Текст книги "Седьмое лето"
Автор книги: Евгений Пузыревский
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
27
Наутро, как ни странно, палец почти не болел.
Павлик лежал в кровати, размышляя над вчерашним и решал, как поступить – возобновить охоту, или всё же досадить оставшийся маленький земельный отрезок картошкой.
Надо уже, наконец, брать Сом Сомыча за жабры – в прямом и переносном смысле. Не ровен час, он ещё, на старости лет, подумает, что ВОЗВЗ совершенно для него не опасен и перестанет бояться. Нет страха – нет уважения. А что это за супергерой, если его не уважают?
Вот, например, Колобок – ни одна живая душонка и в грош его не ставила – так что в итоге? Сожрали это кустарно сделанное самовлюблённое создание. И не надо тут говорить, что, мол, какой из него супергерой? Вы вот попробуйте, превозмогая боль и унижение, катиться по разбитой русской дороге, лицом то в кочки, то в грязь, то в шишки, то в камни. К тому же, ненароком, можно угодить, во что-то более противное и мягкое. Это вам не на бэтмобиле разъезжать и навороченными гаджетами пользоваться. Любой, кто, игнорируя свои физические отклонения, стремиться сделать что-то большее в своей жизни, чем банальное «прожить» – смело может, крупными буквами, приписать себе «СУПЕР», ну и рядом, чуть поменьше «герой». Конечно сын муки, сметаны и масла был высокомерен, да явственно указывал всем встречным незнакомцам на своё умственное превосходство. И за это, обоснованно, можно невзлюбить. Но, тут же виновато воспитание, а точнее полное его отсутствие – не успел родиться, как твои же создатели, уже ножи точат, да голодные слюни подтирают.
Человека?
Стоп. Тогда всё понятно и далее вопросы отсутствуют – всё, что не относится к человечеству, может смело игнорироваться и подвергаться уничтожению.
Глубокий выдох облегчения.
Так, а Сом Сомыч, вроде как не относится к людскому племени. Значит и с ним можно расплавляться без суда и следствия?
Беззащитное жалкое существо.
Супергениальный, суперопасный, суперхитрый, супермогучий и при всех этих невероятных супердостоинствах – жалкий? Нет, что-то тут не сходится. Что же это за противник, что же это за лютая вражина такая, если он кроме сочувствия ничего толком и вызвать то не может?
Где логика?
Отсутствует.
Будем ждать, когда появится.
А пока вернёмся к Павлику, который уже давно встал с кровати, выполнил ежедневные домашние дела и теперь допивал стакан, только что надоенного молока.
В принципе, земельный отрезок в огороде у дома, выделенный под посадку картошки, был и не таким уж большим. «Так, на свежачок» – как говорил отец. Если взяться всей семьёй и с энтузиазмом, то работы то, не больше чем часа на два, в которые, при этом, не напрягаясь, поместятся несколько перекуров. Но главное, в выше сказанном, это «всей семьёй», а от неё остался всего один элемент, причём самый слабый и самый маленький. В итоге, то что «часа на два» уже продолжалось второй день.
Семейный Осколок шел в сарай и параллельно, мимоходом, искал предметы, начинающиеся на букву «С».
Стена, солнце, соломинка.
Надо порыться в маминых ящиках, наверняка же у неё где-то там есть убранный, на рассадку, горох. Останется только подготовить грядку, поместить его в землю, полить и ждать, пока не полезут стебли, затем белые цветы, ну и наконец, стручки с вкусными зелёными шариками.
Сарай, сердце, слон (хоть Павлик сам никогда не видел этих большущих животных, но мама о них рассказывала и даже одного, для наглядности, нарисовала, так что теперь с уверенностью можно сказать, что вон то облако, точь в точь как настоящий индийский обладатель хобота)
Первые горошины всегда доставались ему. Но не потому, что он какой-то там особенный, и даже вовсе не из-за того, что он единственный ребёнок на расстоянии многих километров, а всё гораздо проще – он первым из всей семьи бежал с утра в огород и внимательно обследовал кусты, в поисках, дозревших за ночь вкусняшек. Если же таковых не оказывалось (ну, там, например, вчера переборщил с поеданием), то грустно вздыхал и плёлся обратно, чтобы вечером, вновь, проверять толщину стручков (так, на всякий случай).
Сорняк, слеза (хоть сейчас её и нет, но она же в нём существует), ступенька.
Во всём мире горох едят не правильно – это Павлик точно знал. А всё почему? Да потому, что у них нет такого папы, как у него, который владеет одним маленьким, но очень важным секретом и который он рассказал только своему сыну, и больше никому-никому. Это точно! Вот, как это всё обычно происходит? Открывают, съедают, остатки выкидывают или несут в компостную кучу – чтоб на перегной. Опаньки, вот и пропустили один существенный пункт – стручки то тоже съедобные, но, правда, не до конца. Употреблять их нужно таким способом – засовываешь в рот, тщательно пережёвываешь до состояния, пока весь сладкий сок из него не выйдет и выплёвываешь. Тадам! Всё гениальное просто. И вкусно.
Сапог, синяк, ссадина.
Открыв массивную дверь, Павлик зашел в сарай.
Настало время подробно описать, как что устроено. Деревянное помещение, размером с обычный типовой гараж, по стенкам которого прибиты всевозможные полочки, ящички, крючочки и т. п. Всё это предназначалось для хранения инструментов, деталей, винтиков, гвоздей и прочей мужицкой дребедени, которая часто бывает важнее, чем хороший комплимент, от любимой женщины.
По идее, тут же, на одной из вертикальных поверхностей, как у любого, уважающего себя советского жителя, должен бы был висеть велосипед, но, как-то так получилось, что семья Грачёвых, прекрасно обходилась и без него. Да собственно, как и без СССР.
В самом дальнем углу сарая, расположилась, оббитая оцинкованным железом, массивная крышка, ведущая в ямку. Сто лет не смазываемые шарниры скрипели, сбрасывая с себя, еле заметные кусочки ржавчины, когда человеческие руки, взявшись за один край, тянули её вверх. Затем она фиксировалась специально предназначенной для этого палочкой (а по сути, той, что более или менее подходила по размерам, из тех, что валялись во дворе), чтоб не захлопнуться.
Шедевр техники безопасности.
Над входом в зимнее хранилище продуктов, расположилась, прибитая к потолку, ручная лебёдка, от которой спускался канат, с намертво приделанным стальным крюком на конце – прочным, но совершенно не острым. Именно к нему цеплялось ведро, опускалось вниз, далее там набиралось, и следом опять поднималось. Всё просто, когда вдвоём и один при этом сильный.
Но Павлик являлся слабым одиночкой (хотя транспортировка мамы доказала обратное, но там присутствовала эмоциональная составляющая, не особо применимая на картошку). Поэтому, этот способ ему не подходил. Что негодно для одного, то впору для другого. Спустив канат вниз, он слез следом, и решил проверить свои мышцы на прочность.
Но не тут-то было – что казалось лёгким в мыслях, оказалось трудновыполнимым в реальности. Данный экзамен, для эластичной ткани, был с треском провален. Сколько не пыхтел, не краснел, не старался – два перехвата рук максимум и затем вновь в начало пути. Несостоявшийся соперник Мартина Масари разозлился и решил отомстить (сам не особо понимая кому), методом дёрганья, повисания и раскачивания.
Отомстил.
Старые гвозди не выдержали такого напора и лебёдка оторвалась.
Если бы Павлик жил в кино, а мы являлись зрителями, то тогда, данное происшествие, наблюдали бы, по вот такой вот, монтажной, кадровой последовательности (всё действие в медленном рапиде):
1) Падающая лебёдка.
2) Упавший на пол, вместе с канатом, ребёнок.
3) Падающая лебёдка.
4) Удивлённый ребёнок поднимает взгляд вверх.
5) Падающая лебёдка. (Чему тут удивляться – по совету Альфреда Хичкока нагнетаем саспенс)
6) Глаза ребёнка становятся шире, от испуга.
7) Лебёдка выбивает собою, палочку, которая фиксирует крышку.
8) Освещённое лицо ребёнка, которое постепенно уходит во тьму, из-за того, что крышка, закрываясь, перерезает луч света.
9) Тяжелая крышка, с шумом захлопывается, взметая клубы пыли.
10) Испуганное детское дыхание в темноте.
Всего десять кадров и мы, забыв о плохой погоде за окном, об осточертевшей работе, о невыплаченном кредите, о нахамившем в автобусе мужике, о ссоре с близким человеком и обо всех остальных своих жизненных печалях и невзгодах, уже полностью погружены в происходящее, искренне переживая за Павлика и ожидая его ответное действие на случившееся.
Ошарашенный происшествием и пока еще толком ничего не осознавший, любитель попреувеличивать свои умственные и физические возможности, сидел на холодном земляном полу, машинально сжимая в руке оторванный канат.
Лебёдка, чудом пролетевшая в пятнадцати сантиметрах от головы, лежала рядом. Всего чуть-чуть влево и объект зрительского сопереживания валялся бы сейчас в некрасивой позе, щедро делясь с темнотой, содержимым своей черепной коробки.
Повезло…
28
Три черты отличали трудовика от остальной педагогической братии – вечное похмелье, ненависть к окружающим, жена директор школы.
Если сложить все составляющие в единое целое, то можно охарактеризовать его систему образования следующим образом – «Да делайте вы что хотите, только по коридорам не шатайтесь и от меня, по возможности, от…сь».
Это ли не истинное ученическое счастье?
Главное вовремя «прижать жопу», если вдруг, по какой-то надобности, Пётр Владимирович выйдет из своей коморки, а в остальное время, можно творить всё, что заблагорассудится активной подростковой душе.
Любимым занятием на уроках труда, у Серёжи с Ваней, была игра в «Метёлочный хоккей». Берётся какой-нибудь обрубок деревяшки, заменяющий шайбу, две метлы на длинных черенках, назначаются, где у кого ворота – ну и в путь. Обычно, в данной забаве, в связи с отсутствием нужного количества инвентаря, участвовало только два человека, но если основательно и заранее подготовиться, то количество игроков можно существенно увеличить. Для этого необходимо зайти в специальную дверь под лестницей, на первом этаже, спуститься в подвал и, пока рабочий класс, там обитающий, не видит, спереть несколько «хозяйственных инструментов, для подметания помещений и территорий от мусора, опавшей листвы и т. п.». Главное, потом, также незаметно их вернуть на место. А то школьные трудяги-работяги хотя и совсем без какого-либо образования, но всё равно – далеко не дураки и от их ладоней хрустел уже не один ветреный, юношеский затылок.
Но сегодня мётлы стояли не тронутые, так как Серёжа и Ваня хотели приготовиться к выпускному вечеру, посвящённому окончанию шестого класса и назначенному на этот четверг.
Чего скрывать, своих одноклассников они недолюбливали оба, один по одним причинам, другой по другим, а вдвоём, по третьим. Но предчувствие каникул, хорошая погода, желание выделиться – сделали своё дело и социальные отщепенцы решили подарить «всем сёстрам по серьгам», а если точнее, по свинцовой медали, которые они выплавили на прошедших выходных, в количестве двадцать одной штуки. И теперь, осталось просверлить в каждой дырочку, для верёвочки, чтоб был способ фиксировать их на шее однокашек, которые естественно обезумят от счастья, получив такие шикарные сувениры.
Подойдя к сверлильному станку и чётко помня завет Петра Владимировича «Если кто к нему полезет без меня, руки на хрен пообрываю!» будущие дарители нажали на кнопку «Вкл».
Сверло завертелось.
Первая дырка, по неопытности, получилась чуть кривовата, вторая уже заметно лучше, третья вновь так себе, четвёртая вообще испортила всю медаль (что ж делать, кто-то останется без подарка и, судя по тому, что Лену Троекурову не любила не только учительница литературы, то, как говорится – хоть к гадалке не ходи), пятая же вышла почти идеальная. Шестой и последующим, появиться уже было не суждено.
В коморке трудовика затих радиоприёмник – верный признак того, что, насквозь пропитый педагог, с желтыми от никотина ногтями, сросшимися бровями, когда-то сломанным носом и болтающейся, мешком, одежде, на очень худощавом теле, скоро выйдет к своим ученикам (хотя, наверняка, он даже не помнит, какой сейчас у него класс, да и в принципе, какая разница?).
Двое выключили станок, шустро спрятали медали за пространство между шкафом с инструментами и стеной, да побежали прижимать пятую точку в соседний класс, предназначенный для теоретических занятий.
Вовремя.
Следом зашел учитель труда, которого видно совсем одолела депрессия, раз решил, в кои-то веки, провести занятие. Он высыпал из пакета, на стол, кучу перепутанных проводов, лампочек трёх цветов (красные, желтые, зелёные) и тумблеров. Объявил, что сейчас будет обучать электричеству и делать схемы светофоров.
Ваня с Серёжей переглянулись – это надолго.
Хотя есть шанс, что вечером, после уроков, Пётр Владимирович забуровится на третий этаж в кабинет обэжиста Александра Ивановича – вдвоём ведь депрессовать веселее.
Один пропитый, другой пробитый.
В голову. Три года назад. В случайной драке. Теперь срывался, но не часто, всего раза три в год, во время обострений. И, слава богу, что лишь однажды, ученики были свидетелями, этих безумных глаз, этой засохшей слюны в уголках рта, этого в кровь обкусанного ногтя на указательном пальце правой руки (почему-то всегда страдал только он один). Да этих страшных, для ещё не подготовленных к взрослой жизни детских умов, рассказов о войне, в которых особое внимание уделялось подробностям участия в боевых действиях самого «Санька».
Хотя на самом деле, в силу возраста, в никакой войне обэжист не участвовал, но непоколебимая вера, в уверенном голосе, заставила всех в этом усомниться. Как и усомнится в профпригодности с возможностью далее работать с детьми. Насильно отправили в больницу, пролечился, вернулся, взяли обратно – болезнь болезнью, но из желающих, занять его должность, что-то очередь не выстроилась. А он же тихий, спокойный, порядочный – пусть дальше трудится. Общество поможет, общество направит, общество поддержит в трудную минуту…
Конечно, только если оно само решит, что это необходимо.
Пётр Владимирович не был этим самым «обществом», поэтому не решал за Александра Ивановича, не лез к нему с советами и не пытался очищающим, ярко красным светом, указать на путь истинный. Просто приходил после уроков, раза два в неделю, приносил с собой две литровые банки крепкого чифиру, садился на перекошенный диванчик, в коморке с противогазами и молчал, слушая в ответ такое же молчание.
Идеальный разговор, между не идеальными советскими жителями.
Артель инвалидов.
Увлечённые Серёжа и Ваня, вместе с остальными пятью одноклассниками (в шестом «Б» классе было всего восемь мальчиков, один из которых сейчас болел) с искренней радостью скручивали провода, подсоединяли, по определённой схеме, лампочки и тумблеры, проверяли, загорятся или нет, да и одного ли цвета, да и в нужной ли последовательности, да и в том ли количестве и т. д. и т. п.
Такого интересного урока труда, у ребят не было ни разу за все два года – с тех самых пор, как они перешли в старшие классы и, по кем-то давно установленной образовательной схеме, класс не разделили по половым признакам.
Вопреки ожиданиям друзей, педагоги в тот день не встретились, а медали так и остались лежать спрятанные за шкафом. Ровно через двадцать четыре года, один месяц и три дня, когда пришла пора капитального ремонта в школе, рабочие его отодвинули, нашли несостоявшиеся подарки и, даже не поняв ценность этих предметов, выбросили вместе с остальным хламом.
Ни обэжист, ни трудовик, до этого события уже не дожили.
* * *
Стена была высокая, в полтора человеческого роста, шириной как две школьные тетради и сложенная из красного кирпича стандартных советских размеров – двести пятьдесят на сто двадцать на шестьдесят пять сантиметров.
Всё в советах стандартное, да по ГОСТу.
И даже дети, с перекроенными мозгами, одинаковыми мечтами, рождённые вне похоти и секса. А принесённые аистами, найденными в капусте, купленные в магазине… ну и дальше по списку, в зависимости от фантазии рассказывающего «О происхождении».
Хотя и она у «Верных заветам Ленина», оригинальностью особо не отличалась.
Как и у тех, кто об этом пишет, рассказывает, надменно вспоминает – пошло всё это, избито, неподъёмно… монументально неподъёмно.
Серёжа и Ваня стояли, задрав головы и прикидывали, как перебраться на ту сторону.
Вариант номер «Раз» – один становится другому на плечи, затем цепляется за вверх стены, подтягивается и залезает, сначала закинув одну ногу, затем всё остальное тело. Далее, протягивает руку вниз, оставшемуся «у подножья», тот, в прыжке, её ловит и втягивается, забравшимся, к себе.
Всё, вроде, достаточно просто, когда на словах.
Да вот только, не так уж это легко физически – подтянуться, втащить… им же всего по двенадцать лет. Хотя тела уже достаточно гибкие, да сформированные, но силёнки ещё, далеко не на пике своих возможностей.
Вариант номер «Два» – надо идти вдоль стены, к дереву, что растёт в метрах пятистах отсюда. На него забраться проще. А потом, по толстой ветке, перелезть на саму кирпичную преграду. Далее, по ней вернуться на это место и слезть, уже на той стороне, по деревянным поддонам сложенных штабелями (об их существовании, рассказал Колька Крот).
Второй, вроде дольше в исполнении, но как-то полегче первого будет. А трудности, на то и придуманы, чтобы их, по возможности, избегать.
Есть такая особенность, что если в определённом обществе (в данном случае стране) усиленно навязывается торт коллективизма, с кремовыми прослойками из общих идей, речей, времени, труда, имущества – то обязательно, под лозунгом «Всё для блага человека, всё во имя человека!» будут возводиться, в огромном количестве, прочные, высокие, длинные и непробиваемые стены. Как в физическом воплощении, так и во всех своих бесплотных ипостасях.
Народ нуждается в охране, и часто, от самого же себя.
Так и наша «возведённая», по которой, друг за другом, медленно и усиленно держа равновесие, идут Серёжа с Ваней, служила отделением рабочего мира, от… от не рабочего.
С одной стороны расположился большущий завод строительных материалов, с многочисленными кирпичными, мозаичными, пластмассовыми и т. п. цехами, что усиленно выдают пятилетку за четыре. С другой – два, рядом стоящих, детских сада «Орлёнок» и «Тополёк» (интересно, не будь преграды, кого от кого, надо было бы охранять – детей от работяг, либо же работяг от детей), маленькая пожарная станция, рассчитанная на одну машину и шесть человек персонала, полупустой магазин продовольственных товаров, да и пустырь, давно расчищенный под районную библиотеку, но пока, так и не познавший на себе все прелести строительства.
Была у стены ещё одна немаловажная функция – разделять внутренне состояние от внешнего. Глубинного, от поверхностного. Показушного, добровольно-принудительного нахождения с одной стороны, от подсознательного, часто неосознанного, стремления на другую.
Серёжа и Ваня сползали по деревянным поддонам на территорию завода.
Встали на твёрдую почву, давно вытоптанную рабочей обувью и теперь не дающую зелёных побегов травы, осмотрелись, вспоминая подробное описание Кольки Крота и найдя узнаваемые ландшафтные черты из рассказа, направились к месту своего визита – свалке нерабочих аккумуляторов, что находилась за котельной, между её дальней стеной и пока еще ни под что не приспособленным оврагом.
«Пусть там валяются, чего по одному то с ними возиться, как накопятся, так и вывезем всё вместе» – утверждал старший бригадир машинного цеха товарищ Бурков Александр Макарович. Шли годы, гора использованных АКБ становилась всё больше и они всё так же, упорно, продолжали не замечаться. БАМ (как, за глаза, называли шефа подчинённые) вышел на пенсию и уступил своё место, вкупе со своим Строительно-Вековым прозвищем, более молодому и менее активному товарищу Брагину Алексею Максимовичу. Тот стал держаться курса, оставленного предшественником и на случайно заданный кем-то вопрос, о залежах аккумуляторов, ответил – «А кому они там мешают? Придёт время – и до них доберёмся».
А вот время, как-то всё не спешило приходить.
И тут объявился Колька Крот. И нашел он место склада потаённого. И оглядел он, с восхищением, полезнейшие вещицы. И смекнул он, какую выгоду легко мог извлечь, из своих новообретённых знаний.
Хотя, на самом-то деле он мог найти его намного раньше, ведь с шести лет отец водил своего сына к себе на работу, в эту самую котельную, а если точнее – в душ. А что, хорошая замена городской общественной бани (да и платить не надо), ведь тут и горячая и холодная вода, и даже парилка присутствует. В городе мало кто дома мылся, разве что счастливые обладатели титана, нагревающего до нужной температуры текущую из крана.
Но как-то всё не сходились, в единое целое, пункты «Своди сына в душ», «Тщательнее давай уши намыливай!», «Ну куда ты старое надеваешь? Мать что зря тебе чистые положила?», «Не сиди тут с кислой рожей, сейчас договорю с Фёдырычем и домой пойдём», «Иди, на улице поиграйся, только не вздумай один свинтить на проходную».
И вот – сложились.
Бездельничающий и ждущий «договорю» отца, Коля решил удовлетворить своё любопытство и узнать, что же там за углом, потом за вторым, потом за третьим…
Так использованные АКБ и нашлись.
Брошенный обломок кирпича, ударился об аккумулятор, отломив, от объекта нападения, кусок пластмассовой оболочки, размером с детскую ладонь.
Ваня и Серёжа, подручными средствами, усердно разбивали пару (каждый – свой) мёртвых двенадцативольтовок, на скорость – кто быстрее выпотрошит свинцовые пластины.
Они были далеко не первые, на этом кладбище бывших хранителей энергии. Колька Крот, уже второй месяц, выменивал, у сверстников, информацию об этом священном месте, на всякие для себя нужности и полезности. За это время, здесь побывало уже с десяток мальчишек, и теперь, повсюду валялись раскуроченные останки АКБ с вынутыми и унесёнными внутренностями.
Но ничего, заботами БАМа, их ещё надолго хватит.
Закончив извлечение необходимого, парни поняли, что переоценили свои физические возможности, когда решили, что два – это не один и драгоценного свинца будет больше. Один – это не два и нести намного легче.
На том и порешили – половину припрятали, вторую разделили меду собой и, осматриваясь по сторонам, чтобы не поймали, отправились в обратный путь.
«Зло безнаказанно царит в Диком Краю и путников повсюду подстерегают опасности. Даже продуманные планы мудрых чародеев вроде Гендальфа и добрых людей вроде Элронда могут провалиться, когда совершаешь опасное путешествие по Дикому Краю. Гендальф был достаточно мудр, чтобы понимать это. Он знал, что в любую минуту может случиться непредвиденное, и не надеялся, что удастся обойтись без страшных происшествий во время перехода через высокие горы с их недоступными пиками и зловещими долинами, где властвует беззаконие. Обойтись и не удалось!» [24]24
Отрывок из повести-сказки Джона Рональда Руэла Толкина «Хоббит, или Туда и обратно» (1937)
[Закрыть]
Первым, по поддонам вверх, полез Ваня, оставив друга внизу, «на шухере», пока он сам перекидывает свинцовые пластины через стену. Добравшись до верхушки кирпичной кладки и сбросив, на ту сторону, первую партию груза, он сам чуть было не полетел вслед за ним, когда, чем-то испуганный Серёжа, моментально вскарабкавшийся по деревянным изделиям, пробегая, оттолкнул его плечом. Ошарашенный лидер смотрел вслед своему войску, которое сейчас уносилось по узкой, в трёх метрах над уровнем земли, «тропинке», в сторону дуба, хотя до этого, по ней же шло медленно, аккуратно, держа строй и боясь свалиться.
Хотел было окликнуть, но вдруг услышат?
Может следом? Но ведь там что-то произошло. Что-то неизвестное, страшное, но при этом жутко любопытное.
Ваня, лёжа на поддонах и стараясь быть незамеченным, высунул голову, осматривая, прилегающую к стене, местность.
Вот оно в чём дело – знаменитая Муха рвалась, сдерживаемая цепью, в их сторону и беззвучно лаяла.
Значит, она теперь обитает здесь.
Неожиданно.
Хотя, герои на то и герои, чтоб о них быстро забывали.
* * *
Зима двухгодичной давности.
В очередной вторник, Элла Максимовна, шестидесятисемилетняя старушка, ровно в девятнадцать тридцать, по местному времени, вышла из дому.
На работу.
Сторожем, на склад продовольственных товаров, что находился в четырёх кварталах к югу.
И делала она это на протяжении последних одиннадцати лет, каждый чётный день недели.
Пришла.
Покормила виляющую хвостом Муху, принесённым с собой, в железном бетоне, супом, перемешенным с хлебными кусками. Потом, для порядку, сделала обход территории, проверив, на запертость, все окна. Затем, дождавшись, когда часовая и минутная стрелка встретятся на цифре «Двенадцать», выставила в ряд четыре стула, постелила на них свою верхнюю уличную одежду и улеглась спать, подложив под голову свёрнутую кофту.
Уснула, для своего возраста, достаточно быстро, даже не смотря на неудобное ложе (привыкла, во время эвакуации из блокадного Ленинграда, спать во всевозможных, неприспособленных под это, и часто продуваемо-холодных местах).
Временные указатели сошлись вновь, но уже на другом его показателе. Том, что, судя по народному поверью, так любит Бог.
Захлёбывающийся Мухин лай, заставил Эллу Максимовну проснуться.
Села, непонимающе мотая головой, пытаясь сбросить с себя остатки, такого сладко-пленительного сна.
Собака исходила в ярости, скребя и прыгая на дверь.
Испуганная старушка встала и, стараясь не скрипеть рассохшимся деревянным полом (хотя чего-чего, а именно его снаружи и не слышно – хоть танцуй) пошла в соседнюю комнату, используемую как кабинет заведующей, и в которой, находился телефонный аппарат.
«02»
Сообщив, о возможной попытке проникновения, она, взяв большой металлический дырокол, в надежде им защититься при опасности (рядом находилось больше подходящих, для такого случая, вещей, но страх и рациональные размышления, не совсем совместимы).
Мухин лай перешел на рык, значит тот, что за дверью, по какой-то причине решил удалиться.
Запуганная Элла Максимовна, сидела на одном из четырёх стульев, прижимая канцелярскую принадлежность к груди и, зачем-то, считала банки с рыбными консервами, на ближайшем от неё стеллаже.
Собака замолчала окончательно, но при этом продолжала стоять на том же месте.
Шестидесятисемилетнему сторожу стало стыдно от того, что она так легко поддалась панике. Наверняка же это был всего лишь ветер, на который, эта глупая дворняга и подняла свой лай. Теперь ещё приедут зря побеспокоенные милиционеры, а у них и без того много важных дел, чтоб впустую срываться по вызовам старых паникёрш.
Стыдно-то как.
Встала, надела верхнюю одежду, подошла к двери, медленно повернула в замке ключ, открыла.
Никого.
Муха, проскользнув сквозь ноги, умчалась в заснеженную темноту.
Выбежала вслед за ней – да куда там, разве угонишься. Развернулась, хотела войти внутрь, но тут заметила следы, на свежевыпавшем снеге.
Совсем недавно здесь кто-то топтался.
Моментальный страх не стал задерживаться у горла и, под своей тяжестью, свалился в онемевшие ноги, Эллы Максимовны, зафиксировав её на месте. Старушка, видя защиту лишь в своём четвероногом сослуживце, стала шёпотом, в надежде что услышит, звать её по имени.
В ответ, лишь ветер повысил градус своего завывания, заменяя собой тишину.
Женщина готова была разрыдаться, как вдруг, где-то слева, раздался приближающийся лай. Ободрённая, ночная работница, повернулась на звук.
Перед ней стоял огромный мужик, в два метра ростом, с высоко поднятым воротом и низко натянутой меховой шапкой, так, чтоб невозможно было разглядеть лица.
Кроме глаз.
Опасных глаз.
Нож вошел справой стороны, в аккурат между третьим и четвёртым ребром и так легко – по самую рукоятку, словно старухин тулуп, был не толще, чем летнее ситцевое платьице.
Она упала. Молча и удивлённо. Успев заметить, как нападавший со всей дури, наотмашь, пнул в голову прыгающую на него собаку.
Потемнело.
Навсегда.
Милиция медленно, но среагировала – приехала, поймала, арестовала.
О ночном происшествии, на следующий день знал уже весь город. Слухи, мать их за ногу, распространяются быстро.
Эллу Максимовну выдали, на захоронение, родственникам, а из выжившей псины, на собрании городского начальства, было решено делать героя.
А дело было вот в чём – секретные губы, в нужные уши доложили, что через пятнадцать дней, должно было приехать большое начальство из областного центра, якобы проездом и задержаться не более как на двадцать четыре часа. Но знаем мы все эти «Якобы», так что готовиться нужно с помпой и основательно.
А как же прикрыть все те зияющие дыры, во вверенном им участке, да к тому же в такой короткий срок? Старым и проверенным способом – отвлекающим манёвром.
И понеслось.
В газете появилась статья, о собаке, которая смело бросилась на опаснейшего преступника, вступив с ним в неравную схватку, вышла из неё победителем, задержав негодяя до приезда оперативно среагировавших милиционеров. Но при этом получила ранение – при сильном ударе ногой в челюсть, она откусила себе язык и потеряла много крови. Теперь, лучшие городские ветеринары борются за её жизнь.
О погибшей старушке – ни слова.
В доме культуры был организован большой концерт («случайно» совпавший с днём прибытия высоких чинов) с выступлением местных самодеятельных коллективов, состоящий из танцев, песен, героических военных стихов (война тут конечно была не в тему, но, на всякий случай – упоминание, о «Священной», лишним не бывает) и нарисованных транспарантов с кричащими лозунгами. В конце действия, под аплодисменты жгущие ладони, на сцену, на руках, вынесли эффектно перебинтованную Муху (даже в тех местах, где раны отсутствовали).
Гости остались довольны (ну, по крайней мере, обучено сделали вид, что подобные мероприятия совсем ещё не осточертели, а доставляют несказанное удовольствие) и покатили дальше, по своим, только одним им ведомым делам.
Все довольны, все счастливы.
Безъязыкая собака ещё месяц была в центре внимания, а потом, как-то постепенно, забылась, скитаясь от одних хозяев, к другим. Пока, наконец, не обосновалась на заводе строительных материалов, в своей привычной должности – сторож.
Правда лаять больше не могла.
Но что поделать, не пристрелить же её за это, – какой ни какой, а всё же герой.
