Текст книги "Царские забавы"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Глава 8

У Малюты Скуратова к Петру Темрюковичу была давняя нелюбовь. С того самого времени, когда Мария пожелала видеть во дворце своего братца. Не отстояв на Постельном крыльце, как прочая московская челядь, юный князь был сразу допущен в государевы комнаты, и совсем скоро царь поставил Петра старшим стольником. Это неожиданное назначение вызвало большую зависть у всего придворного чина.

Царского шурина не любили, однако это не мешало московским дворянам и боярским детям гнуть перед ним шею. Петр Темрюкович совсем не разбирался в придворных чинах и требовал от ближних бояр и князей, чтобы они относились к нему с тем же почитанием, с каким относится его собственная челядь.

В первый же месяц своего пребывания во дворце князь нажил столько врагов, сколько иной не сможет приобрести за долгую жизнь. Бояре люто ненавидели спесивого отрока и мечтали, чтобы Петр Темрюкович сломал себе шею на своем чудо-аргамаке или Гордей Циклоп, разобидевшись на братца царицы, отвернул бы ему голову где-нибудь в глубине московских дворов.

Петр Темрюкович был едва ли не хозяин Первопрестольной, даже походка у него была такая же стремительная, как у самого государя. Черкесский князь проскакивал мимо оторопелой стражи, которая не осмеливалась попридержать брата царицы, и уверенной поступью являлся в Верх, где обыкновенно собирались ближние вельможи. Бояре не сомневались в том, что скоро князь Петр потребует, чтобы караул при его появлении вопил во все горло:

– Прочь с дороги! Ступает князь черкесский Петр Темрюкович! Ниже голову!

Несколько раз бояре жалились царю на его юного родича, упрекая в неуважении к московским вельможам, но государь только посмеивался, догадываясь, какой страх Петр Темрюкович нагнал на его ближних бояр. Но ссориться в открытую с ним никто не желал, это значило бы противопоставить себя взрывчатому характеру царицы, а уж она в долгу не осталась бы!

Петр Темрюкович уже давно перестал замечать вокруг себя потомственных бояр, удельных князей и признавал над собой только власть одного человека – самодержца всея Руси Ивана Васильевича. А потому прочая московская дворовая челядь казалась для него едва ли не самой травой, которая годилась ровно для того, чтобы отереть об нее запачканные сапоги.

Долгое время Петр Темрюкович принимал Малюту Скуратова-Бельского за обычного дворового мужика и частенько бросал ему в руки поводья, наказывая отвести аргамака в стойло. Совсем не подозревал князь о том, что наживает сильнейшего врага, с которым не рискнули бы потягаться многие отпрыски Рюрика.

Думный дворянин с улыбкой кланялся Петру и отвечал неизменное:

– Как скажешь, князь.

И покорно отводил жеребца на Конюшенный двор.

Разве мог черкесский князь подумать о том, что у этого коренастого, с медвежьей поступью мужика сосредоточена в руках такая власть, перед которой бледнеют даже старейшие боярские чины.

Малюта Скуратов не спускал обид, а тем более не мог забыть неуважение к своему чину; думный дворянин так близко стоял у самодержавного трона, что мог хорошо видеть рисунки на сафьяновых царских сапогах. Еще Григорий Лукьянович обладал необычайным чутьем на интригу и чувствовал крамолу там, где ее как будто не должно быть. И когда Марфе Васильевне занедужилось, Малюта обратил взор на брата усопшей царицы.

Скуратов-Бельский только ждал разрешения самодержца, чтобы скрутить гордецу-князю руки за спиной и, подталкивая его пинками, спровадить в сырой и глубокий подвал.

Лучшего подарка себе Григорий Лукьянович пожелать не мог.

Черкесский князь поживал так же беззаботно, как и при покровительстве царицы Марии. Петр не всегда появлялся в Передней у государя; не спросясь разрешения у Ивана, съезжал на дальние дачи, прихватив с собой с пяток девиц, и окружал свою карету не меньшим почетом, чем это делал самодержец.

С визитом к черкесскому князю Григорий Лукьянович затягивать не стал и в сопровождении отряда стрельцов вошел во двор Петра Темрюковича.

Петр кричал, пытался спровадить царскую стражу с лестницы тяжелой тростью, но своим буйством вызывал у Малюты только смех.

– Глупец! Ты по-прежнему считаешь себя первейшим боярином Руси? А не кажется ли тебе, что пора возвращать долги?! Князь, может, ты отведешь на Конюшенный двор моего скакуна? Ха-ха-ха! Кончилась твоя власть, Петр Темрюкович. Эй, стрельцы, снять с князя пояс, сорвать шапку и провести его пешим до самой темницы. А чтобы веселей князю шествовалось, погонять его покрепче плетьми!

Невозможно было представить большего позора.

Князя распоясали, оторвали на охабне рукава, сорвали с него шапку и, взяв за руки, поволокли к темнице. Петр плевался выбитыми зубами, изрыгал проклятия, упирался как мог, но стрельцы с настойчивостью муравьев, волокущих израненного собрата к муравейнику, тащили черкесского князя. Два стрельца ступали следом и неторопливо стегали князя плетьми по плечам. Малюта Скуратов тоже не устоял перед искушением – пнул разок Петра Темрюковича носком сапога, отчего тот поперхнулся и хрипло стал грозить государеву любимцу:

– Не забуду я твоей ласки, Григорий Лукьянович, слезами ты у меня еще изойдешь!

– Ступай себе, Петр Темрюкович, – хмыкал Скуратов-Бельский, – а то Никитка-палач совсем заждался. Он для тебя уже раскаленные щипчики заготовил, а этот прибор кого угодно сделает разговорчивым. Так что сразу признавайся, злодей, каким зельем государыню-матушку со света белого сжил?!

– Не было этого!

– Не было, говоришь… Ладно, Никитка-палач все как есть выведает!

Глава 9

В этот день Никитка-палач в Пытошную шел без великой охоты. Занедужилось малость. В поясницу пальнуло так, что только к вечеру смог разогнуться. И проходил палач целый день с опущенной головой. А когда удосужился обратить взор на небо, то с удивлением обнаружил, что на дереве, где обычно каждый год гнездились аисты, сейчас нахально крякала парочка диких уток. Это было странно еще и потому, что всего лишь неделю назад он увидел, что это место привычно обживали старые жильцы, которые вытанцовывали на гнезде так лихо, что Никита не сомневался в том, что свадьбу птицы уже отыграли, а потому следовало скоро дожидаться доброго приплода.

Повытеснили серые нахалки черно-белых красавцев и расположились в глубоком гнезде так уверенно, как будто поживали в нем всю жизнь.

Первая мысль была у Никиты – смахнуть вилами гнездо уток, но, подумав малость, он смягчился. Его не беспокоило птичье соседство (пусть себе крякают!), совсем иное дело, когда рядом селятся люди.

Вот от кого хлопот поболее, чем от пернатых!

Никита не мог терпеть подле себя никого, а потому место для жилища выбрал пустынное и комариное, и по вечерам он наслаждался кваканьем лягушек, как пономарь звоном колоколов. Если кто и соседствовал с Никиткой, так это зайцы-русаки, которые забегали на московскую окраину лишь затем, чтобы пощипать сочные побеги.

Московский люд тоже сторонился этого места, словно над домом Никитки-палача витал ворох загубленных им душ. Хоромины заплечных дел мастера стояли крепко, на косогоре, с которого видны были не только заросшие болота, но и владимирская дорога – по ней когда-то в стольный город притопал его батюшка.

А в другой стороне был кремлевский дворец.

Большим оказался путь от владимирской дороги до стольного Кремля.

Не любил Никитка-палач ни соседства, ни случайных гостей, а потому по его двору бегало с десяток высоченных рыжих кобелей, которые, скаля клыки в палец величиной, грозили разодрать всякого, на кого укажет хозяин.

Утки напоминали добрых старых хозяюшек, которые хлопотали вокруг кладки. В повороте махоньких головок было столько значительности, как будто утки собирались высиживать в каждом яйце по царевичу.

Это зрелище было так же притягательно, как стоящая на помосте липовая колода с воткнутым в нее топором; разница состояла лишь в том, что головы птицам Никите рубить не доводилось.

Правда, каждое воскресенье детина самолично отворачивал шеи гусям, но это было совсем другое.

Заглядевшись, Никита не сразу заметил, как на двор легла тень какой-то крупной птицы. Сначала Никита Иванович подумал о том, что пронесся беркут, и готов был с дубиной в руках отстаивать семейство уток, но вдруг услышал знакомый пронзительный крик.

Это был аист.

Вернулись прошлогодние хозяева. Некоторое время птицы кружились над гнездом, а потом, громко хлопая крыльями, спикировали прямо на утиную кладку. Аисты устроили такой переполох, какой уткам не привиделся бы даже вдали от родного озера. Они хлопали крыльями, грозно выставляли вперед длинные клювья и полны были решимости, чтобы спровадить нахалов со двора. Утки уже не помышляли более оставаться в гнезде, пытаясь сохранить остатки достоинства, щипали аистов за длинные ноги, а потом бросились наутек и скоро сгинули в сером небе.

Аисты долго не решались опуститься в оскверненное гнездо – летали высоко и громко кричали. Первым отважился сойти с небес самец, сев в гнездо, он долго и брезгливо поочередно отряхивал длинные лапы, словно ступил во что-то непотребное. А потом, изловчившись, пнул к ногам Никитки утиную кладку.

Осмотрел Никита Иванович разбившиеся желтки и изрек:

– Даже птица просто так своего не отдает, а человек тем более.

Аист с тщательностью и аккуратностью сенной девки вычищал гнездо. Ничто в нем не должно напоминать о пребывании серых уток. Хмыкнул в бороду Никита-палач, вспомнив про государя. Раз в полгода точно так же поступает Иван Васильевич, освобождая все закоулки дворца от старых любимцев, однако только для того, чтобы их места заняли новые.

А когда гнездо было расчищено, аист пронзительно закричал кружившейся над двором самке, и она тотчас опустилась бело-черной павой, накрыв гнездо огромными крыльями.

Никитка-палач подумал о том, что сегодня нужно идти в Пытошную, сам себе он напоминал аиста, который так же тщательно очищает оскверненное гнездо. Только его работа немного другая. Никита Иванович имел дело с князьями и боярами, которые для Ивана Васильевича представляли тот же самый сор, что для аиста чужие перья.

Никита вспомнил, как утром подвесил вверх ногами черкесского князя, который во всем норовил показать породу и никак не желал признаваться в содеянном. Никита Иванович пообещал, что если он и дальше будет упорствовать, то зацепит князя крюком за ребро, и пускай повисит так до глубоких сумерек.

Авось одумается!

Три дворовые девицы Собакина, да и сам Василий Юрьевич утверждали, что накануне свадьбы князь угощал царевну засахаренными персиками, убедив ее, что это подарок от самого государя, а уже к вечеру Марфе Васильевне стало дурно.

Аисты уже успокоились и клювами любовно перебирали друг у друга перышки. Спокойно было на душе и у Никиты. Отбросил он далеко в сторону вилы и стал запрягать коня, чтобы ехать на царскую службу в Пытошную.

В Пытошной избе Никита был такой же господин, как Иван Васильевич у себя во дворце. Палач требовал от служивых людей не меньшего почитания, чем самодержец от подданных. А потому гнули голову перед Никитой Ивановичем не только подмастерья и заплечные мастера, но и множество нищих, что щедрой милостыней кормились после каждой казни. Бросит горсть медяков Никита-палач на дорогу и попросит:

– Помолитесь за упокой рабов божьих.

Подмастерья и дьяк встречали Никиту непременно у самого крыльца, посрывав с кудлатых голов шапки, а он, едва оборотясь на плешины, проходил в Пытошную избу.

Махнул Никита Иванович рукой в приветствии и ступил на крыльцо.

Петр Темрюкович висел привязанный за ноги, заняв большим телом целый угол. Руки крепко стянуты бечевой к бокам, и если бы не нарядные порты, можно было бы подумать, что это туша, которую приволокли для того, чтобы освежить в канун завершения поста.

– Разбуди князя плетьми! – распорядился Никитка-палач.

Молодой удалец, который без конца вертелся у ног старшого, отвесил князю такую порцию ударов, от которой Петр Темрюкович вздрогнул, подобно раненому зверю, и завыл в голос:

– Ыыыы!

– Да ты никак ли проснулся, Петр Темрюкович? Ты уж извини, что потревожил. Служба моя такая. С пробужденьицем тебя. Крепко ты спишь, а ведь Пытошная – это не государевы сени, где подремать не грех. Ну-ка, мастеровой, согрей князя горячими плетьми, пускай кровушка разбежится по ноженькам, а то озяб в нашей избе Петр Темрюкович. У меня у самого от такой прохлады того и гляди уши отвалятся.

Мастеровой слегка покачал плетью, двенадцать концов длинными змеями свисали с древка. Они казались живыми под легкими подвижными пальцами отрока и дожидались только распоряжения Никитки-палача, чтобы изжалить тело новой жертвы.

Вцепились зубастые концы в сухое тело князя и вырвали очередной вопль.

Плети кусали так, как будто хотели вырвать из тела Петра Темрюковича кусок поаппетитнее, но без конца натыкались на сухое, будто сотканное из одних сухожилий, тело князя. Не было здесь жирной поживы, и они, негодуя и свистя, отлетали прочь.

– А теперь скажи мне, князь, – продолжал Никита задушевным голосом, как будто допрашивал не государева разбойника, а подбивал на ноченьку бедовую вдовушку, – что же ты делал накануне государевой свадьбы в доме купца Василия Собакина?

– Приятели мы давнишние с Василием, – стонал Петр Темрюкович.

– Об этом нам ведомо. Наслышаны мы и о том, что ты на Марфу Васильевну посматривал. А одна из девиц как-то углядела, что ты ее во дворе прижимал. Неужно отпираться, князь, станешь?

– Не ведаю, о чем ты глаголишь. Наговор все это! – шептал князь Петр. – Смилуйся, прекрати мои муки!

– А ты признайся в лихом, Петр Темрюкович, вот тогда твои муки сами собой пропадут. А потом, нам ведомо о том, что зазывал как-то ты Марфу Васильевну к себе на ближнюю дачу.

– И что с того? Аль в гости запрещено уже ходить? И не одну я ее звал, а с девицами.

– Лжешь, князь, одну ты ее звал! Растлить девицу хотел! А правда, что ты ее замуж звал?

– Не было того! Аль не ведаешь, что женат я?!

– Ведаю. Только ведь с тебя, супостата, небольшой спрос. Ты думаешь, к тебе шептуны не приставлены? Вот они и порассказали, что ты ее завлекал. Расскажи о том, что за перстень ты Марфе Васильевне преподнес? Если скажешь правду, повелю отвязать тебя, а иначе помрешь бесстыже вниз головой.

– Не моя это вина! Васька Грязный, сын Григорьев, Марфу обесчестить хотел, от него этот подарочек был. Сам-то он побоялся ей поднести, видать, с этим перстнем связано у них что-то было, может, тайна какая.

– Вот как!

– Он к Марфе Васильевне сватался прежде, чем Иван Васильевич ее в супружницы выбрал.

– Хм, неведомо это нам. Но ничего, мы еще с Васькой Грязным потолкуем. А теперь давай о тебе поговорим, что за фрукты ты царице принес?

Никита-палач, как и многие во дворце, не любил черкесского князя. Он улыбался ему так, как будто уже укладывал его строптивую головушку на разбитую топором колоду. Возможно, Никита уже вытряхнул бы из Петра Темрюковича остаток души, но постоянно помнил наказ Малюты Скуратова сохранить князя для прилюдной казни.

– Не было, говоришь? Эй, мастеровые, прижгите пятки князю, может, это улучшит его память!

– Нет! Нет! – извивался Петр, и цепи, стягивающие его стопы, звенели яростно.

– Так скажешь?

– Скажу, все как есть скажу!

– Говори, – тихо произнес Никита. Он никогда не удивлялся и никогда не повышал голоса. – Развяжите путы, пускай князь отдышится. – И когда сподручный опустил Петра Темрюковича к ногам палача, тот потребовал: – Рассказывай!

– Видно, бес меня смутил, а так чего ради к царице я бы подступился… – начал Петр.

В былые времена черкесский князь проезжал мимо, даже не обернувшись на согнутую шею Никиты. Недальновиден оказался князь – государя и палача всегда следует привечать большим поклоном.

– Продолжай, Петр Темрюкович, – ласково поторопил Никитка умолкнувшего князя, – а то у меня мастеровые без дела скучают.

– Дал я царице засахаренных персиков…

– Так.

– …сказал, что они будто бы с государева стола. Слукавил, что будто бы сам Иван Васильевич к трапезе передал… А только я их на базаре купил, хотел радость царице доставить, любит она сладенькое!

Вздохнул печально Никита.

– Видать, не поладим мы с тобой, князь. Разве не знал ты, что со дня государева выбора Марфа Васильевна не принадлежит даже родителям и что питие ее и еду сначала положено отведать кравчим? Только после них к столу можно подавать! Смерти ты для государыни желал, потому что не мог простить Ивану Васильевичу, что он Марию так быстро позабыл. Так?

– Так, – глухо проговорил князь и почувствовал, будто начинает неметь шея в ожидании острого топора. – Зови государя, сам ему в том признаюсь.

Глава 10

Государь терпеливо выслушивал черкесского князя. Лицо Ивана помертвело, он как будто даже не слышал Петра Темрюковича, сосредоточенно изучал на рукояти трости сложный узор. Малюта Скуратов хорошо знал своего господина и ожидал, что через минуту очищающей проповеди Иван Васильевич начнет металлическим наконечником поучать наследника кабардинского правителя так же безжалостно, как дворовую мастерицу, посмевшую из терема утащить кусок шелка. Но когда князь Петр, исповедавшись, умолк, государь тяжело поднялся и, не сказав более ни слова, покинул Пытошную избу.

За царем длинным шлейфом потянулись к выходу бояре и окольничие.

– Государь, что с князем-то делать будем? – посмел прервать раздумье Ивана Васильевича холоп.

– Готовь на Красной площади сруб. Сжечь его надобно, нечестивца.

– Будет сделано, государь! – охотно отозвался Малюта.

На следующий день плотники соорудили полуторааршинный колодец и, водрузив его на сани, приволокли на Красную площадь.

Глашатаи зачитали с Лобного места государев указ о сожжении изменника, а к полудню к месту казни потянулись любопытные и зеваки, которые не хотели пропустить такого зрелища, как казнь царского шурина.

Казнь на Красной площади было делом привычным: секли руки ворам, заливали в глотку олово фальшивомонетчикам, сжигали в срубах вероотступников, рубили головы изменникам. Это было таким же обычным делом, как воскресный отдых с кубком в руках, до краев наполненным крепкой брагой.

Распахнулись врата Спасской башни, и на серый брусчатник стрельцы вытолкали черкесского князя.

Петр был в цепях. Цепи звенели.

Князь походил на огромного медведя, опутанного цепями, стрельцы, подобно скоморохам, тянули Петра Темрюковича в самый центр площади, чтобы предстал он перед толпой и распотешил государя, а заодно и весь присутствующий люд. Только вместо сцены здесь был сооружен бревенчатый колодец.

Петра Темрюковича остановили у самого колодца – дернули стрельцы за оба конца цепи и опрокинули князя на спину. Оперся князь дланью, поднялся, напачкав колени. Сняли стрельцы цепи с князя, и он предстал перед народом как есть – без сапог и в широком опашне.

– Мы тут для тебя баньку приготовили, – ласково поведал князю Никитка-палач. – В подвалах ты небось поостыл, застудил косточки, вот сейчас на жару их и погреешь. Полезай, князь, в колодец!

Петра Темрюковича два дюжих детины подхватили под руки и опустили в узенький колодец, после чего придавили сруб крепкой крышкой и вогнали по углам дюймовые гвозди.

Крепкой получилась домовина для Петра Темрюковича.

Во время казней москвичи привыкли видеть государя у Кремлевской стены восседающим на огромном стуле. Царь был виден отовсюду. Величавый, невозмутимый, он казался таким же несокрушимым, как колокольня Благовещенского собора.

Царь Иван – это уже не тот наивный отрок, каким знавали его бояре в начале правления, он научился радоваться умелому удару палача так же искренне, как удачному выстрелу, сделанному на охоте. Сейчас это был господин, который знал цену жизни и обставлял казни так же торжественно, как свой выезд по святым местам. Стрельцы облачались в золотые кафтаны и стерегли помост при парадном оружии; осужденный проходил через караул, вооруженный топориками; плотный коридор из неулыбчивых отроков уводил его прямо к эшафоту.

Торжество начиналось с музыкантов, которые, взобравшись на Кремлевские стены, трубным гласом возвещали о действе, в финальной сцене которого будет непременное сожжение главного героя. Такого зрелища пропустить никто не желал – не каждый день сжигают родича царицы. Потому народу набралось много, особенно любопытные взобрались даже на торговые ряды, опасаясь пропустить малейшую подробность, и с саженной высоты с ликованием возвещали о каждом шаге незадачливого князя.

– Ведут!

Но об этом было известно и без того, через каждую дюжину метров вопили стрельцы, предупреждая:

– Расступись! Татя ведем!.. Расступись, честной народ, татя ведем!..

А с Кремлевской стены трубы уже отпевали черкесского князя.

– Приостановился малость!.. На государя посмотрел… Видать, прощения просить надумал. Царь его зреть не хочет, со своими боярами разговаривает, – поведал сверху белобрысый детина мужикам, стоявшим у торговых рядов. – За цепи князя тянут: к помосту ведут.

А когда Петр Темрюкович преодолел первую ступень эшафота, трубы умолкли, и отчаянный барабанный бой возвестил о том, что начинается следующее действие.

Площадь приготовилась увидеть заключительную сцену, и мужики повытягивали шеи с любопытством.

Палачи умело законопатили щели колодца, и смоляной дух разошелся по Красной площади.

Никитка-палач стоял на помосте не один, у сруба топталось полторы дюжины дворян, кравчих, стольников, которым была оказана особая государева милость – готовить хворост и подкладывать его в полымя. Челядь, отмеченная великим государевым расположением, стояла совсем рядом с колодцем, сжимая в руках сушняк. Московские дворяне с завистью взирали на три десятка избранных, отмеченных печатью благосклонности, а те в свою очередь поглядывали на первую дюжину стольников, стоящих в непосредственной близости от палача, – это была высочайшая государева милость, равная чаше, принятой из царских рук.

От такого близкого стояния к огню можно было не только обжечься, но и охмелеть.

Никитка сжимал в руках факел и терпеливо дожидался соизволения государя, чтобы швырнуть его на закопченный колодец. Смоляные мочала злобно потрескивали и бросали жалящие искры на сподручных палача.

Никитка-палач уловил легкое движение царственной длани. Палач поднял над головой руку с горящим факелом, потом стал размахивать им как булавой, словно хотел сразить неведомого недруга. Москвичи, зачарованные колдовской силой огня, с замиранием прислушивались к тому, как полымя рассекает прохладный воздух. Никита бросил факел на колодец, который мгновенно запылал, взметнув жадные руки огня к соломенным крышам, некоторое время огонь висел высоко в воздухе, напоминая отблески вечерней зари, а потом, когда доски колодца прогорели, он упал с трехсаженной высоты и охватил сруб со всех сторон. Отступили зеваки, давая простор стихии, а потом, отвоевывая у огня каждую пядь, снова приблизились вплотную к полыхающему колодцу.

Стольники, кравчие, дворяне, словно вспомнив о предоставленной чести, стали прикармливать огонь хворостинами, и пламя добралось до узника, вырвав из глубины колодца отчаянный вопль.

Когда от поленьев осталась только груда головешек, зеваки потеряли интерес к развлечению и разошлись по домам.