Текст книги "Кандалы для лиходея"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Но у меня дело до господина графа, – решительным тоном произнесла Марфа.

Девица снова окинула взглядом Марфу, и в ее глазах появилась ехидная усмешка:

– Да какое дело у тебя может быть к нашему графу, деревня? Небось денег пришла просить, как и все прочие. Ну, так граф по средам не подает. Ступай, откуда пришла!

Девица попыталась было закрыть дверь, но не тут-то было: Марфа так дернула на себя дверь, что девица вылетела на крыльцо.

– Филимоныч! – испуганно закричала она внутрь дома.

Марфа оттолкнула девицу и вошла в прихожую. Навстречу ей почти бегом спускался по мраморной лестнице со второго этажа старик, зыркая из-под кустистых бровей тревожным взглядом:

– Что? Что тут такое?!

– Вот… она… – девица указала пальцем на Марфу, – насильно ворвалась… я не пускала… зовите полицию…

– Мне к господину графу надобно! – встала перед Филимонычем Марфа. – У меня к нему важное дело!

– Какое у нее дело может быть к его сиятельству? – вцепилась в рукав Марфы девица. – Побирушка, сразу же видно…

– Кто побирушка? – едва не задохнулась Марфа, и глаза ее недобро блеснули. – Это я-то побирушка?!

Она вырвала свой рукав из цепких пальцев кофешенки и стала грозно надвигаться на девицу. Если бы не успел вмешаться Филимоныч, Марфа вцепилась бы в нее непременно. Старик встал между ними и, строго глядя в глаза Марфы, спросил:

– Какое у тебя дело к его сиятельству?

– Это я скажу только ему, – выдержала пытливый и строгий взгляд Филимоныча Марфа.

– Я камердинер его сиятельства графа Виельгорского и должен знать все, что касается моего барина, – безапелляционно заявил старик не без гордых ноток в голосе. – Иначе я просто выпровожу тебя вон или сдам полиции.

Марфа шумно выдохнула и, глядя в глаза старика, произнесла:

– Я приехала из села Павловское. Сама приехала, никто меня не просил. На дорогу потратилась, между прочим. И не для того, чтобы вы гнали меня взашей. А-а, воля ваша, – Марфа для убедительности махнула рукой и сделала вид, что собирается уйти. – Не хотите, как хотите. Обратно к себе поеду. И господин граф никогда не узнает, что случилось вечером шестого мая, когда его главноуправляющий господин Попов приезжал в наше село, а потом бесследно пропал…

Она повернулась к двери и сделала шаг.

– Стоять! – неожиданно громко и резко для своего возраста гаркнул Филимоныч. – Ты из Павловского?

– Из Павловского, – подтвердила Марфа, не оборачиваясь. – Не хотите – как хотите, – повторила она и ступила в дверной проем.

– Я сказал – стоять! – не менее громко и зычно повторил Филимоныч.

– Ну, стою, – обернулась к камердинеру Марфа. – И что с того?

– Закрой двери, – сказал девице камердинер.

Та исполнила приказание.

– Теперь ступай, приготовь барину кофею, – продолжал громко командовать Филимоныч (а он это дело любил). – Господин граф вскорости проснутся – тотчас подашь ему.

– Да зна-аю, – кивнула девица и, глянув искоса и остро на Марфу, удалилась.

Филимоныч тоже покосился на Марфу и нехотя произнес:

– Проходи покуда.

Он провел ее в какую-то темноватую камору, где были обшарпанный стол, пара стульев, продавленный диван и картина на стене с изображением лесного пруда в окружении корабельных сосен, по бережку какового тянулась извилистая, зарастающая травой тропинка.

– Как звать-то тебя? – задал вопрос старый камердинер.

– Марфа.

– Чаю хочешь? – неожиданно предложил Филимоныч.

– Хочу, – осторожно ответила женщина, опасаясь какого-нибудь подвоха. Но никакого подвоха не было. Меньше чем через четверть часа она уже пила душистый чай с вишневым вареньем и закусывала знаменитыми московскими баранками с маком. Напряжение спало, и она уже не косилась недоверчиво на строгого камердинера и даже охотно отвечала на его вопросы. Она все рассказала ему: как возвращалась с огородов, как зашла по дороге в барскую кухню испить водицы и как услышала ссору главноуправляющего Попова с их управляющим Козицким. А потом она услышала крик. И еще один. Кажется, это кричал не Козицкий.

– Выходит, кричал Попов? – спросил камердинер, внимательно слушавший ее рассказ.

– Я не знаю, – просто ответила Марфа.

– Но их было двое в комнате?

– Я слышала только два голоса, – немного подумав, ответила Марфа.

Филимоныч пробурчал что-то себе под нос, чего Марфа так и не разобрала, а потом, велев ждать, вышел.

«И что эти бабы за народ, – уже не бурчал, а думал про себя старый камердинер. – Никогда ничего путного от этих куриц не добьешься…»

Не было его с полчаса. Кажется, дважды хлопали входные двери: похоже, камердинер покидал дом, а затем вернулся.

Потом он зашел в камору:

– Пошли, – произнес он. – Тебя господа ждут.

Марфа кивнула и послушно пошла вслед за стариком.

Они поднялись на второй этаж и остановились перед высокими дверьми, за которыми слышался приглушенный говор.

– Позвольте, ваше сиятельство? – приоткрыл двери камердинер и, не дожидаясь разрешения, вошел: – Вот, господа, извольте: Марфа. Крестьянка из села Павловское. Хочет что-то сообщить по интересующему вас делу. – Затем обернулся к Марфе и сказал: – Заходи.

Женщина вошла и увидела двух мужчин, сидящих в креслах. Один имел вид благодушного барина, который, по-видимому, и был графом Виельгорским. Второй господин имел строгий вид, был темен лицом, и его пышные черные усы были закручены колечками кверху.

– Присаживайтесь, – указал жестом на свободное кресло благодушного вида барин. – Ты свободен.

Это относилось к камердинеру Филимонычу. Тот только чуть поклонился и прикрыл двери.

«Ишь, секреты у них, – подумал старый камердинер, и в его глазах промелькнули хитрые искорки. – Эти секреты, господа хорошие, я знаю уже много раньше вашего»…

Какое-то время оба мужчины разглядывали Марфу, очевидно, составляя о ней мнение.

«Ну, что, крестьянка как крестьянка», – решил про себя граф Виельгорский. Таких по селам и деревням – сотни тысяч. Второй же мужчина, а это был обер-полицмейстер Власовский, за которым весьма предусмотрительно сходил камердинер графа Филимоныч, составил совершенно иное мнение о Марфе, сидевшей чуть сбоку от него. «Женщина около тридцати лет. Баба весьма решительная, с характером: приехать из села в Москву, одной, найти, где проживает граф, и прийти к нему в дом, – на это решится не всякая. И не у всякой такое получится. Явно рассчитывает на вознаграждение от графа. Наверняка что-то знает о пребывании в имении Павловское Попова, но вот почему она вознамерилась рассказать об этом только сейчас?»

– Марфа… простите, как вас по батюшке? – первым нарушил молчание граф Виельгорский.

– Кондратьевна, – ответила Марфа, слегка зардевшись.

– Очень приятно, – слегка приподнялся в своем кресле (все ж таки женщина) граф. – Марфа Кондратьевна, расскажите нам с господином обер-полицмейстером, какие обстоятельства привели вас ко мне и что вы желаете мне сообщить.

Марфа уняла холодок, пробежавший при словах «господином обер-полицмейстером», и посмотрела в его сторону. Власовский, приготовившийся слушать, смотрел на нее не мигая.

Женщина перевела взгляд на добродушное лицо графа и уверенно проговорила:

– Я слышала, как они ругались.

– Кто – они? – мягко спросил граф.

– Господин Попов с нашим управляющим господином Козицким, – твердо ответила Марфа.

– Вы настолько хорошо знаете господина Попова, что можете отличить его голос? – задал вопрос обер-полицмейстер.

– Хорошо господина Попова я не знаю, – ответила Марфа, переведя взор на Власовского. – Но я не единожды слыхала, как он говорит, ведь он не впервой в наше село приезжал.

– Хорошо, давайте с самого начала, – предложил обер-полицмейстер.

Марфа кивнула и начала:

– Шестого мая я работала на ближних огородах. Это недалеко от барского дома. Было жарко, после середины дня солнце стало сильно печь, и мне захотелось пить…

– В котором часу вам захотелось пить? – перебил ее Власовский.

– Это было уже за полдень, – ответила Марфа. – Верно, часу в третьем…

– Хорошо, продолжайте, – сказал Александр Александрович.

– Я решила сходить в барский дом, на кухню…

– Ближе никак нельзя было напиться? – снова перебил Марфу обер-полицмейстер.

– Нет, – ответила Марфа. – Мы всегда в барский дом ходим, когда на ближних огородах работаем. Заходим на кухню, их кухарка выносит нам воды в ковше. На этот раз на кухне никого не было, я знала, где стоит вода, пошла к бочке и услышала громкий разговор.

– Где он происходил? – спросил Власовский.

– Я не знаю, внутри дома я никогда не была, только на кухне… – смутившись, ответила Марфа.

Обер-полицмейстер вопросительно посмотрел на Виктора Модестовича.

– Скорее всего, разговор сей происходил в малой гостиной, – пояснил граф Виельгорский, поняв взгляд Сан Саныча. – С кухни вполне можно слышать, что творится в малой гостиной, тем более если разговор происходил на повышенных тонах. – Граф обернулся к Марфе: – Вы говорите, они ругались?

– Да, – коротко ответила Марфа.

– А о чем был разговор? – спросил Власовский.

– Я не знаю, – ответила Марфа.

– А слова? Какие они говорили друг другу слова? – снова задал вопрос обер-полицмейстер.

– Слова трудно было разобрать, – ответила Марфа. – Они же оба почти кричали…

– Кто больше кричал, Попов или Козицкий?

– Попов, – после недолгого раздумья ответила Марфа.

– Неужели вы совершенно ничего не разобрали из их разговора? – посмотрел на женщину немигающим взором обер-полицмейстер.

Марфа отрицательно качнула головой.

– И все же постарайтесь вспомнить хоть несколько слов, – продолжал настаивать Власовский.

– Я же воды попить зашла, а не подслушивать, – не очень уверенно сказала Марфа.

– Хорошо, – откинулся на спинку кресла обер-полицмейстер. – Тогда давайте вспоминать вместе, шаг за шагом… Итак, вы вошли на кухню. Никого не было. Из малой гостиной доносился разговор. Громкий разговор, даже ругань. Там происходила ссора, так?

– Так, – подтвердила Марфа.

– Стало быть, ссорились главноуправляющий Попов и ваш управляющий имением Козицкий. Третьего голоса слышно не было, – раздумчиво произнес обер-полицмейстер.

– Не было, – подтвердила Марфа.

– Так, понятно. Что вы делали дальше?

– Я прошла к бочке с водой. Она стояла рядом с ледником… – она замолчала, ожидая от обер-полицмейстера нового вопроса.

– Дальше? – поторопил Марфу Александр Александрович. Было важно, чтобы она безостановочно, шаг за шагом, секунда за секундой детально вспоминала, что она делала тогда на кухне. Когда так, последовательно и по порядку, вспоминаются события, память иногда выдает такое, чего никогда не вспомнишь, восстанавливая в голове события отрывочно или частично…

– Я нашла ковш и зачерпнула воды.

– Что в это время вы слышали?

– Я слышала, – Марфа напряглась, вспоминая события того дня. – А ведь верно!

– Что – верно? – быстро спросил Виельгорский. – Вы различили какие-то слова?

– Да, – кивнула ему Марфа.

– Какие слова? – быстро спросил Власовский.

– Одно слово, – ответила Марфа.

– Какое? – спросил Виктор Модестович.

– Вор, – ответила Марфа и посмотрела на графа. – Я отчетливо слышала слово «вор».

– Ну вот, а говорите, что не разобрали ни слова, – улыбнулся граф. – А потом и Виельгорский, и обер-полицмейстер Власовский почти одновременно задали один и тот же вопрос:

– А кто произнес это слово?

– Господин Попов, – ответила Марфа.

– Вы уверены? – посмотрел на женщину обер-полицмейстер.

– Да, – ответила Марфа.

Власовский и граф переглянулись:

– Понятно теперь, почему Попов задержался в Павловском, – сказал печально Виктор Модестович. – Он нашел в финансовых документах подлог, решил объясниться с Козицким, а потом назвал его вором…

– А на следующий день пропал, – закончил за графа обер-полицмейстер. Затем Власовский снова посмотрел на Марфу: – Рассказывайте, что вы делали дальше?

– Я зачерпнула воды и стала пить, – Марфа снова окунулась в события, случившиеся шестого мая, словно они происходили только вчера. – Когда я почти допила воду…

Она замолчала и уставилась в пол.

– Вы снова что-то услышали? – правильно понял ее молчание граф Виельгорский.

– Да, – тихо ответила Марфа.

– Что вы услышали? – взволнованно спросил граф.

– Кажется, «вы ответите»…

– Кажется или точно? – спросил Власовский.

– Погодите… – Марфа нахмурилась и уставилась в пол… – А, вот… Попов очень громко сказал: «Вы ответите за это». А потом я допила воду и услышала крик. Потом еще один. И все стихло.

– Кричал Попов? – быстро спросил Александр Александрович.

– Я не знаю, – сказала Марфа. – Но голос был похож больше на его, господина Попова то есть, нежели на голос Козицкого.

– И что потом? – снова задал вопрос обер-полицмейстер.

– Все, – посмотрела на него Марфа, и в ее глазах уже не было испуга. – Я ушла обратно на огороды.

– А почему вы раньше об этом не рассказали? – не сразу спросил молодую женщину Власовский. – Туда же не столь давно приезжал с дознанием исправник Уфимцев со становым приставом.

– Я боялась, – просто сказала Марфа и посмотрела в пол. – Я и сейчас его боюсь.

– Кого?

– Господина Козицкого, – последовал прямой и ясный ответ.

– Он что, так страшен? – хмыкнув, поинтересовался Александр Александрович.

– Он злой, – ответила Марфа и подняла взор на обер-полицмейстера. – Еще он хитрый. Он все всегда помнит, даже если кто-то что-то про него не так сказал. Он терпеть не любит людей, я так мыслю…

– Это отчего же у вас такое мнение сложилось? – прервал ее Александр Александрович.

– Мнение? – Марфа задумалась.

– Ну да, мнение, – повторил свой вопрос Власовский. – Должны же быть какие-то причины, чтобы вы так думали о человеке?

– Ну, как он смотрит на людей, как с ними разговаривает, – неопределенно начала Марфа.

– А конкретные примеры? – спросил обер-полицмейстер. – Можете такие назвать?

– Н-нет, – снова неопределенно ответила Марфа и всем телом повернулась к полковнику Власовскому, которого уже перестала бояться: – Знаете, иногда и примеров никаких особых не надобно, чтобы определить, хороший человек или плохой.

– Это верно, – с интересом посмотрел на мудрую крестьянку граф Виельгорский. – Так бывает. О человеке как-то сразу создается впечатление, по неким неуловимым признакам, и это впечатление, как обычно бывает, и является самым правильным…

– Хорошо, – то ли согласился с графом, то ли под воздействием каких-то своих мыслей произнес Сан Саныч и обратился к Марфе: – Итак, вы не рассказали про ссору Попова с Козицким исправнику, потому что боялись Козицкого.

– Да, – ответила Марфа и в подтверждение кивнула, – ежели б я про их разговор с господином Поповым рассказала исправнику или становому, а он, господин Козицкий то есть, об этом узнал бы, мне в этом селе больше и не жить. Он бы меня со свету сжил, ей-богу! – приложила она ладонь к просторной груди. – А окромя этого, управляющий со становым приставом такими знакомцами стали – неразлейвода. Выпивали даже вместе. А ну как я рассказала бы о его ссоре с господином Поповым становому, а тот сказал бы об этом Козицкому по пьянке? Что бы потом со мной стало? В общем, – она посмотрела сначала на Виельгорского, а затем на обер-полицмейстера, – испужалася я…

– Ясно, – подытожил разговор обер-полицмейстер и выразительно посмотрел на графа.

– Господина Попова убили, да? – вопросительно посмотрела на Власовского Марфа.

– Это еще не факт, – такую фразу вынужден был сказать Александр Александрович. – Вам, Виктор Модестович, – обратился он к графу, – еще нужна Марфа Кондратьевна?

– Нет, – ответил граф и посмотрел на Марфу: – Я вам весьма признателен за то, что вы нам рассказали, весьма. Ступайте сейчас к Филимонычу и скажите, что я велел вам выдать пятьдесят рублей и оплатить все проездные расходы. И… спаси вас Бог.

– Благодарствуйте, барин, – ответствовала на такую несусветную благодать Марфа и поклонилась в пояс, от чего Виктору Модестовичу стало крайне неловко: чай, не крепостные времена на дворе, дабы такое чинопочитание разводить. Посему он отвел глаза в сторону и произнес: – Ступайте, сударыня, ступайте.

Марфа вышла, а граф и обер-полицмейстер снова переглянулись.

– Ну, что вы обо всем этом думаете? – спросил Виктор Модестович, когда за смелой женщиной закрылись входные двери.

– Я думаю, что эта крестьянка нас не обманывает: ссора между Поповым и Козицким, о которой она сообщает, в действительности имела место быть, – в задумчивости ответил Власовский. – Попов обнаружил несоответствия в финансовых документах и решил объясниться с Козицким. Разговаривали они на повышенных тонах, как сами понимаете, поскольку Попову надлежало держать отчет уже перед вами и воровство Козицкого могло наложить тень и на него. А потом Козицкий ударил Попова, завершив тем самым ссору.

– Он что, его убил? – испуганно посмотрел на обер-полицмейстера Виельгорский.

– Совершенно не факт, что это произошло в вашей усадьбе, – отозвался Александр Александрович. – Если верить показаниям лодочника, на другой берег Павловки он отвез Попова все-таки живым. Причем ничего особенного в поведении Попова лодочник не заметил. А вот за рекой его мог поджидать Козицкий, который, возможно, и убил Попова, чтобы тот не сообщил вам о его воровстве. Затем Козицкий присвоил ваши деньги, а труп Попова надежно спрятал. Может быть, закопал. Как отписал мне тамошний уездный исправник Уфимцев, саквояж Попова они нашли именно на противоположном берегу реки в каком-то овражке.

– А больше они ничего не нашли? – спросил граф Виельгорский.

– К сожалению, нет, – ответил обер-полицмейстер.

Какое-то время они молчали, думая каждый о своем.

– Жалко Попова, – нарушил тишину Виктор Модестович.

– Да, – машинально согласился с собеседником обер-полицмейстер. А потом добавил: – Возможно и иное развитие событий.

– Какое же? – спросил граф.

– Ваш главноуправляющий Попов вовсе и не покидал Павловское, – ответил Сан Саныч.

– Это как? – поднял удивленно брови граф Виельгорский.

– А так, – в упор посмотрел на графа Власовский. – Шестого мая, в тот самый момент, когда крестьянке села Павловское Марфе, работающей на огородах, захотелось пить, управляющий Козицкий имел разговор с главноуправляющим Поповым, который раскрыл его экономические махинации, обозвал вором и пообещал Козицкому, что тому придется держать ответ за свои художества. Козицкий, опасаясь, что Попов сдержит свои обещания, ударил его один раз, а затем и второй, ведь Попов вскрикнул дважды. И убил Попова, поскольку, возможно, удары производились не просто кулаком, а, к примеру, кочергой, чугунной статуэткой или еще чем-нибудь тяжелым. А потом он закопал труп на территории имения, поскольку тащить покойника куда-то подальше просто опасно. Могут увидеть. Поэтому-то на том берегу реки Павловки и не нашли никаких следов Попова, кроме пустого саквояжа, который Козицкий вполне мог подбросить уже тогда, когда в село приехали исправник и становой пристав, с тем чтобы навести их на ложный след. Такое ведь тоже могло произойти, – скорее утвердительно, нежели вопросительно, добавил Александр Александрович.

– А как же показания лодочника? – недоуменно посмотрел на обер-полицмейстера Виельгорский.

– А может, лодочник этот тоже боится Козицкого как огня? – произнес Александр Александрович. – Вот эта Марфа, к примеру, явно не из пугливых баб, коли из села чужой губернии, одна, решила приехать в Москву, в которой отродясь не бывала, и все вам рассказать. И приехала, не побоялась. И все рассказала. А вот Козицкого боится пуще огня. Вот и лодочник, похоже, тоже боится. Запугал там их всех этот ваш управляющий…

– Я немедленно его уволю, – решительно заявил своему собеседнику Виктор Модестович.

– А вот этого я вам делать не советую, – ответил Власовский. – Увольнением мы его только спугнем. Он соберет манатки и уедет, и ищи его потом, свищи. Нет, пусть думает, что нам ничего не известно про него и его финансовые махинации. Труп он спрятал надежно – чего ему бояться? А мы потихоньку будем делать свое дело. – Александр Александрович посмотрел на графа. – Я сегодня же отпишу тамошнему исправнику Уфимцеву. Расскажу ему про ссору Попова с Козицким. Пусть он там перевернет все вверх дном. Надеюсь, вы не возражаете?

– Ни в коей мере, – ответил Виельгорский, – делайте все, что посчитаете нужным, дабы изобличить убийцу.

– Вот и хорошо, – поднялся с кресла обер-полицмейстер. – Так или иначе, но дело об исчезновении вашего главноуправляющего, считайте, получило новый оборот…

Глава 10

Не стоит поминать имя Господа всуе, или Опять мимо?

Конец второй декады июня 1896 года

Новая депеша от московского обер-полицмейстера Власовского не застала уездного исправника Уфимцева врасплох. Павел Ильич так и полагал, что одним дознанием, не принесшим никаких результатов, дело не окончится. А вновь сообщенные факты, что с прежнего места службы Козицкий был уволен за экономический подлог в финансовых документах и что одна из крестьянок слышала ссору Попова с Козицким (причем главноуправляющий обвинял Козицкого опять-таки в воровстве, после чего ссора эта закончилась криками Попова), уже круто меняли дело. В том, что Попова давно нет в живых, исправник Уфимцев уже не сомневался. Возможно, убиение Попова произошло не за речкой Павловкой, а на самой территории имения графа Виельгорского, а значит, они со становым приставом Винником и урядником Гатауллиным искали следы главноуправляющего не там, где надлежало бы им быть.

Уфимцев связался с приставом Винником, и они, прихватив с собой урядника Гатауллина, снова приехали в Павловское.

– С Козицким вина не пить и дружбу с ним не водить, – предупредил пристава Винника Уфимцев. – Держаться с управляющим строго официально и на расстоянии. Пусть понервничает.

– Так то ж для дела было, – попытался было оправдаться Ираклий Акакиевич, но Уфимцев так глянул на него, что становой пристав проглотил язык. Спорить с исправником, если уж он чего решил, было совершенно без пользы и, как говорится, себе дороже.

Первым на допрос вызвали лодочника.

– Мнится мне, что ты в прошлый раз неправду нам сказывал, что главноуправляющего Попова на тот берег Павловки переправил, – так начал разговор со свидетелем исправник Уфимцев. – А за дачу ложных показаний знаешь, что полагается?

– Что? – как показалось Павлу Ильичу, из чистого любопытства спросил лодочник.

– Арестантские роты полагаются, – строго посмотрел на него Павел Ильич. – И не на месяц или два, а на более долгий срок.

– А пошто вы мне такое выговариваете? – выдержал взгляд исправника Яким. – Пошто меня пужаете?

– Я уже сказал тебе «пошто», – не сводя строгого взгляда с лодочника, произнес Уфимцев. – Сдается мне, за нос ты нас водишь. А мне, – уездный исправник сделал небольшую паузу, продолжая пристально наблюдать за лодочником, – уж больно не нравится, когда со мной такое проделывают. Да еще нагло, смотря прямо в глаза.

Лодочник отвел взор:

– Не вру я, правду вам говорю. Хотите, побожусь?

– А побожись, – вдруг согласился исправник.

– Вот те крест! – как-то отчаянно промолвил лодочник и осенил себя крестным знамением. – Видали?

– Мотри, паря, – не по-доброму усмехнулся Уфимцев. – Я дольше твоего на свете живу, и знаю верное: Господь не любит, когда всуе Его имя поминают. Да еще с ложными намерениями… Стало быть, свез-таки ты Попова седьмого мая на тот берег?

– Свез, ваше высокоблагородие, – ответил лодочник.

– Что ж, Бог тебе судья, Яким, ступай, – как-то отрешенно произнес уездный исправник. – Только потом, голубчик, не смей говорить, что, дескать, бес тебя попутал…

Затем все трое полициантов направились в господскую усадьбу. Из флигеля навстречу им вышел сам управляющий имением Козицкий. Никакой настороженности в лице или тени неудовольствия Уфимцев не приметил. Правда, радушной улыбки и хлеба-соли тоже не было. Немудрено – полицейских хлебом-солью нигде и не встречают, тем более находящиеся под подозрением в смертоубийстве.

– Вы ко мне, господа? – спокойно спросил он и, получив утвердительный ответ от исправника, отошел в сторонку, пропуская полицейских: – Проходите… Проходите во флигель.

На какое-то время Козицкий задержал взор на приставе Виннике, но тот смотрел мимо и, мельком скользнув по лицу управляющего взглядом, довольно холодно поздоровался с ним, не подав руки. На чело Самсона Николаевича опустилась тень, но скоро исчезла, и его лицо снова приобрело спокойное деловитое выражение, как и подобает человеку, какового ждет впереди неприятное, но необходимое занятие, которое лучше всего исполнить побыстрее, с тем, чтобы скорее и позабыть о нем.

В гостиной на столе дымился самовар, стояли несколько приборов с чашками и блюдцами и подле каждого – розеточка с вареньем. Горка сушек высилась с одной стороны стола, горка калачей – с другой.

– Чаю? – спросил Козицкий и, не дожидаясь согласия, стал рассаживать гостей. – А может, наливочки вишневой или черносмородиновой? – предложил он, невольно бросив взгляд на станового пристава Винника. – Изготовлена по домашнему рецепту еще времен императрицы Анны Иоанновны. Так что качество продукта, можно сказать, проверено полутора веками. Не наливочка, господа, а нектар райский. Вот Ираклий Акакиевич про то хорошо ведает, не даст соврать.

– Мы на службе, а посему горячительные напитки нам не положены, – ответил за всех Уфимцев. – А от чаю не откажемся…

– Вот и славно. Настя! – позвал Козицкий.

В гостиную вошла привлекательная молодая женщина с подносом, уставленным разными закусками. По всему было видно, что Козицкий гостей ждал, а стало быть, к их встрече готовился. Во всех возможных смыслах, плохих и хороших.

За столом по преимуществу молчали. Несколько фраз, которыми обменялись Уфимцев и Козицкий, ничего не значили: что-то про урожай и погоду.

Время от времени появлялась Настя, и тогда урядник Гатауллин просто не отводил от нее взгляда, в котором явно читалось: «Ах, какая якши девка, мине пы такую». Молодая женщина и правда была весьма хороша: ладная фигура совсем не деревенской широкой кости, чистое лицо с правильными и тонкими чертами, ясный взгляд. Вот он-то и очаровывал. Женщина смотрела на гостей так, словно только что хохотала во весь голос и из ее глаз еще не исчезли лучистые искорки смеха.

Становой пристав Винник и исправник Уфимцев также обратили внимание на эти необыкновенные глаза. Ираклий Акакиевич невольно подумал про нее, что небось она весьма жарка в постели, и несколько раз с завистью посмотрел на Козицкого. Он знал, что эта женщина не просто экономка и прислуга Козицкого, а еще исполняет для него и иные обязанности: такие, какие жены исполняют для своих законных мужей. Связь эта началась давно, месяца через три после исчезновения мужа Насти, Семена, а может, даже и пораньше будет. Поначалу это был слух, докатившийся до станового пристава, как это обычно и бывает: кто-то что-то видел, кому-то что-то сказал, некто кое-что приметил. Потом слухи прекратились, поскольку Козицкий стал открыто проживать с Анастасией во флигеле барской усадьбы. А муж ее так и не отыскался. Ушел в июле прошлого года в лес по грибы и не вернулся. Заявила о его исчезновении сама Настя – тогда он видел ее глаза заплаканными. И все равно в них лучилось нечто, что притягивало взгляд, как магнит. Есть что-то такое в них, бабах этих, чему не придумано верных слов. И кроется это нечто в их взорах, а еще походке, жестах и легкой улыбке. И названия этому «нечто» не придумано…

Павел Ильич, напротив, приметил в лице Настасьи некую порочность, которую мог уловить только человек опытный, довольно уже поживший на этом свете и повидавший всякое. Было, было нечто такое во взгляде Анастасии и маленьких жестких складочках возле пухлых губ…

После чаю состоялся разговор. Становой пристав Винник с урядником Гатауллиным с разрешения управляющего, испрошенного так, для порядка, занялись досмотром усадьбы, а Уфимцев и Козицкий уединились в кабинете управляющего. Павел Ильич события не торопил: обстоятельно и последовательно он расспрашивал Козицкого о событиях дня шестого мая, когда в имение приехал с ревизией и за деньгами главноуправляющий Попов. Для себя уездный исправник Уфимцев решил так: если Козицкий будет отрицать свою ссору с Поповым, то есть врать, стало быть, он нагло лжет и во всем прочем, в том числе и о том, что Попов покинул имение. Это бы означало, что Козицкий, несомненно, виновен или причастен к исчезновению главноуправляющего…

– Выходит, Попова так и не нашли? – с некоторой печалью в голосе спросил Козицкий после того, как уездный исправник задал несколько почти ничего не значащих вопросов касательно того, в каком настроении пребывал главноуправляющий, когда приехал в Павловское, и торопился ли он обратно в Москву.

– Нет, – ответил Уфимцев.

– И вы теперь полагаете, что это я убил Попова, а труп спрятал здесь, в имении? – задал вопрос прямо в лоб Козицкий не без сарказма и примеси горечи от обиды, что ему не верят.

Павел Ильич не счел необходимым отвечать на этот вопрос. И в свою очередь тоже прямо спросил:

– Какие у вас были отношения с господином Поповым?

– Вполне обыкновенные, – чуть помедлив, ответил Козицкий.

– А что за характер был у Попова? – спросил Уфимцев.

– Не простой, – опять помедлив, ответил Козицкий. Было похоже, что он обдумывает каждое слово, прежде чем его сказать. – Он был строг и даже придирчив.

– Строг и придирчив… – раздумчиво повторил Павел Ильич. – А не значит ли это, что вследствие такого характера вашего главноуправляющего у вас были с ним, скажем так, трения?

– Значит, – просто ответил Козицкий. – Господин Попов был весьма скрупулезен и педантичен и замечал самую малейшую погрешность в отчетных бумагах.

– И он заметил такую погрешность в свой последний приезд? – осторожно спросил исправник.

– Да, – честно признался Козицкий. – Было замечено несколько описок с моей стороны.

– Эти описки касались материальных средств? – задал уточняющий вопрос Уфимцев.

– Не совсем, – кажется, с долей насмешки посмотрел на исправника управляющий имением. – Описки мои касались объема арендуемой у графа Виельгорского земли.

– А эти объемы были занижены или завышены? – без малейшего намека на какую-либо подозрительность спросил Павел Ильич.

– Я же сказал, что это были простые описки, и в ходе ревизии господина главноуправляющего Попова они были устранены, – не ответил на поставленный вопрос Козицкий. – Собственно, описка была одна, но она повлекла за собой еще несколько неточных данных в последующих расчетах…

– Финансовых расчетах? – догадался исправник.

– Экономических, – сдержанно поправил Уфимцева управляющий.

– Что ж, это хорошо, что ваша описка была замечена и все последующие ошибки исправлены, – спокойно вымолвил Павел Ильич. – Но все же хотелось знать, эта описка несла ошибку в занижении площади арендуемой у графа земли или в завышении?