Текст книги "Хитрованы"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

* * *

Антон Палыч опубликует свою «Даму с собачкой» в «Русской мысли» через восемнадцать лет. В настоящий момент он оканчивал второй курс медицинского факультета Московского университета и пописывал свои «мелочишки» – фельетоны и юморески – под псевдонимом Антоша Чехонте. И собирал их для издания своей первой книжки рассказов. Но это вовсе не означало, что дам с собачками еще не было. Еще как были! И весьма во множестве. Особенно по вечерам.

А иногда у них даже пропадали эти самые собачки, главным образом безмозглые болонки. И особенно участились таковые пропажи в губернской Казани.

Следует отметить, что Казань особым воровством от других городов не отличалась. Покуда. Не пришло еще покамест то время. Она не кишела ворами, как Одесса или Варшава, не гремела по всей стране наличием маниаков, как, к примеру, Люблин или Тавастгус. Знаменитый раскапыватель могил и убивец пухленьких женщин по прозвищу Тарантул – Йохан Хнелльман, прославившийся уже не на всю Россию, а на всю Европу (о нем даже писали газеты Нью-Йорка и Чикаго), проживал и злодействовал именно в губернском Тавастгусе. Его последователь Пяйяннинский Потрошитель, – то бишь Элиас Сенротт, режущий всех веснушчатых девушек до двадцати восьми дет и детишек обоего пола с веснушками и без, – прозвался Пяйяннинским Потрошителем потому, что смертоубийствовал в окрестностях озера Пяйянне, а это восток все той же Тавастгусской губернии. Однако факт остается фактом: в Казани в период с одна тысяча восемьсот семьдесят седьмого года по одна тысяча восемьсот семьдесят восьмой – преимущественно у дам или их прислуги – пропало двадцать шесть комнатных собачек, что превысило среднегодовую статистику пропаж собачек по Российской империи в одиннадцать раз! Подобный факт заинтересовал даже казанского полицеймейстера барона Кнохеля, и ежели бы не его увлечение в описываемые времена мадемуазель Зи-Зи – Зиночкой Каховской, отнимавшее все его служебные силы, материальные ресурсы, время и мысли, то его высокородие непременно бы отыскал похитителя (а то и похитителей) и примерно наказал их, дабы другим было неповадно.

Трюку с болонкой Ленчика научил Митяй.

– Я сам его практиковал, – рассказывал Митя, – когда вот, – он постучал по фальшивой ноге, – деревяшки этой еще не было. А научил меня ему Голумбиевский, – протянул он уважительно. – Слышал о таком?

– Не доводилось, – помотал головой Ленчик.

– Жаль. Известной личностью был Тарас Степанович в Петербурге. Потом, после одного дела, осудили его, дали четыре года каторги. А когда он от хозяина вернулся, так в Москву перебрался, потому как в Петербурге ему проживать запретили. К «червонным валетам» позже примкнул. Об этих-то хоть слыхивал?

– А то, – гордо заявил ему в ответ Ленчик, вспомнив о своих «подметных» письмах. – Знаменитые господа! – В подробности своего первого ареста он благоразумно вникать не стал.

По первому разу совершать трюк «загнать болонку» было как-то стремно. Одно дело – собачку у дамочки спереть. Это плевое! А вот сыграть роль студента или, предположим, купеческого сынка – эта задача будет посложнее. Любой обман тотчас в глаза бросается. Кабатчики али лавошники – народ ушлый, – враз фальшивку узрят. И мало того, что навтыкают по ребрам да мордасам, так еще и легавым сдадут.

Потом ниче, пообвыкся.

Помощника себе взял, Васю Рыжего. Он хоть и приметный на вид рыжиною своею, зато в некотором возрасте, обличьем степенен и с бородой. А борода у него – так одно загляденье: на два раствора и едва ли не до пупа. Одним словом – вылитый купец! Пришлось его приодеть для дела: штаны плисовые купить, рубаху атласную, жилет и цепочку часовую из дутого золота, чтобы, значит, из жилетного кармана свисала, будто в самом кармане дорогущие швейцарские часы «Брегет». Конечно, лучше бы дамочку какую подходящую в подручные к себе определить, им веры отчего-то больше (хотя, быть может, и зря). Да где ж ее взять, дамочку-то?

Показательным, можно сказать, классическим образцом фортеля с болонкой была разводкаторговца бакалейным товаром Игната Ильича Снеткина. Лавочка его находилась на улице Проломной – торгового прошпекта длиною почти с целую версту. Магазинов на ней, рестораций, питейных заведений и кондитерских разных – уйма! Ну и публика, стало быть, соответствующая, чинная, степенная и при хороших деньгах.

Ленчик узрел даму с собачкой на той же Проломной. Дама шла не спеша, а собачка плелась возле ее ног на коротком поводке, подметая шерстяным животом мостовую. Дама, что говорится, была вся из себя, словно сошедшая со страниц модного французского журнала, и ее сопровождал кавалер ей под стать: эдакий франт с тростью, в блестящем цилиндре и лаковых полуботинках, в которые можно было бы смотреться при бритье.

Парочка вошли в галантерейный магазин. Дама препоручила собачку мужчине, который, похоже, терпеть ее не мог, и занялась разглядыванием товаров. А мужчина между тем занялся разглядыванием других дам, что сильно отвлекло его внимание от вверенной ему болонки. И когда он дождался, наконец, свою даму, противоположный конец поводка, что кавалер держал в руке, был пуст.

– А где Матильда?! – вскричала дама, увидев, что пустой конец поводка волочится по полу.

– Н-н-не знаю, – растерянно произнес кавалер, бледнея, потому как знал, что на орехи ему обеспечено. И не только на орехи…

На следующий день в бакалейную лавку на Проломной улице, что близ церкви Богоявления Господня, вошел приятного вида молодой человек в поношенном студенческом мундире. Под мышкой у него торчала болонка в богатом ошейнике и взирала на мир сквозь густую челку блестящими глазами. Она не дергала лапками, не протестовала и вообще не брыкалась, потому как была накормлена новым хозяином до такой степени, что даже шевелиться не было никакого желания.

– Здравствуйте, – произнес студент и… заплакал.

– Что с тобой? – спросил бакалейщик, недоумевая.

– Ничего-ничего, – ответил студент и стал шарить по карманам. Не найдя ничего, он бессильно прислонился к стене и уронил голову на грудь.

– Да что случилось?

Студент поднял на бакалейщика глаза, наполненные слезами, и, давясь рыданиями, произнес:

– Меня выгнали с квартиры, и мне теперь негде жить.

– Найди новую, – сказал бакалейщик с нотками участия.

– Это невозможно, – с неизбывной печалью выдохнул студент и шмыгнул носом.

– Почему?

– У меня нет денег. Отец пришлет мне их только через две недели. А где… – студент убито посмотрел на бакалейщика, – где я буду жить эти две недели? У меня в Казани ни родственников, ни знакомых.

– Да, дела-а, – протянул лавочник, выражая тем самым сочувствие студенту.

Ну а что еще он мог сделать? Пустить его к себе? Так у него самого семеро по лавкам. Да еще Клавдея… Она такое ему задаст, ежели он хоть на одну ночь приведет постороннего человека, что небо с овчинку покажется.

Взгляд студента вдруг упал на болонку.

– Дяденька, – вдруг почти взмолился он со слезой в голосе, – купите собачку. Хорошая собачка…

– Да на кой она мне? – оторопел бакалейщик.

– Она очень умная и чистоплотная. Купите, дяденька! – продолжал ныть студент. – У вас дети есть?

– Ну, есть.

– Купите собачку своим детишкам! – почти взмолился студент. – Вот обрадуются маленькие. Я за нее много и не попрошу, всего-то полтораста рублей.

– Скока? – мало не лишился дара речи бакалейщик.

– Полтораста, – ответил студент. – Но она стоит много больше. Редкая, знаете ли, порода. Ценная очень.

– Ты мне тут не заливай, – отрезал бакалейщик. – Сказал не куплю, значит, не куплю. Она мне задаром не нужна!

– А за сто двадцать пять? – попытал счастья студент.

– Ступай себе, юноша…

– А за сотню? Это половина ее цены! – плаксиво добавил студент.

– Нет, – отрезал бакалейщик. – Не надобно мне ваших собачек.

«Своих дома имею, – хотел было добавить в сердцах бакалейщик. – И не одну. А самая главная из них в юбке ходит. Настоящая овчарка! Одно лишь знает, что лаять да цапаться…»

– Тогда возьмите ее в залог, – не отставал студент. – Вы мне даете пять рублей, а я вам в залог оставляю эту собачку. И она останется у вас, пока я не верну вам деньги. Идет? А деньги я вам верну ровно через две недели. А может, и раньше. Достану где-нибудь и верну. Вы согласны? Собачка эта и правда очень дорогая, – студент вдруг стал очень серьезным и крайне печальным. – Более двухсот рублей стоит. Или около того. А деньги… Так я их вам скоро верну. А если вы сомневаетесь во мне – ну, что я верну деньги, так имеете полное право оставить собачку себе. Или продать. За полторы сотни ее у вас с руками оторвут, вот увидите!

– Расска-азывай, – недоверчиво протянул лавочник, однако на болонку посмотрел оценивающе.

– Да нет, это сущая правда! – Студент, почуяв, видно, что бакалейщик начинает понемногу сдавать позиции, усилил напор. – У кого угодно можете спросить. Это очень редкая порода собачек: болонка королевская. Ну, потому что раньше только у королей такие собачки были. И еще королев. В нашем городе еще одна такая только имеется. У графини Полторацкой.

– Правда, что ли? – спросил почти сломленный бакалейщик. Кто бы мог подумать, что этот лающий клубок шерсти может столько стоить.

– Да вы посмотрите мне в глаза! – воскликнул студент и выпучил на лавочника свои «честные», но главным образом пронзительно-голубые зенки. – Или на ошейник гляньте. Да на ней только ошейник, верно, рубля три стоит, ежели не более. Маменька у меня не бедная была…

– Вот я тебе трешницу-то и дам, – и правда глянув на ошейник болонки и удостоверившись, что он действительно не дешев, произнес лавочник. – Все равно в собачьих породах я не разбираюсь.

Бакалейщик выдвинул изнутри ящичек прилавка и достал деньги:

– На!

– А синенькую вы никак мне не можете пожаловать? – на всякий случай спросил студент, по которому было видно, что он, в общем, доволен совершившейся сделкой. – Ведь эта собачка после маменькиной кончины мне как память.

– Нет, – отрезал лавочник. – И не проси. Бери вот трешницу, а то и этого не получишь.

Студент быстро принял из рук бакалейщика трехрублевую купюру и благодарно сказал:

– Спаси вас бог, добрый человек.

– Ладно. Ступай себе.

– А можно, я Матильдочку навещать буду?

– Кого?

– Ну, Матильдочку. – Студент кивнул на болонку. – Собачку так маменька прозвала.

– Мо-ожно, – не очень охотно протянул бакалейщик.

– Вот спасибочки! – улыбнулся студент. – Так я тогда завтра утречком и приду…

Он благодарно кивнул бакалейщику и вышел из лавки. В его пронзительно-голубых глазах весело прыгали крохотные бесенята.

* * *

Делать добрые дела, господа хорошие, оказывается, весьма приятственно. И для здоровья очень пользительно.

В течение всего последующего дня бакалейщик Игнат Ильич Снеткин пребывал в благостном расположении духа, несомненно, навеянного отданием трешницы нуждающемуся студенту. Да и то сказать: люди ведь есть, по большей части человеки, а стало быть, должны по-человечески помогать друг другу в трудную минуту. А иначе как же? Сгинем все ко псам собачьим. Забегая вперед, следует сказать, что и дома, Снеткина не покинуло доброе расположение духа, сказавшееся на его последующих благочестивых деяниях.

Он не стал по своему обыкновению орать на глупых дочек и придираться к холодному ужину, что выставила ему его Клавдея, а ночью неожиданно для себя самого и на радость супруге совершил с ней весьма продолжительный и качественный акт соития, коего не наблюдалось на протяжении как минимум месяцев шести. Потом Игнат Ильич счастливо заснул, а его супружница Клавдея еще долго лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к своему нутру, пребывающему в теплой и сладкой истоме.

Что касается пса, то бишь собачки, то весь день она просидела смирно, глядя на нового хозяина блестящими из-под челки глазами. Лишь единожды тявкнула на посетителя в поддевке и кирзовых сапогах, и то лишь потому, что тот был крепко выпивши и распространял вокруг себя такое амбре, что хоть святых выноси. А так болонка никакой заботы Игнату Ильичу не доставляла, и тот вскоре смирился с тем, что у него появилась такая живность. Несколько раз он бросал недоверчивые взгляды на собачку – неужто такая, по сути, страхолюдина может стоить полторы сотни рублев? Да быть таково не может. Враки!

Оказалось, может.

Ближе к вечеру в лавку Игната Ильича вошел купчина едва ли не под сажень ростом с большой окладистой бородой на два раствора и атласной рубахе под дорогим жилетом. Судя по всему, посетитель был из гильдейного купечества, и Снеткин уже начал раздумывать о том, а не вознамерен ли купчина приобрести у него товар оптом? Такое нередко случалось.

Купец открыл было рот, чтобы что-то сказать, и тут его взгляд упал на болонку. Какое-то время он завороженно молчал, а потом произнес:

– Мать честная…

– Что вы сказали? – услужливо спросил Снеткин.

– Откуда она у вас? – не удосужился ответом купец.

– Кто? – не понял Игнат Ильич.

– Королевская болонка, спрашиваю, откуда? – рявкнул купец.

– В залог оставили…

Купец остолбенел и выпучил на лавочника глаза:

– В залог?

– Именно в залог-с, – ответил Снеткин.

– Королевскую болонку – в залог?! – почти вскричал купец.

– Ну… да, – не нашелся более ничего сказать Игнат Ильич.

– Да ты знаешь, сколько такая псина стоит? – перейдя на «ты», спросил Снеткина купец.

– Знаю, – самоуверенно ответил бакалейщик.

– И сколько же?

– Двести рублев, – ответил Игнат Ильич.

– Не-е, – протянул купец. – Это простаякоролевская болонка стоит двести рублей. – Он пристально посмотрел на собачку и даже почмокал губами. – А эта собачка не просто королевская болонка. Она, – купец сделал паузу, чтобы его слова прозвучали с особой значимостью, – мальтийская королевская болонка!

– И что это значит? – посмотрел на купца Снеткин.

– А это значит, что она стоит не двести, а триста рублей! – торжественно промолвил купец, не сводя взгляда с собачки.

Игнат Ильич тоже посмотрел на нее, причем весьма уважительно. Какое-то время они оба не отрывали взгляда от болонки. А потом купец произнес:

– Слушай, продай мне эту собаку!

– Она не моя, – опешил Игнат Ильич.

– А чья?

– Одного студента. Он днями был. Просил меня ее купить, а потом…

– Вот! – обрадовался купец. – Значит, она ему не нужна, раз хотел ее продать…

– Он очень нуждался в деньгах, – ответил Снеткин. – Я помог ему, и он оставил собачку мне в залог.

– Ну, продай мне ее, – начал упрашивать Игната Ильича купец. – Я такую вот собачку полгода уже ищу. Понимаешь, – купец доверительно посмотрел на Снеткина, – жена моя такую хочет. Ну, чтобы была королевской породы. И именно мальтийской. Втемяшилось, понимаешь, ей в башку, что она хочет болонку. И чтоб не хуже, чем у графини Полторацкой. Видела она, понимаешь, у графини такую собачку. Ну и тоже захотелось. Говорит, чем я хуже этой графини?

– Не могу, почтеннейший!

Купец почти вплотную приблизил свою физиономию к лицу Снеткина:

– А и правда, чем мы, торговые люди, хуже графьев? Да ничем! И денежек у нас поболее, чем у них будет. И в хоромах живем, что их дворцы. Так почему и не позволить себе такую вот собачку? В общем, всю плешь мне выела: найди, дескать, и купи. Бабы, сам знаешь, такой народ, – на лицо купца нашла легкая тень, – что ежели что в голову придет – колом потом не выбьешь. Ну не на Мальту же мне за ней ехать!

– Ну и сколько вы, к примеру, можете за такую собачку предложить? – нерешительно спросил Снеткин.

– Сколько она и стоит – триста рублей, – быстро ответил купец.

В голове у Игната Ильича быстро произошел математический расчет: ежели он купит у студента собачку за сто рублей, а продаст купцу за триста, так это цельных двести рублей сверху! И главное, абсолютно без всяческих затрат и усилий!

Когда студент обещался зайти проведать собачку? Завтра поутру? Вот тогда он ее у него и купит…

– Хорошо, – ответил купцу Игнат Ильич. – Приходите завтра, ближе к обеду. Продам я вам эту собачку.

– Правда? – обрадовался купец.

– Да, правда, – ответил Снеткин. – Приходите завтра с деньгами, и Матильда – ваша!

– Как славно! – обрадованно воскликнул купец. – Пойду, супруге своей это расскажу. Вот уж она утешится!

Купец, заверив Игната Ильича, что завтра он непременно будет ровно в час пополудни, откланялся и ушел, а Снеткин, весело глянув на болонку и даже, кажется, подмигнув ей, стал закрывать лавку. Все хорошее, что должно было случиться сегодня, уже случилось…

Ждать больше было нечего.

* * *

Студент, как и обещался, пришел утречком, где-то через час после того, как Снеткин открыл лавку.

– Ну, как тут моя Матильдочка поживает? – спросил он, поздоровавшись с Игнатом Ильичом.

– Все хорошо, – принудил себя улыбнуться бакалейщик. – Собачка оказалась спокойной и без проблем. Даже не тявкает.

– А я что говорил, – Ленчик, вполне уже вжившийся в роль студента, похоже, искренне обрадовался. – Королевская собачка!

– Да, королевская, – раздумчиво согласился Игнат Ильич. – Пожалуй, я готов ее у вас купить.

– Купить? – Ленчик округлил глаза, и они из пронзительно-голубых сделались небесно-голубыми и бездонными.

– Да, купить, – подтвердил лавочник. – Ведь вы же предлагали мне не далее как вчера купить ее за сто рублей.

– Да, – замялся Ленчик-студент, – предлагал, но…

– Что «но»? – насторожился бакалейщик.

– Вы же мне дали три рубля, и их мне, надеюсь, хватит, чтобы продержаться эти две недели, покуда мне не пришлют денег. А потом, – Ленчик немного виновато посмотрел на Снеткина, – я отдам вам деньги, а вы мне вернете Матильду.

– А если вам не пришлют денег? – спросил Игнат Ильич.

– Пришлют, – заверил его Ленчик.

– Ну а если? – продолжал тянуть на себя одеяло Снеткин.

– Тогда я останусь на бобах, – резюмировал предполагаемую ситуацию Ленчик-студент.

– Во-от, – удовлетворенно протянул Игнат Ильич. – Вы прождете две недели понапрасну, а мне эти две недели придется кормить Матильду…

– Я отдам вам вместо трех рублей пять, – твердо заверил его Ленчик.

– Конечно, отдадите, куда вы денетесь, – ухмыльнулся Снеткин. – Но это в том случае, ежели вам все же пришлют денег. А если не пришлют?

– Пришлю-у-ут, – не очень уверенно протянул Ленчик. – А зачем вам собака-то? Вы ведь ее даром брать не хотели?

– Привык я к ней как-то, – нисколько не смутившись, отвечал бакалейщик.

– Ну, если так… В руки она попала хорошие. Не знаю, как у меня там дальше сложится. Сколько же вы предлагаете за Матильду?

– Сто рублей, – быстро ответил Игнат Ильич. – И это не я предлагаю, а вы мне предлагали. Вчера. Помните?

– Вчера я был в совершенно отчаянном положении, – парировал Ленчик. – А сегодня…

– А сегодня у вас менее отчаянное положение, так?

– Совершенно верно, – согласился студент.

– И это благодаря мне, – ткнул себя кулаком в грудь Игнат Ильич. – Разве не так?

– Да, – после недолгого молчания согласился Ленчик. – Вы правы… Сто пятьдесят.

– Сто десять, и вы не возвращаете мне долг, – кинул встречное предложение Снеткин.

– Но Матильда стоит как минимум двести рублей, – не собирался просто так сдаваться студент.

– Не знаю, не уверен, – не согласился с ним бакалейщик.

– Моя матушка… – Ленчик сделал кислое лицо. – Она так любила Матильдочку… Сто сорок.

– Сто пятнадцать, – заявил в ответ Игнат Ильич.

– Хорошо, – Ленчик вздохнул и, как бы превозмогая себя, произнес: – Сто тридцать.

– Ладно. – Снеткин вздохнул и протянул руку студенту: – Сто двадцать. И вы не возвращаете долг.

Ленчик протянутую руку бакалейщика пожал, что означало полное принятие его условий. Игнат Ильич отсчитал мошеннику сто двадцать рублей, после чего тот, учтиво поблагодарив Снеткина, пошел к выходу.

– А вы не хотели бы попрощаться с Матильдой? – спросил Игнат Ильич студента уже в спину.

– Нет, – полуобернувшись, ответил Ленчик. И добавил убито: – Боюсь, я могу не выдержать этого расставания.

Махнув рукой, он шмыгнул носом и быстро вышел из лавки. А Игнат Ильич, потирая от предвкушения навара руки, стал дожидаться рыжего купца. Он дождался часа пополудни, но купец не шел. В два часа Снеткин стал волноваться. В три он уже не находил себе места. А к концу дня извелся вовсе.

Рыжий купец так и не пришел в тот день за собачкой. Как и во все последующие дни. А Матильдочка… Она так и стала проживать в семье Снеткина как его приобретение или каприз, и только он один знал, что каприз случая обошелся ему в сто двадцать три рубля, когда красная цена ему была от силы пятнадцать целковых.

Глава 9 Гривенник, или В духе «Червонных валетов»

В начале июня одна тысяча восемьсот восьмидесятого года от Рождества Христова, в точности на третий день после Троициной недели, в трактир на углу Гостинодворской и Большой Проломной зашли двое босяков в грязных робах. По всему было видно, что здесь они впервые. Неуверенно потоптавшись возле стойки, они прошли в заднюю половину трактира, что была поплоше, и спросили себе щей, гречневой каши и пару чая. Отобедав, долго шептались промеж себя, а затем, рассчитавшись с половым, подошли к стойке.

– Чего еще желаете? – лениво спросил трактирщик, от лоснящейся рожи которого можно было надраить сапоги.

– Мы, это, – неуверенно начал первый, что был почище и помоложе, – из деревни на заработки, значица, сюды-то подались. Авось сладится.

– Ну да, – поддакнул второй, рыжий и постарше, в драных портах и видавшем виды картузе, белесом от цементной пыли. – Из деревни Елдыриной, что, значит, по-над речкой Малой Елдыркой спокон веку стоит. А чай, слыхали?

– Нет, не слышал, – мотнул головой трактирщик. – Чего надо-то?

– Дыкть, мы те и сказываем, что прибыли сюды на заработки из деревни Елдыриной, что, значит, по-над речкой…

– …Малой Елдыркой спокон веку стоит, – раздраженно закончил за рыжего мужика трактирщик. – Дальше-то што?

Мужики переглянулись, как бы поражаясь непонятливости трактирщика. Уж на что они де серы, а этот красномордый, вообще, видно, по пояс сверху деревянный.

– А значит это, мил-человек, что в городу мы в первый раз, – произнес менторским заговорщицким тоном тот, что почище и помоложе, – и ничегошеньки тута не знаем и не ведаем, какие здеся порядки в заводе.

– Да, господин хороший, мы ведь дальше волостного села Прелая Пустошь и не бывавши ни в жисть, – добавил дранопорточный.

– Ну, так что с того? – взорвался трактирщик, быстро багровея до свекольного цвета. – Что вы мне голову тут своими дурацкими россказнями морочите? Елдырка… Прелая Пустошь… Мне-то, вашу мать, какое дело до этих ваших Елдырок?!

– Да мы токмо, мил-человек, совету хотели у тя спросить, как у человека сведущего, – испуганно проблеял тот, что был почище и помоложе. И кивнул рыжему товарищу, будто разрешал что-то. И тот извлек из глубокого кармана драных портов, кончавшегося где-то около колен, несколько заляпанных цементом кружочков и положил их на стойку:

– Это ведь деньги?

Трактирщик недоверчиво глянул на кружочки, затем взял один в руки. Из-под толстого слоя цемента, как из-за грозовой тучи солнце, выглядывал краешек золотого полуимпериала старой чеканки.

Трактирщик невольно сглотнул.

– Да, это деньги, – пораженно пробормотал он и, спохватившись, добавил: – Только уже не в ходу. Откуда они у вас?

Мужики переглянулись.

– Дыкть, мы тебе и толку-уем, – протянул тот, что был почище и помоложе, и посмотрел на трактирщика лучисто-голубым взглядом, – что подались мы сюды на заработки, подрядились дом един ломать, посколь на его месте какой-то купчина новые хоромы наладился строить. А тут разбирали одну стену – из нее кругляки енти и посыпались.

– И что, много их? – как бы мимоходом спросил трактирщик.

– Шестьсот тридцать четыре штуки, – ответил молодой.

– Сколь? – быстро сморгнул трактирщик.

– Шестьсот тридцать четыре, – повторил голубоглазый. – А по весу – более двух пудов будет.

– И что, они вот так там и лежат? – снова сморгнул трактирщик, стараясь справиться со все более нарастающим волнением. И везет же этим стоеросовым дубинам!

Молодой и постарше переглянулись между собой, как бы говоря друг другу, до чего же тупоголовый попался им собеседник-трактирщик. Тот, что был почище и голубоглаз, усмехнулся и стал говорить трактирщику тоном, каким обычно взрослые разговаривают с малым дитем:

– Ну, подумай сам, господин хороший. Если они будут просто лежать, так ведь махом сопрут. Народ-то здеся – ух, какой ушлый! Не то что у нас, в Елдыриной. А ежели это клад самый что ни на есть? Вот, значит, это, мы подумали, да и схоронили в надежном месте. Два мешка ентих кругляков набралось. Едва доперли! Чуть руки не отвалились.

– Так вот ты нам и подскажи, мил-человек, – продолжил второй, что постарше, – что нам с ентим кладом делать и к кому надлежит обратиться. Слыхали мы, что за клады тем, кто их, значица, нашел, по закону вознаграждения полагаются. Да боимся. А ну как обманут? Народец-то здеся – шапку на голове надоть придерживать, иначе сопрут. Я думаю, чай, в участок надобно иттить, а вот Егорша сумлевается.

И старший с укоризной посмотрел на молодого.

– Правильно делает твой Егорша! – взволнованно промолвил трактирщик и, взяв штоф, суетливо налил три стопки водки. – В участке-то вас скорее всего облапошат.

– Так что же нам делать-то? – смиренно спросили мужики, пропитываясь все большим доверием.

– Вы пейте, господа, притомились небось.

– Оно конечно-то…

Махнув водки и душевно поблагодарив за угощение, голубоглазый продолжал:

– В городу-то мы впервой, на заработки, стало быть, приехали из деревни Елдыриной. Порядков городских, какие тута у вас в заводе, не знаем; кому ж довериться?

– Мне, – судорожно выдохнул трактирщик.

Мужики снова переглянулись.

– Никак купить нас хошь, мил-человек? – спросил, заволновавшись, дранопорточный. – За простаков нас держишь? Думаешь, коль мы из деревни, то нас можно и того…

– Ты, это, погодь, – оборвал товарища Егорша. – Пусть господин хороший доскажет.

– Я, – трактирщик шумно сглотнул. – Я могу купить все, – оглядевшись по сторонам, снизил он голос. – Без обману, все честь по чести. И никуда вам боле ходить не надо, все одно вас, деревенских, облапошат. Как пить дать! А я за ваши кругляки цену хорошую дам.

– А сколь дашь? – хитро прищурился Егорша. – Ты не думай, мы не пни тебе какие-нибудь безмозглые, мы цену эдаким вот вещам зна-аем, чего же их тогда в стену-то будут прятать…

– Восемь гривен за штуку дам, – не моргнув глазом, назвал цену полуимпериалам трактирщик, хотя стоили они, самое малое, двадцать рублей ассигнациями. И сделал серьезное лицо.

– Сколь? – разочарованно протянул Егорша.

– Восемь гривен, – нимало не смущаясь, повторил трактирщик. – Ну, так и быть, восемь с полтиной. Согласны?

Рыжий мужик выпучил глаза и, поражаясь, видно, собственной смелости, выпалил:

– Два рубли.

Трактирщик засмеялся. Мужики явно были непроходимы и тупы и настоящей цены монетам, конечно, не знали.

– Рупь, – коротко бросил он, торгуясь.

Сошлись на рубле с пятиалтынными, ударили по рукам, весьма довольные друг другом.

– Значит, вечером жду, – сказал, прощаясь, трактирщик, и когда мужики ушли, налил себе в чайный стакан очищенной горькой и выпил единым залпом. Удача, что случается в этой жизни весьма редко, сама шла в руки.

* * *

Они пришли в восьмом часу пополудни, грязные, запорошенные цементной пылью, будто мельники в муке. И принесли один мешок весом пуда в полтора. В нем лежали такого же размера цементные кружочки, в каких были замурованы полуимпериалы, что они показывали трактирщику днем.

– А где остальное? – спросил трактирщик, пошарив рукой в мешке и убедившись, что, кроме цементных кругляков, там ничего нет.

– А где наши деньги? – в тон трактирщику спросил Егорша, опасливо озираясь, ибо посетителей было много и половые сновали мимо них весьма часто.

Трактирщик молча похлопал себя по нагрудному карману.

– Покажь, – недоверчиво промолвил Егорша.

– Ладно, заходь, – усмехнулся красномордый держатель трактира и откинул стойку.

Камора, куда привел их трактирщик, была небольшой: клеенчатая кушетка с мятой подушкой, крохотное оконце у самого потолка, домашний стол с несколькими стульями и большой кованый сундук под амбарным замком в углу занимали все ее пространство.

– Присаживайтесь покуда.

Красномордый достал деньги и, изредка поглядывая на деревенских простофиль, примостившихся рядком на краю кушетки и не сводивших взгляда с пачки ассигнаций, пересчитал их.

– Вот, семьсот двадцать девять рубликов и гривенничек, – припечатал монетку пальцем к купюрам трактирщик. – Несите остальное.

– А это куды ж, нешто обратно тащить? – указав на мешок с кругляками, спросил дранопорточный. – Боязно с кладом за спиной по городу шастать. Заарестуют еще.

– Зачем же обратно-то? – удивился трактирщик. – Пусть здесь стоит. Никто не тронет.

– Э-э нет, – сощурился Егорша, и его взгляд из пронзительно-голубого сделался острым. – Почем нам знать, что ты его не присвоишь? Мы вот что сделаем… – он достал из кармана платок. – Давай деньги.

Трактирщик, помявшись, отдал. Егорша завернул деньги в платок и положил их в мешок. Мешок крепко перевязал бечевой.

– Вот, – сказал он. – Давайте покладем мешок в сундук, закроем его, а ключ ты отдашь нам. Идет?

– Идет, – хохоча в душе над наивностью крестьян, ответил трактирщик. – Несите второй мешок.

Крестьяне ушли. Сгорая от нетерпения, трактирщик ждал час, два, всю ночь. Утром следующего дня он вторым ключом отпер замок и достал мешок. Схватив горсть цементных кругляков, разбил один, другой, но никаких полуимпериалов внутри, конечно, не оказалось. Дрожащими руками он развернул платок. На стопке газетных обрезков лежал, нахально светясь, один-разъединственный серебряный гривенник…

* * *

Аферу с «кладом» золотых полуимпериалов придумал Ленчик. Ему давно уже хотелось «работать» по-крупному, самому разрабатывая и осуществляя планы афер.

Вася Рыжий стал его постоянным партнером-подельником и играл, несмотря на то, что был едва ли не в два раза старше Ленчика, вторую скрипку.

Время от времени Ленчик работал в паре с Митей. Иногда его даже специальным нарочным мальчишкой вызывали из дома, когда в «Гробах» появлялся новый «клиэнт», который был при деньгах. Тогда Ленчик приходил, обыгрывал Митю несколько раз, после чего «клиэнт» начинал интересоваться, как это Ленчику удается выигрывать у одноногого, когда все подряд ему проигрывают.

– Я знаю систему, – бесхитростно отвечал Ленчик.

– Какую? – интересовался клиент.

– Систему Йодля, – отвечал Ленчик, но вдаваться в подробности отказывался.

– Расскажи!

– Это секрет, – говорил он слишком любопытному посетителю «Гробов». – Я скажу тебе, ты скажешь еще кому-нибудь, и все начнут выигрывать. А это мне не с руки.

«Клиэнт» клялся и божился, что никому и никогда не откроет секрет успеха Ленчика, но парень стоял на своем и не говорил, в чем же заключается принцип системы академика Йодля.