Текст книги "Ларец с опасным сюрпризом"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– История не терпит сослагательного наклонения, – заметил Владлен.

– Я об этом наслышан, – вздохнул Виталий.

– А сколько раз Григорий Распутин после этого встречался с княгиней Раевской?

– Сколько раз встречался, сказать трудно. У меня же не все документы собраны, а потом, многие из них были просто уничтожены. Но знаю, что встречался, – Виталий перелистнул несколько страниц. – Все это имеется в отчетах. Последняя встреча произошла незадолго до его смерти. Распутин как будто бы предчувствовал свою смерть и приехал для того, чтобы попрощаться с княгиней Раевской. Он вообще много чего предчувствовал и предвидел. Чего только стоит его предсказание о гибели императорского дома: « Покудова я жив, будет жить и династия». Так что удивляться особенно не приходится.

– Когда именно это произошло?

Виталий на секунду задумался:

– Распутина убили в декабре 1916 года, а встреча между ним и Раевской случилась в ноябре. Вот здесь у меня имеется докладная записка управляющему Министерством внутренних дел Протопопову Александру Дмитриевичу: «…Довожу до вашего сведения, что Григорий Распутин 9 ноября 1916 года в одиннадцать часов вечера появился в квартире княгини Раевской. Пробыл он в доме до 12 ноября 1916 года, никуда не отлучаясь. В это время к Раевской наведывались графиня Надежда Орлова, графиня Александра Левашова, графиня Ольга Шувалова, княгиня Татьяна Шумаровская, княгиня Анна Шереметева. По моим наблюдениям, из дома никто не выходил. 12 ноября они вышли, чтобы проводить Григория Распутина. Его посадили в экипаж, и он отбыл на вокзал. Еще через полчаса Григорий Распутин отбыл в Петроград.

Филер уголовно-сыскной полиции,

фельдфебель Абросимов Гавриил Нестерович».

Вот так-то! – захлопнул Виталий рукопись и аккуратно поставил ее на прежнее место: между синим и коричневым переплетами книг.

Неожиданно завибрировал мобильный телефон, оставленный на столе. Подхватив его, Шавлак коротко произнес:

– Да, в силе. – Некоторое время он лишь слушал абонента, улыбаясь самым глупейшим образом, а потом произнес неожиданно ласковым голосом, крайне удивив Лозовского: – Хорошо, Машенька, скоро буду. – Отключив телефон, видно, все еще пребывая под впечатлением разговора, со столь же странной улыбкой он обратился к Лозовскому: – Знаешь, Владлен, с тобой очень приятно общаться, но мне нужно уходить. Дела, знаешь ли…

Лозовский поднялся. Судя по всему, его приятель находился на очередном повороте судьбы. Что ж, за него оставалось только порадоваться.

– Женщина? – просто поинтересовался Влад, не вдаваясь в детали.

– Ты проницателен.

– Глядя на твое довольное лицо, не нужно быть большим провидцем… Желаю тебе больших успехов на новом поприще. Постарайся обогнать Григория Распутина.

Шутка была оценена по достоинству. Широко улыбнувшись, Виталий ответил:

– Сделаю все, что от меня зависит… чтобы хотя бы не отстать.

Попрощавшись, Лозовский покинул квартиру приятеля. Итак, бельэтаж принадлежал княгине Анастасии Дмитриевне Раевской.

* * *

В свое время Владлен оставил аспирантуру ради кладоискательства. Тогда ему казалось, что ненадолго: достаточно покопаться с металлодетектором какой-то сезон, так он сумеет обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь. Однако в карманах по-прежнему гулял ветер, а мечта с пообтертыми очертаниями маячила где-то у самого горизонта за белесой дымкой: то выглянет, маня серебряным рублем, а то вновь спрячется в дымку – и вновь безденежье. А диссертационный материал, сложенный стопкой, терпеливо дожидался своего часа.

И все-таки труд не пропал. Исторические справочники вкупе со специально подобранной литературой выручали его не однажды, и он нередко обращался к словарям, чтобы по достоинству оценить ту или иную находку.

Пригодилась библиотека и в этот раз.

Тема диссертации Лозовского называлась «Дела об оскорблении государя императора». Так уж было заведено на Руси, что царя поносили не только пахотные мужики, недовольные увеличением оброка, но и люди значительные, привыкшие сиживать в светских салонах. Бароны и светлейшие князья – за предоставленные черни гражданские свободы, армейские офицеры – за муштру, устроенную в армии, священники – за палочный режим, установленный в церквях. Так что поводов для того, чтобы осыпать бранью его величество, всегда на Руси было предостаточно. Костерили самодержца, не выбирая слов, всяко – даже и матерно. И, вчитываясь в подробнейшие протоколы, Лозовский не без удивления отметил, что матерная речь за четырехсотлетний период мало чем отличается от нынешней. За это время в России неоднократно менялись режимы, видоизменялся сам русский язык, модифицировались правила, перерождалась грамматика, убирался твердый знак, вводилась буква «ё» – а матерные слова оставались по-прежнему консервативны и ни в какую не желали перерождаться…

Так что предстоящая работа дожидалась своего обобщения. Вместе с текстами оскорблений, которые, надо признать, были весьма искусны и емки, Владлен предпочитал собирать фотографии фигурантов, дававшие представление об их характере и иную пищу для размышлений. Тщательно подписанные, способные соперничать с жандармской картотекой, они лежали в отдельных ящиках и составляли особый предмет гордости Лозовского.

Владлен уже слышал кое-что о княгине Раевской, так что лишь оставалось внести в ее личность кое-какую ясность. Порывшись в картотеке, он вытащил нужный снимок. Так оно и есть, Анастасия Федоровна Раевская. Некогда была городской фрейлиной, а потом стала одной из ближайших подруг императрицы. Даже Николай Второй называл ее «нашим другом». А это уже звание, стоившее многих наград, и его удостаивались весьма немногие люди.

В картотеке была еще одна фотография, где императрица сфотографировалась со своей бывшей фрейлиной. Причем указывался даже год и месяц снимка: «1917 год, февраль». Один из драматических моментов для царской семьи. Преданная августейшей фамилии, Анастасия остается с ней в Александровском дворце, оказав императрице реальную поддержку в трудную минуту.

Глава 7
Наследник, или Чудесное исцеление

1915 год, июль

Старец Григорий появился в Царском Селе через два дня, как и обещал. Государю докладывали, что накануне Распутин провел бессонную ночь. Поначалу он поехал к княгине Анне Репниной – белокурой красавице с осиной талией, – у которой пробыл до полуночи. Потом, прикупив в гастрономии ящик красного вина, отправился к статс-даме Марии Чогловой. Осчастливив ее тремя часами пребывания, старец укатил в поместье к баронессе Елизавете Корф, где задержался, покинув его только в десять часов утра.

Каким-то невероятным образом о прибытии Григория Распутина в поместье баронессы узнала вся округа, и к моменту его выхода оттуда перед входом собралась немалая толпа, чтобы получить благословение святого старца. Благословив несколько едва народившихся младенцев, Распутин подошел к девице, страдавшей падучей, и прочитал над ней короткую молитву. После чего объявил, что «бес изгнан», а потом, сев в заготовленную пролетку, укатил в загородный ресторан «Вилла Родэ», хозяин которого встретил Распутина как самого дорогого гостя.

На веранде ресторана старец сытно отобедал, слушая выступления известных артистов, среди которых были любимцы публики Дулькевич и Мозжухин, а потом уехал в Исаакиевский собор молиться. Только после того, как на него снизошел святой дух и Григорий почувствовал себя достаточно чистым для встречи с наследником, он решил отправиться в Царское Село.

Распутина проводили в опочивальню к Алексею, где, кроме него, находившегося в полулежачем положении на мягких подушках, присутствовали государь с государыней. Глаза наследника светились весельем – он всегда был рад видеть Распутина, подсознательно ощущая, что своим выздоровлением обязан именно старцу.

– Даже не знаю, как вас отблагодарить, Григорий, – поднялась навстречу старцу императрица.

– Полноте, матушка, – отмахнулся Распутин. – Мое дело малое, я всего-то молитву прочитал, а она Богу в ушки попала. Вот и помогло… Бога надо благодарить. – И, повернувшись к наследнику, спросил: – Как ты, Лексей?

– Хорошо, Григорий, – бодро отвечал наследник.

– Вот и славно.

Старец подошел к наследнику и протянул к нему ладони. Взгляд Николая Второго невольно задержался на длинных красивых руках старца. Григорий как будто бы хотел поправить сползающее одеяло, но потом пальцы вдруг застыли, и он беззвучно зашептал молитву. На какой-то момент государю показалось, как от фигуры старца исходит какая-то сильная упругая волна, разом заполнившая всю комнату. Николай Александрович расстегнул ворот, невольно почувствовав жар. Судя по широко открытым глазам Аликс, она испытывала нечто схожее, и только присутствие старца не позволяло ей распахнуть ворот. От серо-синих глаз старца исходила сильнейшая воля. Нежданно Григорий широко улыбнулся – наваждение пропало тотчас, как и явилось.

– Чего же ты все лежишь, Лексей? Неужто на пруд не хочешь сходить? Ребятня, чай, уже тебя заждалась.

Наследник перевел взгляд на императрицу.

– Матушка не разрешает.

– Теперь уже можно, – кивнув, отвечал Григорий, поймав обеспокоенный взгляд Александры Федоровны. – Давай, поднимайся, только трусишки-то надень. Хе-хе!

Наследник поднялся на удивление легко. Тело его выглядело здоровым и очень сильным. Ничто не свидетельствовало о недавней болезни.

– Вот и славно, – просто проговорил старец. – Пойду я… Мне еще помолиться надобно.

– Григорий Ефимович, – неожиданно громко произнес государь.

Распутин удивленно посмотрел на государя, и Николай Александрович в который раз почувствовал силу, исходящую от его серо-голубых глаз, противостоять которой было весьма непросто.

– Слушаю, Николай Александрович.

– У меня к тебе есть небольшая просьба, – негромко проговорил царь.

– Просьба? – удивленно протянул Распутин.

Не столь часто человек, наделенный абсолютной властью и неограниченными возможностями, обращается к обыкновенному крестьянину с просьбой. Было видно, что старец слегка озадачен.

– Пройдем в мой кабинет, я там тебе все объясню.

Не дожидаясь ответа, государь поспешно направился к выходу, увлекая за собой изумленного старца.

Кабинет императора был обставлен просто, аскетически. В его обстановке не было ничего такого, за что можно было бы зацепиться взглядом. Отсутствовали даже семейные фотографии, уместные в данном месте. Всего-то простенький стол, два стула, три шкафа с книгами. Вот разве что шкура белого медведя, как бы небрежно брошенная на полу, не укладывалась в общий настрой.

Распутин сел на предложенный стул и в ожидании уставился на государя. Николай Александрович взгляда не отвел, пытался разгадать секрет старца. Что же в нем было такого, что отличало его от многих других провидцев, стремившихся проникнуть на царский двор? Безусловно, Распутин имел весьма колоритную внешность. Был огромного роста, имел правильные черты лица, в чем-то даже привлекательные, по-мужицки длинную бороду, с легким прищуром невероятно пронзительные глаза. Силен в Священном Писании и способен вести часами разговоры на религиозную тему. Сильно нравится женщинам, причем практически не прилагает для этого усилий…

Однако всего этого чрезвычайно мало, чтобы завоевать доверие царской семьи. Имеется масса людей, в том числе и духовного звания, желающих отвадить Григория Распутина от царствующего дома. Совсем недавно первенствующий чин Святейшего Синода, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний доложил о негативном влиянии Распутина на императрицу. Но этот навет заставил императрицу с еще большим недоверием относиться к людям, порочившим Распутина. Наоборот, старец сделался во дворце еще более желанным гостем. Главная причина расположения Аликс к Распутину заключалась в том, что он успешно лечил наследника, где оставались бессильными мировые светила. Удивительно, но Григорий останавливал болезнь лишь одним своим появлением.

– Григорий… я прошу тебя правильно меня понять…

Распутин в ожидании смотрел на государя, удивляясь все более. Неожиданно царь наклонился и, порывшись в столе, извлек из него небольшую деревянную шкатулку. Открыв ее, протянул Григорию.

– Эко диво, – невольно вырвалось у Распутина, когда он увидел пасхальное яйцо. – Что же это?

– Это пасхальное яйцо, смастерил его ювелир Фаберже. Называется «Ангел-Хранитель».

– Чудно, – отвечал Распутин, расплываясь в довольной улыбке.

– Дорогой Григорий, ты много делаешь для лечения нашего дорогого малютки. Страшно даже подумать, что бы с ним произошло, если бы не твоя помощь. Врачи были совершенно бессильны… Тогда, в поезде, – чувствовалось, что слова даются государю не без труда, – они предупредили меня, чтобы я готовился к самому худшему. Для меня и Аликс ты оставался единственной надеждой. Лейб-медики до сих пор поражаются, как тебе удалось остановить кровь.

– Покудова я жив, жив будет и малютка, – неожиданно обронил Григорий. – Так что беспокоиться тебе не стоит, Николай Александрович. А уж я сумею донести свои молитвы до Господа Бога.

Он выглядел на удивление свежо, как будто бы и не было двух бессонных ночей. Здоровья старец был немереного. Возможно, что именно отсюда у него столь невероятный дар целителя.

– Григорий, для наследника ты с трех лет ангел-хранитель. Не обижай меня и Аликс, прими от нас этот скромный подарок, пусть он тебе напоминает об Алексее.

– Как же так, Николай Лексаныч, – несколько сконфуженно проговорил старец. – Неужто ты не знаешь, что за свое л екарство я ни денег, ни даров не беру. Ежели, конечно, стол хороший накроют и мадеру поставят, тогда отказываться не стану. Уважу! А чтобы подарки… – покачал он головой, посмотрев на яйцо Фаберже. – Да чтобы еще с драгоценными каменьями… Ни в жисть не брал! Как же я после того лечить стану? А ежели дар пропадет?

– Ты вправе распорядиться нашим подарком, как тебе заблагорассудится. Но вещь редкая, другой такой не сыщешь во всем мире. Взгляни, Григорий.

– Эх, государь, Николай Лексаныч, – укоризненно покачал головой старец, – даже не знаю, что и сказать…

Взяв из рук царя пасхальное яйцо, он приоткрыл его и весело рассмеялся:

– Ха-ха-ха! Чудно! Колыбель в нутрях!

Самодержец улыбнулся.

– А ты, Григорий, посмотри, что в коляске. Это тоже сюрприз.

Приоткрыв коляску, старец задорно рассмеялся. Царь подумал о том, что прежде ему не доводилось слышать смеха Распутина. Забавно, однако!

– Царевич Лексей! А как похож! Это надо же такое сработать… Ну и дела! – Неожиданно он вновь стал серьезным. – Но взять не могу. Не положено. – И отставил пасхальное яйцо в сторону.

Государь оставался непреклонен.

– Пойми меня правильно, Григорий, это не только моя просьба, об этом просила еще и Аликс.

– Матушка? – В голосе Григория послышалась слабина.

– Да… Ты просто его возьми. Можешь отдать его дочерям, а можешь подарить кому желаешь. Только сделай милость, не откажи!

– Ну, коли так, государь, – с видимой неохотой потянулся Распутин за пасхальным яйцом. – Благодарствую. Пойду я… Надобно еще Маняше Долгоруковой заговор сделать. Все на мигрень жалуется. Уж я ее излечу! – пообещал он серьезно.

– Коли так, Григорий, ступай, – не сумел сдержать улыбки Николай Александрович.

Старец ушел.

Николай Александрович посмотрел вниз из окна. Григорий уверенно вышел из здания и быстрой походкой направился мимо колонн к стоявшим рядком экипажам. У клумбы с георгинами прогуливались несколько статс-дам, в одной из которых государь узнал близкую подругу Аликс – Юлию Ден. Заметив приближающегося Распутина, она с подчеркнутым пиететом приблизилась к старцу и, взяв его ладонь, приложилась к его пальцам губами. Распутин чинно благословил приостановившихся женщин и, не оглядываясь, столь же быстрым шагом заторопился к экипажу.

Николай Александрович отошел от окна и, позвонив в колокольчик, позвал флигель-адъютанта. Трубецкой явился тотчас, почтительно склонив голову, спросил:

– Вызывали, ваше величество?

– Да… Вот что, Семен… Ты случайно не знаешь, кто сейчас в фаворитках у нашего Григория?

Трубецкой едва заметно улыбнулся, стараясь спрятать удивление: прежде подобные вещи царя не интересовали.

– Таких женщин много, ваше величество. Трудно даже сказать… Но полагаю, что каждая из женщин считает себя его главной фавориткой.

– Не сомневаюсь, – сдержанно отвечал Николай Александрович. – Скажу по-другому: кому Григорий в последнее время отдает наибольшее предпочтение?

– Пожалуй, что княгине Раевской. За последний месяц он трижды ездил к ней в Москву. Она тоже весьма часто бывает в Петрограде.

Николай Александрович едва улыбнулся, вспомнив представление княгини Анастасии Раевской ко двору. В этот же вечер она, получив от императрицы вензель городской фрейлины, в обязанностях которой было дежурить на балах и выходах при Александре Федоровне.

– А у нашего друга весьма недурной вкус!

Глава 8
Сигарета натощак, или Очередное убийство

Жена вместе с дочерью и сыном съехали две недели назад на дачу к теще и, похоже, в ближайшие полтора месяца возвращаться в Москву не собирались. В отсутствие семьи трехкомнатная квартира выглядела огромной и какой-то нежилой. Никто не рвался в его кабинет, чтобы занять ненужными разговорами, не предлагал сыграть партию в шахматы… В общем, Илья Никольский всецело был предоставлен сам себе, активно пытаясь извлечь из такого существования определенные плюсы: включал телевизор на достаточную громкость во время трансляции футбольных матчей, громким ором подгонял нападающих и в неограниченном количестве пил пиво. Правда, существовали и некоторые негативные стороны: следовало хоть как-то поддерживать чистоту в квартире и мыть посуду, которой вдруг оказывалось невероятно много. А потом, его никто не встречал с радостным писком с работы и не выклянчивал деньги на маленькие детские радости… В общем, где-то было даже скучновато.

В этот раз Никольский вернулся с работы далеко за полночь: в своем загородном доме был убит один из крупных акционеров «УралСибНефти» Лаврентьев, и требовалось произвести самое тщательное расследование.

Вспомнил, что не успел поужинать, и, не желая отказывать себе в маленьких радостях, навернул большущую тарелку борща и с аппетитом съел кусок запеченного мяса, купленного накануне. Так что он имел полное право поспать хотя бы до восьми часов утра, но телефонный звонок, как это нередко случается, прозвенел в тот самый момент, когда его сладко и со всех сторон обволокла дрема. Пошарив рукой по тумбочке, Илья дотянулся до телефона, посмотрел на экран и невольно крякнул: звонил начальник следственного отдела, что само по себе сулило мало хорошего.

– Слушаю, – бодрым голосом отозвался Никольский.

– Илья Тимофеевич?

– Он самый.

– Это вас Синюхин беспокоит. В Староконюшенном переулке убит сторож. Мы бы хотели, чтобы вы занялись этим делом.

– Но ведь у меня…

– Я понимаю, что вы загружены больше, чем кто-либо, но мы решили остановиться на вашей кандидатуре, потому что рассчитываем на быстрый результат. Все-таки самый центр Москвы, там кругом посольства… Люди там живут далеко не простые, так что многие начинают уже нервничать.

– Хорошо. Когда мне приступать? – спросил Никольский, рассчитывая на некоторую отсрочку.

– Чем скорее вы займетесь этим делом, тем будет лучше. Территория места убийства оцеплена. Вас уже ждут.

– Выезжаю, – едва подавил вздох разочарования следователь, понимая, что все надежды на глубокий сон раскололись вдребезги…

Он подошел к Староконюшенному переулку ровно в восемь часов утра. Несмотря на ранний час, подле места преступления, огороженного красной лентой через пять высоких вешек, уже толкались несколько зевак, энергично делясь впечатлениями. Конструкция ограждения весьма напоминала неправильный пятиугольник с большим тупым углом, упиравшимся в старый проржавленный забор. В центре площадки стояли три человека в неброских джинсовых костюмах. У одного из них через плечо висели два фотоаппарата с мощными объективами, двое других были налегке: второй что-то отыскивал небольшой веточкой среди комьев грязи, а третий, присев на корточки, пристально разглядывал отпечатки следов.

От зевак, стоявших за ограждением, они отличались пристальным интересом ко всему тому, что лежало под ногами. Собственно, так и выглядят эксперты-криминалисты. Флегматичные, сосредоточенные, не отвлекающиеся на людей, стоявших за ограждением, они складывали в пластиковые пакеты разные предметы, каковые, по их мнению, могут пролить свет на совершенное преступление. Хотя большая часть подобранных вещей, как показывает опыт, не имеет к совершенному преступлению никакого отношения и отправится в мусорную корзину в самое ближайшее время.

С подъехавшей экспертно-криминалистической группой – двумя экспертами и техником-криминалистом – Никольский был знаком по совместной работе над прежними преступлениями и остался доволен результатами. Особенно симпатичен был техник-криминалист Петр Гиппиус, поменявший карьеру фотохудожника на нудную работу в экспертно-криминалистической группе. Внешне парень походил на какого-то неформала-переростка: имел высокий рост, был нескладен, длинные волосы постоянно спадали на лицо, которые он всегда небрежно смахивал костистой ладонью, а на узком вытянутом лице красовались огромные темные очки. Он почти всегда одевался в потертые джинсы с заплатками на коленях, а пряжка на широком ремне сверкала так ярко, как если бы намеревалась ослепить всех присутствующих.

По большому счету Петр был всего-то «рабочей лошадкой» в экспертно-криминалистической группе, чтобы снять значительную нагрузку с экспертов, считавшихся людьми творческими, от заключений которых во многом зависит работа дознавателя и следователя. Но он умел держаться таким образом, как если бы на месте преступления (разумеется, после покойника) был едва ли не самой значимой фигурой. И надо отдать ему должное, свою роль Гиппиус играл великолепно. Гордая осанка и поставленный голос вводили в смущение даже опытнейших оперов, искушенных в тонкостях человеческой психики и повидавших на своем веку немало колоритнейших фигур, что заставляло относиться к нему подчеркнуто уважительно. Задача Петра заключалась в том, чтобы произвести видео– и фотосъемки, снять отпечатки пальцев, размножить фотографии и вообще оставаться на подхвате у экспертов, которые впоследствии займутся собранным материалом. Но в своей работе Гиппиус, вне всякого сомнения, был Микеланджело Буонарроти. Собственно, за это его и ценили.

Заметив подошедшего Никольского, он поприветствовал его легким кивком и, стащив с шеи фотоаппарат, принялся снимать оставленные на земле отпечатки подошв, затем собирать под ногами сор, не замечая любопытных взглядов, направленных в его сторону, как если бы на свете не существовало более занимательного занятия.

Эксперты, перебросившись парой фраз, двинулись в распахнутый настежь балок. Фигурами они были покрупнее – не в смысле позитуры или веса (телосложения они как раз были самого что ни на есть худощавого), а в смысле значимости при поиске преступников, все-таки имели офицерское звание. С обоими экспертами Илья Никольский также был достаточно хорошо знаком. Тут ничего не поделаешь, круг-то один!

Они очень напоминали друг друга, даже в звании были одном – капитанском. Правда, один был пострижен коротким ежиком – его звали Никита Чумаков, а у другого, Федора Шерстнева, через светлые волосы проступала небольшая плешь. Худосочные, скуластые, они вгрызались в работу, как голодные бультерьеры в кусок жирной кости.

Никольский прошел в чистый балок с аккуратно заправленной раскладушкой, стоявшей вдоль стены, и электрической плитой на низеньком столике. Надо полагать, что сторожевой балок был не только местом отдыха, но еще и кухней со столовой. Вдоль правой стены на полу лежал мужчина с открытыми глазами и перекошенным от боли лицом. Ворот его рубахи был широко распахнут, как если бы ему не хватало дыхания, а на левой стороне грудной клетки через светло-голубую рубашку просочилась кровь. Ее было немного, следовательно, кровотечение внутреннее.

Подле трупа с озабоченным видом стояли два эксперта и внимательно всматривались в его лицо, как если бы рассчитывали на внезапное воскрешение. Осознав тщетность предпринятых усилий, один из них, постриженный ежиком, посмотрел на вошедшего Никольского.

– Что можете сказать? – спросил Илья после того, как поздоровался.

После такого вопроса обычно начинается самое интересное: унылые физиономии экспертов приобретают одухотворенность, словно они не строят предположения, основанные на подобранных уликах, а упражняются в устном творчестве.

Стриженый для пущей убедительности дважды кашлянул в кулак и заговорил:

– Убитый был сторожем «Стройинвеста». Зовут его Иван Петрович Кочергин, возраст сорок восемь лет. Работает в компании с прошлого года. Судя по всему, убит он был у входа в балок, где и обнаружилось значительное количество крови. Убийц было двое. Потом они внесли труп в балок и закрыли дверь.

Столь серьезным заявлениям невольно хотелось верить.

– Крови мало, – сдержанно заметил Никольский, сунув руку в карман, чтобы вытащить пачку сигарет, но тотчас раздумал, подумав о том, что балок с покойником – не самое подходящее место для курения.

– Так оно и есть, – легко согласился Чумаков, потрогав рукой топорщившийся ежик волос. – Скорее всего, ударили заточкой или чем-то острым наподобие испанского стилета. В этом случае крови почти не будет, да и рана на груди небольшая.

Илья слегка кивнул, это уже кое-что. Одно дело – удар кухонным ножом, и совсем иное – заточкой. Это уже почерк, если хотите, определенный образ жизни. Обычно заточки носят уголовники, прошедшие суровую зэковскую школу, а по тому, с каким мастерством проведен удар, можно было судить, что за плечами преступника немалый опыт.

– Заточку нашли?

– Пока нет, – отрицательно покачал головой второй. Глаза у него были светлые, ясные, и нужно было основательно всмотреться, чтобы уловить голубоватый цвет радужки. – Обыскали везде. Ищем!

Отчего-то смотреть в его выцветшие глаза было неприятно, и Никольский сделал над собой усилие, чтобы не отвести взгляд в сторону.

Илья неоднократно ловил себя на том, что становится невероятно раздражительным, стоит только не покурить какой-то час. Первое, что он делал, продирая от сна глаза, так это хватался за пачку сигарет, постоянно лежавшую на тумбочке, и травился дымом до тех самых пор, пока, наконец, в горле не становилось горько. После отравляющей процедуры можно было успокоиться и осуществлять все остальное: пялиться на свое заспанное лицо, стоять под холодным душем и с тоской думать о том, что где-то в металлическом строительном балке его дожидается очередной покойник.

Разумеется, курить натощак – не самая лучшая привычка в мире. Куда лучше выпивать стакан апельсинового сока, оно как-то и полезнее. Но что тут с собой поделаешь, если утром хочется непременно отравиться никотином! А иначе без этого яда и день не в радость… Последующие сутки получаются какими-то скомканными, единственное, что хочется, так это послать кого-нибудь по матушке.

Все шло к тому, что день обещал быть дрянным, потому как нарушался заведенный порядок. Поговаривают, что курильщика подбивает браться за сигарету какая-то одна черта: иным нравится запах табака, другим – терпкого дыма, третьим – сопутствующая компания. Достаточно вытравить из себя эту привычку, и можно напрочь отказаться и от самих сигарет. Илья ловил себя на том, что глотание дыма не доставляет ему особой радости, куда приятнее запах слежавшегося табака. Так что само курение по большому счету было для него вторичным.

– Вы внимательно все осмотрели? – старательно скрывая раздражение, спросил следователь.

Он видел, как нахмурился стриженый, и обратил внимание, как у голубоглазого слегка потемнела радужка. Оно и понятно: под сомнение ставился их профессионализм, чего прежде не наблюдалось. Однако у парней хватило достаточно мудрости, чтобы не препираться прямо у ног покойника.

– Везде. Насколько это возможно.

– А мне нужно невозможное, – отвечал Никольский и вышел из балка на улицу.

Подъехала карета «Скорой помощи»: надо полагать, для того, чтобы зафиксировать труп и констатировать его криминальное происхождение. Хотя какие тут могут быть сомнения с такой дырищей в груди! Но к этому следовало относиться с пониманием: у врачей своя работа, собственное начальство, отчетность, наконец, и сейчас они терпеливо дожидались, когда будет произведен первоначальный осмотр места происшествия.

Эксперты вышли следом. Выглядели они устало.

– Кто первым обнаружил труп?

– Его сменщик, – отвечал Чумаков.

– Где он сейчас?

– Вон стоит, – Никита показал на бородатого мужчину лет пятидесяти, сидящего на лавочке подле балка и без спешки покуривающего.

– Хорошо, я с ним переговорю, – сказал Илья.

Заметив подошедшего Никольского, тот отбросил сигарету в сторонку.

– Это вас я должен был подождать?

– Да. Я – Илья Тимофеевич Никольский из следственного отдела.

– Кхм… Не скажу, что мне особо приятно. Как-то всегда старался держаться подальше от вашего заведения.

Илья вяло улыбнулся:

– Я вас понимаю, не вы один такой. Но, к сожалению, сейчас тот самый случай, когда наши дороги пересеклись.

– Чего уж там, – махнул рукой бородатый. – Задавайте свои вопросы!

– Как вас зовут?

– Виктор Алексеевич Кудрявцев.

– Виктор Алексеевич, вы первый обнаружили убитого Кочергина?

– Выходит, что так… Я же и позвонил в полицию.

– Вы сразу поняли, что он убит?

– Нет… Сначала было подскочил к нему, думал – чем-нибудь смогу помочь, но потом понял, что бесполезно. Жаль, конечно, что так получилось. Вроде бы неплохой мужик был, даже не знаю, кто его мог так… Он ведь здесь совсем недавно работает и вроде бы врагов не успел нажить. Хотя в нашем деле кому он мог помешать, – отмахнулся Кудрявцев. – Сокровищ здесь не наживешь!

– А в какое время вы его должны были сменить?

– В шесть часов.

– А во сколько подошли?

– Было без пятнадцати шесть.

– А вы случайно никого не заметили вокруг?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, скажем, каких-нибудь подозрительных людей. Знаете, как это бывает…

Бородатый на мгновение задумался, почесал пятерней подбородок, а потом проговорил:

– Все как обычно было. Народу на улице мало, особенно и не присматривался. Каждый по своим делам топает. Хотя… Когда уже подходил к балку, то увидел двоих парней, они оттуда выходили, – махнул он в противоположную сторону переулка. – Тогда я как-то не обратил на это внимание, но сейчас точно могу сказать, что они вели себя как-то возбужденно, о чем-то энергично говорили, и мне показалось, что шли в сторону здания, что мы охраняем. А когда я уже к балку подходил, они в переулок свернули.