата недалече стояла. Одного из них нашли за стеной: он ногу сломал. Голый, однако. Его, хромого, едва пятеро солдат взяли: он голое тело салом намазал – попробуй, схвати. А второй ушел, хоть всю округу оцепили так, что и муха не пролетит. Оказалось, он в колодце сидел: как кто подходит – он воздуху наберет, и под воду. Как от колодца отойдут, он голову выставляет и дышит. До вечера так просидел, потом выбрался, у крестьянина какого-то одежду отобрал – и был таков…

– Я тоже про этот винт[10]10
  Винт – побег (жарг.).


[Закрыть] слышал, – встрял обычно молчаливый Сявый. – Только это не в Омском остроге было, а в Тюменском…

– Это еще что, – послышался голос Хвоста, который тоже не спал. – В том же Омском остроге один варнак все время у дырки[11]11
  Дырка – окно (жарг.).


[Закрыть] сидел, что-то высматривая. Его дырка аккурат на улицу выходила. Однажды выждал-таки: прямо под дыркой корова какая-то наладилась ссать. Ну, он возьми, да и прыгни в дырку-то, поскольку решето давно подпилено было. Все точно рассчитал, угодил прямо на корову. Корова с испугу так понесла, что никто за нею угнаться не мог. Так и свинтил…

– Да-а, – протянул Дед. – Голь на выдумку хитра… Были такие умельцы, что решето не змейкой[12]12
  Змейка – тонкая стальная пилка (жарг.).


[Закрыть] – перочинным ножиком перепиливали. Подкопы годами делали, землицу из камеры по щепотке в оконце выбрасывая, дабы незаметно было…

– Не, – послышался голос Бессараба. – В однеху свинтить трудно. Артелью – куда как лучше.

– Это да, – вздохнул Хвост. – Только вот куда бежать-то? Ведь споймают легавые…

– Винтить – дело не хитрое, – продолжал поучать Дед Георгия. – Добраться до места нужного – вот задача… Ведь в погоню за беглыми тьма народу посылается: солдаты, конные и пешие, стражники да всякие охочие люди. Еще буряты, будь они неладны. Эти самые опасные. Лес знают, дороги варнацкие тоже ведают. Стерегут беглых, сволочи. Ведь у беглого есть чем поживиться: одежда, пропитание, деньги. Для них все это – немалая добыча…

У Деда и Сухорукова имелся свой схрон. Хоть и была Зарентуйская каторжная тюрьма каменной, да имелись такие нычки – днем с огнем не сыщешь. Но старший надзиратель Гольденберг сыскал. Нюх у него был псиный. Или, может, нашептал ему кто. Хотя нет, нашептать не могли, поскольку, коль об этом узнается, стукачу – каюк. Крышка. Удавят ночью. Или глыба в штольне обвалится. Или потраву в еду или питье подсыплют…

А дело к зиме уже было, полгода прошло, как Дед с Георгием готовились. В котомочке, что в схроне лежала, сухарики имелись, мясцо сушеное, пара змеек, коими перед самым побегом дужку кандального замка перепилить, равно как малую нужду справить, спички, курево, водка. По поздней весне или раннему лету можно было уже и «ноги делать».

Ан, нет…

Устроил этот Гольденберг в казарме шмон, нашел нычку. И как он кирпичик этот углядел в ряду совершенно одинаковых – тайна, лишь одному ему известная. А только стукнул он костяшками пальцев по нему, и стук получился не глухой, а звонкий. Поддел он едва выступающий кирпич концом шашки – тот и вывалился. А за ним еще один, и в результате – дыра, поскольку в стене щебенка осела, и пустота образовалась. Сунул Гольденберг руку в пустоту и вынул ее уже с двумя котомками…

– Чье? – зловеще спросил он, потрясая котомками перед носом колодников.

Казарма молчала.

– Чье? – посмотрел он на старосту так остро, что тот, не выдержав, отвел глаза. – Бежать удумали! На волю захотели! Сало жрать да баб обжимать. Ничего, я вам устрою волю вольную…

На следующий день побудка была не в шесть утра, а в пять. И на второй день, и на третий. Гольденберг самолично приходил в провинившуюся казарму, осматривал при проверке каждого колодника, проверял оковы на ногах, крепость замков и дужек: не подпилены ли.

Ни о какой карточной игре или зерни по вечерам не могло быть и речи, стой на стреме или не стой – все одно надзиратели застукают и отнимут: так распорядился старший надзиратель Гольденберг.

Водки и табаку – ни-ни. Ну, а уж чтобы баловство какое, бабу, к примеру, привести из хлебопекарни или кухни, что располагались на первом этаже тюрьмы, так ни за какие деньги! Надзиратели и рады бы заработать «зелененькую» или «синенькую» за устроительство случки, да Гольденберг был зорок, как орел степной: про все прознает, все увидит и как стервятник камнем на жертву кинется и одолеет. Третьего дня, сказывают, Степка Хлыщ за бабу на один час надзирателю Вахрушеву целый червонец сулил, так не взял Вахрушев этот червонец. Говорит, ежели Гольденберг узнает про то, тогда его, Вахрушева, мало что со службы с волчьим билетом погонят и после уже никуда не возьмут во всей Российской империи, так еще и из годового жалованья более половины вычтут, а могут и все жалованье отобрать. Так что, говорит, ни за червонец, ни за два или даже за пять червонцев он ни бабу в казарму не приведет, ни штоф или даже полуштоф водки в тюрьму не принесет, ибо Гольденберг о том все равно прознает и начальнику тюрьмы доложит. Словом, осточертел этот старший надзиратель Гольденберг не только всем бродягам да колодникам, а и надзирателям со сторожами и конвойными. Ибо жизнь без всякого просвету и без единого удовольствия уже не каторга, а самый настоящий ад…

– Надо что-то делать с этой немецкою овчаркою, – сказал однажды Георгию Дед, имея в виду под «овчаркою» старшего тюремного надзирателя. – Иначе мы либо до морковкиного заговенья станем тут на нарах блох давить, либо дожидаться будем, покуда этот Гольденберг сдохнет. А он еще, падла, четверть века прожить может. Здоров, как сохатый!

– И что делать? – как-то безнадежно спросил Жора.

– Не киснуть, это определенно, – сердито посмотрел на Полянского Дед. – Из всякого положения, паря, какой-никакой, да выход имеется…

Этим же вечером Дед, как честный бродяга, напросился на аудиенцию к Казаку, общему старосте, которого бывалые бродяги звали, в отличие от смотрителя тюрьмы, смотрящим, и был принят. Гутарили они долго. После чего Дед вернулся повеселевший:

– Дранку[13]13
  Дранка – три рубля (жарг.).


[Закрыть] в общую артельную казну, по полтине за каждый день карцера Степке Хлыщу и хруст[14]14
  Хруст – серебряный рубль (жарг.).


[Закрыть] Циркачу за кунштюк.

Георгий хоть и не все понял, но согласно кивнул.

– Ну, вот и славно, – констатировал Дед. – Смотрящий вскорости славную комедию устроит…

Комедия состоялась на третий день после разговора Деда с общим старостой тюрьмы.

Началось все с того, что Степка Хлыщ, бродяга тертый да бывалый и шибко охочий до баб, вдруг напился. Ранее за ним такого не водилось, чтоб Хлыщ, даже выпивши, задирался с кем-нибудь да приставал, а тут – на тебе! Конечно, надзиратель донес об этом инциденте старшему надзирателю, а Гольденберг – смотрителю тюрьмы. И вот заявился в казарму с дежурным надзирателем, Гольденбергом и вторым помощником Потаповым сам смотритель, начальник тюрьмы надворный советник Павел Порфирьевич Фищев. Господин строгий и характером, и видом. Спросил Степку, кто водку принес, иначе, мол, всю казарму на хлеб и воду посажу. И лучше-де сказать все начистоту, иначе он всем здесь устроит «сладкую жизнь».

– Да вот он и принес, – указал Степка на оторопевшего надзирателя Гольденберга.

– Чего ты мелешь, морда каторжная, – возмутился Фищев. – Так я тебе и поверил.

– Вот те крест! – побожился Степка и дыхнул на начальника тюрьмы таким амбре, что того замутило.

Все колодники вокруг начальства столпились, гудят, словно улей разбуженный, и Циркач ближе всех к Гольденбергу стоит. А Степка осенил себя крестом троекратно и добавил:

– Век воли не видать, господин начальник, ежели я баки вкручиваю[15]15
  Вкручивать баки – врать (жарг.).


[Закрыть].

– В карцер у меня пойдешь, – прошипел Фищев. – На месяц!

– И пойду, – с истерическими нотками воскликнул Хлыщ. – За правду страдать мне не привыкать!

Фищев надулся, как индюк:

– А ну, сказывай немедля, кто в казарму водку принес?

– Он! – снова повторил Степка и заскорузлым пальцем указал на Гольденберга. – Это он для блезиру только такой строгий, а на самом деле, если ему лавье[16]16
  Лавье – деньги (жарг.).


[Закрыть] хорошее посулить, так любое желание сполнит. В этом, господин начальник, уж будьте благонадежны.

– Врешь…

– А я доказать могу, – сказал Хлыщ, мимолетом взглянув на Циркача, который уже стоял не в первых рядах, а подалее.

– Ну, докажи, – зло ощерился на него смотритель.

– А велите, ваше высокоблагородие, пусть господин старший надзиратель карман брючный с правой стороны вывернет, – нагло заявил Степка.

– И что?

– А то, что в нем моя трешница лежит. Сам видел, как он ее туда клал.

– Ну, и что, – хмыкнул смотритель. – В моем портмоне две трешницы лежат, так что с того?

– Ну, – весело посмотрел на начальника тюрьмы Хлыщ, – про ваши трешницы, ваше высокоблагородие, я не ведаю, а вот та, что я господину старшему надзирателю за сулейку[17]17
  Сулейка – здесь: водка (жарг.).


[Закрыть] отдал, уголок имеет малость оторванный да пятнышко кровяное на обратной стороне аккурат посередине герба державного. Это я палец вчера занозил…

Фищев невольно перевел взор на Гольденберга. Старший тюремный надзиратель принял этот взгляд за признак недоверия к нему и демонстративно вывернул правый карман. И из него выпала на грязный пол казармы сложенная трехрублевая бумажка.

– Ага! – воскликнул Степка, победоносно глядя на смотрителя тюрьмы, и добавил с нотками незаслуженной обиды: – Ну, вот, а вы мне не верили, ваше высокоблагородие.

– Так, может, это не та трешница, – неуверенно произнес Фищев.

– А вы разверните, – загудели в толпе колодников. – Может, не та. А может, и та…

Начальник тюрьмы наклонился и самолично поднял купюру. В гробовой тишине, установившейся в казарме, он медленно развернул сложенную денежку. Один уголок ее был и правда немного оторван, а на обратной стороне трехрублевого билета, в самом центре державного герба, красовалось свежее кровяное пятнышко…

Конечно, Хлыща отправили в карцер. Не на месяц, но на полную неделю. Когда он вышел, то получил от Сухорукого и Деда причитающиеся ему три с полтиной.

– Благодарствуйте, братцы, – сказал он, усмехнувшись. – Ежели что, обращайтесь…

– Непременно, – усмехнулся в ответ Дед.

Циркач рубль серебром принял как само собой разумеющееся. Кивнул Деду и Сухорукому, сунул денежку в карман и словно растаял, будто его и не было. Интересным колодником был этот Циркач, прозванный так потому, что до суда, определившего его на каторгу, он ходил по ярмаркам с небольшой цирковой труппой, показывал фокусы с картами и исчезновением шелковых платков, которые затем обнаруживались в карманах зевак. Одновременно из этих же карманов исчезали портмоне, кошельки и брелоки с часами и цепочками и даже серебряная мелочь.

Однажды, на Яблочный Спас, Циркач вместе со своей труппой показывали представление на площади недалеко от церкви, в которой стояла в золотых ризах явленная чудотворная икона Божией Матери. После представления икона исчезла таким же чудесным способом, как и явилась три с половиною столетия назад. Следствие по этому громкому, на всю Россию, делу велось самым тщательнейшим образом, после чего икона обнаружилась у раскольников-беcпоповцев. Оказалось, что они посулили пять сотен рублей серебром тому, кто ее для них добудет. Циркач и добыл. И получил пятнадцать лет каторги, то есть, вдвое, нежели полагалось бы за простую кражу, поскольку преступление было признано судом святотатственным, за что наказание удваивалось.

Ну а что касается старшего тюремного надзирателя Гольденберга, то после инцидента с трешницей в тюрьме его никто более не видел. «Каюк пришел Гольденбергу», как выразился смотрящий по Зарентуйской каторжной тюрьме. И все пошло по-старому: если первый надзиратель не соглашался принести в казарму водку и купить несколько колод картишек, то соглашался второй. Если не соглашался второй, так соглашался третий. К середине лета у Деда с Георгием все было готово к побегу. Даже пашпорта были готовы, с печатями, ничем не отличающимися от настоящих. По два рубля с полтиною выложили за них Дед с Сухоруким тюремному умельцу Шандыбе. И стали: Дед – иркутским мещанином Гервасием Панфиловичем Будниковым, а Георгий – аж дворянином и помещиком Лаишевского уезду Казанской губернии Иваном Ивановичем Волковым. Котомочки уж были в лесочке ближайшем припрятаны, в которых имелось все необходимое. Дужки кандальных замков подпилены – покрепче ударишь, и обломятся. А еще «добро» от общего тюремного старосты на побег получено. Оставалось выждать удобного момента – и «делать ноги»…

Для Деда удобный момент пришел, когда один конвойный солдат отправился за водой. Второй прилег на камушки и то ли задремал, то ли задумался крепко. Не понять! Дед очередную бадью с рудою поднял, обмотал цепь тряпками и бочком-бочком в ближайший лесочек. Остальные колодники взглядом его проводили, повздыхали, переглянулись меж собой и далее работать. А в лесочке его уж Сухорукий час как дожидался, ибо из рудознатной палатки уйти куда легче: конвойных в палатке нет, только вольнонаемные рабочие, которым дела до каторжного – никакого…

Дед появился внезапно: не было, и вот на тебе, объявился – вот он, я! Георгий был уже без цепей: сбил перепиленный замок камнем, он и отвалился. То же самое он проделал с ковами Деда: ударил пару раз камнем по замку, он и сломался. Железо сложили под кустиком, чтобы погоня не сразу заметила, – и ходу! В побеге важно как можно дальше уйти от острога в первые же часы и первые сутки, дабы заполучить фору перед преследователями.

Шли ходко, иногда бежали, когда позволяла варнацкая тропа. Как Дед находил ее, одному Богу известно. Но иногда и Георгий умел ее увидеть по старым затертым временем зарубкам и едва видимой тропе: научения Деда в долгие тюремные вечера не прошли для него бесследно.

Левая рука у Георгия уже не была скрючена: в последнее посещение их бани, распарив руку, Дед чиркнул в нужном месте по коже иглой, зацепил ею щетину и вынул ее из руки. Рука выпрямилась и заныла. Несколько дней ходил Георгий, специально выворачивая руку, чтобы никто ничего не заподозрил. Но на него обращали внимания мало, привыкли: ну, сухорукий, так что с того? Кого заботит чужое горе, когда хватает и своего?

За сутки прошли, без малого, верст двадцать пять. Прошли бы и больше, ежели бы не котомки заплечные. Ведь в них – цивильная одежда, водки три штофа, несколько ковриг хлеба общим весом фунтов на двадцать пять да почти столько же мяса, вода на первое время, лук, соль, кружка, миска, ложка и прочий скарб. Не просто такую котомочку нести, хотя своя ноша и не тянет. Такая ноша точно не тянула, ибо без нее – каюк…

На ночь расположились в густой, заросшей ельником пади в стороне от варнацкой тропы: запалили помалу огонь, сделали теплину. Дед достал из котомки тряпицу, порвал ее на несколько лоскутков-полосок, нашел наклоненное к пади деревце и обвязал его ствол этими лентами, а под их концы подставил миски и кружку.

– Для росы, – коротко пояснил он наблюдавшему за ним с удивлением Георгию.

Поели хлебом с мясом, выпили полштоф водки и завалились спать. Перед сном Дед снял шапку, шумно и глубоко вздохнул и произнес:

– Здравствуй, воля…

После чего повалился на бок и тотчас заснул. Георгий к этому времени уже крепко спал…

Первым проснулся Дед. Потянулся. Посмотрел на едва тлеющие угольки ненужного уже костра. Затем глянул на Георгия. Тот спал, слегка приоткрыв рот и поджав по привычке левую руку.

Дед поднялся, слил из чашек росу в одну кружку, выпил половину, половину оставил для Георгия. Уголья придавил подошвами, ленточки с дерева снял и огляделся: когда они уйдут, ничего не должно указывать на то, что они здесь были. Затем произнес:

– Вставай, паря, пора.

Слова были сказаны негромко, но Георгий сразу же услышал. Он тотчас открыл глаза, в которых мгновенно улетучилась сонная муть, и зажглись огоньки. Было заметно, что молодой мужчина очень хочет жить…

– Что снилось, варнак? – с усмешкой спросил Дед.

– Ничего, – ответил Георгий. – Провалился, будто в омут с головой.

– Это лучше, нежели сон снился бы, – резюмировал старый бродяга. – Значит, хорошо отдохнул. Вот, попей покуда водицы…

Через четверть часа, перекусив хлебом с луком, побегушники уже шли по едва видимой варнацкой тропе. Проходила она мимо селений и далеко от больших дорог, так что, ежели кто и мог им повстречаться, так это такой же беглый чалдон, как они сами.

День шли, второй, третий. Еще пара дней, и Чита: город, который надлежало обходить стороной, поскольку в нем войско казачье стояло, а казаки – первейшие враги беглых после бурят.

Когда начался перелесок, шли ночью, опасаясь чужих глаз и ориентируясь на Стожар-звезду, а днем спали в местах укромных. Читу обошли, слава богу, и повернули на Россию, благо ни вечерняя, ни утренняя заря на китайскую сторону не направит.

А вот и снова лес потянулся темной полосой, а в нем варнацкая тропа. Дошли до распадка, котомочки сняли, костерок завели, и тут – двое бурят конных. Глазами-буравчиками из толстых скуластых щек зырк-зырк по одежде и котомкам: добыча. Один уже за винтовку взялся, вот-вот с плеча скинет да и пришьет обоих. Есть у этих бурят одна экономная привычка: сажают пойманных беглецов на одну колоду плотно друг к другу и одною пулею сражают наповал двух, а то и трех человек. А потом их рухло между собой делят, горячатся, ссорятся, жадничают. Случается, ежели беглецы с Нерчинских рудников идут, то и песочек золотой находят в мешочках холщовых…

Дед с Георгием спинами друг к другу прижались, взоров с бурят не сводят. Один из плоскомордых на лошади вокруг них гарцует, а второй винтовку уже скинул и затвор передергивает.

– Беги, паря, я отвлеку, – услышал Георгий шепот Деда. – И помни все, что я тебе сказывал…

– Нет, Дед, не могу я так… – едва смог разлепить губы Георгий.

– Беги, иначе нас обоих тут положат… – прошипел Дед и вдруг как кинется на того, что был ближе. Вцепился ему в ногу, вот-вот с коня скинет. И тут – выстрел. Он-то и подхлестнул Георгия: ломанулся сквозь кусты, не разбирая пути, а коли бы деревце ему какое попалось по дороге – выворотил бы его с корнем, как пить дать.

Дважды пуля чиркала возле самого уха: верно, буряты на звук стреляли, а иначе первая же пуля влетела бы ему в затылок и вышла бы во лбу, вырвав кусок лобной кости. Скоро лес загустел, бежать стало совсем трудно, а на лошади, стало быть, и того трудней. Но чувствовал Георгий: идут буряты вслед за ним и идти будут неотступно, покуда не загонят, как зверя какого.

Припустил он, насколько чаща позволяла, а тут вдруг – овражек. И дерево возле него не так давно с корнем вывороченное, видимо, бурею. А там, где были корни, – яма медведю впору, чтобы завалиться в нее на зиму лапу сосать. Юркнул в эту яму Георгий, поджался, землею рыхлой, как мог, себя закидал, глаза зажмурил, задышал мелко. С полчаса, верно, так просидел, потом слышит: едут. Переговариваются промеж себя по-своему: ахам, ахаш, гарынь… И подумалось Жорке Полянскому, что-де, вот и смертушка моя прибыла, сейчас эти двое с мордами лепешкой ухватят на аркан или вовсе без разговоров и разбору из винтаря пристрелят, и не видать уж более света белого. Однако Бог миловал: потоптались они подле ямы, посудачили что-то по-своему и дальше поехали. Но Георгий судьбу за хвост дергать не стал: пролежал в яме до ночи, да в ней и заночевал. Проснулся поутру раненько, вылез осторожно, обратно пошел по своим следам. А как до распадка дошел, Деда увидел. Лежит голый, во лбу – дырка, рот открыт, волоски на бороде от ветерка шевелятся. Мало, что раздели донага, так еще зверью на съедение оставили, даже ветками не закидали, псы плоскомордые.

Оттащил Георгий Деда на пригорочек, достал нож складной, благо он не в котомке утерянной был, а при себе носился, как и фальшивый вид на вольное житие, то бишь пашпорт, и стал старому бродяге могилу рыть. Долго рыл: много ли ножичком-то возьмешь. Вырыл, однако. Застелил яму лапником еловым, положил Деда и лапником же его и прикрыл. Закапывал руками – так быстрее. Конечно, могилка не ахти получилась: учуют росомаха или медведь – раскопают лапами запросто. Но все же лучше, нежели голому в распадке лежать. Не по-христиански как-то…

Соорудил крест из веток обломанных, оторвал от рубахи лоскут, связал перекладины. Воткнул его у изголовья, сотворил троекратно крестное знамение и пошел на варнацкую тропу. Путь его без Деда лежал на Баргузин – и не город, и не село, а что-то среднее. Таков у них уговор был, ежели разделиться придется или коль что случится. Дед сказывал, знакомец у него в Баргузине проживает на самой околице, Севастьяном кличут. У знакомца того, дескать, при случае можно отсидеться, подкормиться и одежонкой разжиться, если что. Вот это «если что» и наступило…

Триста с лишком верст до Баргузина можно и в десять дней дойти. Это если хорошо питаться и ночлег ладный иметь. А есть нечего, все в котомках осталось, что бурятской добычею сделалось. Если бы не Дедова наука, месяц до Баргузина шел бы, и еще неизвестно, добрался бы. А так, в две недели и один день непростой путь был проделан. Лето – пора для побега благодатная: тут тебе и монгольская жимолость с длинной черной ягодой, по низинам и болотцам произрастающая, и боярка-ягода, и брусника, и морошка, и клюква, и костяника, и княженика, и сладкая малина, и голубика. Но ягода голод лишь утоляет, а сытости и силы нужной не дает. Да и много ее нельзя, особенно голубики да моховки: понос может пробить, что в дороге дальней совсем лишнее, и сил опять же много отбирает. Другое дело, как научал Дед, это мучнистый корень сараны: и вкусно, и сытно. Иногда Георгий специально сходил с варнацкой тропы к горам поближе, ибо сарана-лилия горы любит и пурпурным цветом путника к себе издалека манит. Различать траву эту Дед же и научил: сказывал, что отличить ее можно и по цвету померанце-красному, и по венчику с шестью листочками, выгнутыми, как поля китайской шляпы. А еще из кореньев сладких съедобен и сытен козий зверобой, что растет там, где полная сушь, да чесночный мангирь-корень, который всегда от цинги спасет.

Так и шел Георгий, кореньями да ягодой пробавляясь, да еще груздями сухими, что в срединной России сыроежками зовутся. Даже и сыт порою бывал.

На третий день Дедовой кончины вышел Георгий на пригорок хребтовый, глядь, а из березняка, что расположился в одной из падей, дымок виднеется. Дело к вечеру, видно, кто-то на ночлег становится. Уж не те ли, кто Деда порешил? А может, свой брат, варнак?