Текст книги "Император Пограничья 20 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Император Пограничья 20

Глава 1

Перелом случился в конце третьей недели.

Степан вернулся домой поздно вечером мрачный, как могильщик. Весь день он провёл в следственном изоляторе, разбираясь с парой арестованных ещё князем Платоновым бояр из числа тех, кто помогал князю Терехову прикрывать его грязные делишки. Дело было рутинным, документы собраны, протоколы подписаны, оставалось только уточнить некоторые детали, что новый ландграф решил взять на себя. В конце разговора один из арестованных, начальник городской стражи боярин Глинка, бросил через решётку:

– Пёс, которого посадили на трон хозяина, вот ты кто. Только гавкать от этого он не перестанет.

Охрана вопросительно глянула на нового господина, мол, прикажете научить его вежливости?.. Безбородко не изменился в лице, качнул головой и вышел из изолятора ровным шагом. Всю обратную дорогу он молчал, вцепившись в поводья так, что побелели костяшки пальцев.

Екатерина заметила его состояние сразу, когда он вошёл в гостиную. Степан сел в кресло у камина, не сняв пиджака, и уставился в огонь. Она налила ему чай, поставила на столик рядом и села напротив.

– Что произошло? – спросила Терехова, и голос её прозвучал иначе, чем обычно: без холодной деловитости и расчёта.

– Ничего, – отозвался пиромант, не поворачивая головы.

Екатерина не стала настаивать. Она взяла свою чашку и молча пила чай, глядя на камин. Тишина между ними длилась несколько минут. Потом Безбородко потёр лицо ладонями и заговорил сам, глухо, не глядя на жену. Пересказал произошедшее, коротко и без эмоций, словно зачитывал строчку из рапорта.

Ландграфиня слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, ответила ровным голосом, но в словах была та тяжесть, которая приходит только с личным опытом:

– На этом троне до тебя сидели люди самых чистых кровей, и мой отец среди них. Вот только он держал людей в клетках. Так что не путай породу с добродетелью, Степан, это разные вещи.

Безбородко повернул голову и посмотрел на неё. Несколько секунд они молчали, глядя друг на друга, и Степан кивнул. Не нашёл слов для ответа и не стал их искать. Потом откинулся на спинку дивана и уставился в камин. Екатерина не ушла. Сидела рядом, грея ладонями чашку, и тоже смотрела на огонь. Минуты шли, угли оседали за каминной решёткой, рассыпая мелкие искры, и тишина между ними впервые не тяготила.

Обычно в этот час Екатерина желала спокойной ночи и уходила в свои покои. Сегодня она медлила.

Степан замечал больше, чем казалось. Он вообще замечал многое: привычка, усвоенная за годы службы.

– Поздно уже, – произнесла Екатерина, не двигаясь с места.

– Поздно, – согласился он, и тоже не двинулся.

Снова тишина. Огонь потрескивал за решёткой, мерцая красноватым отсветом на дубовых панелях. Екатерина смотрела на пламя, Степан – на неё. Она чувствовала его взгляд, но не поворачивалась.

– Степан… – начала девушка, и оборвала себя.

Он наклонился к ней. Ближе, чем когда-либо за все недели их совместной жизни. Екатерина подняла глаза. Его лицо оказалось совсем рядом: шрам через щёку, жёсткие черты, ожоги на запястьях, выглядывавшие из-под закатанных рукавов рубашки. Ничего аристократического. От него пахло дымом и оружейным маслом.

Безбородко поднял руку и убрал прядь волос с её лица. Осторожно, словно боялся, что она отстранится. Пальцы у него были грубые, с мозолями от эфеса и спускового крючка, зато прикосновение вышло мягким.

Екатерина не отстранилась.

Он поцеловал её – коротко, почти вопросительно. Она ответила.

Что произошло дальше, осталось за закрытой дверью гостиной и никого, кроме них двоих, не касалось.

Утром ландграфиня проснулась рядом с ним. Сонная, растрёпанная, без привычной ледяной брони, без собранного узла волос на затылке, без внимательного взгляда, настороженно просчитывающего каждый жест собеседника. Степан не спал. Лёжа на боку, подперев голову рукой, он смотрел на неё, и на его лице было выражение, которого Екатерина прежде не замечала.

– Что? – хриплом спросила она, щурясь от утреннего света, пробивавшегося сквозь неплотно задёрнутые шторы.

– Ничего, – ответил он, и едва заметно улыбнулся.

Ландграфиня закрыла глаза и придвинулась к нему ближе, устроившись под его рукой.

К исходу первого месяца совместной жизни Екатерина с удивлением обнаружила, что её «проект» пошёл не по плану, хотя результат оказался интереснее задуманного.

Она привыкла мыслить системно, раскладывая задачи на этапы: гардероб, манеры, речь, умение держаться на публике. Каждый пункт предполагал конкретный результат и срок исполнения. Результаты были. Безбородко носил хорошие костюмы, заказанные у выбранного ею портного. Научился не класть локти на стол, хотя иногда забывался за ужином. Читал отчёты, пусть и засыпал над ними через раз. Перестал называть казначея по должности, запомнив наконец имя-отчество

Всё это Екатерина записала бы в графу «достигнуто». Загвоздка состояла в том, что итоговый результат не совпадал с замыслом. Она мысленно рисовала отполированного, управляемого мужа-аристократа, который будет принимать гостей на приёмах, произносить заученные фразы и оставлять реальные решения ей. Вместо этого получился Степан Безбородко: грубоватый, прямой и упрямый, как баран. Просто теперь он проявлял все эти качества в хорошем костюме, который сидел на нём, как влитой. А ещё теперь его запах дыма и оружейного масла ассоциировался у неё не с казармой, а с теплом чужой кожи рядом в темноте. Это тоже не входило в планы.

Понимание, что она больше не хочет его переделывать, пришло не в спальне и не у камина, а на совещании. Леонтьев и Старицын полчаса водили ландграфа кругами по вопросу зерновых поставок, подсовывая цифры, из которых следовало, что повышение закупочных цен необходимо и неизбежно. Безбородко слушал молча, скрестив руки на груди. Тишина затягивалась, оба чиновника начали нервно переглядываться.

Потом ландграф достал из папки листок с собственными расчётами, положил на стол и ткнул пальцем в нижнюю строку. Закупочные цены в докладе Леонтьева были завышены на четырнадцать процентов по сравнению с рыночными, которые слуга, по приказу Безбородко, проверил лично у троих купцов на городском рынке. Леонтьев побагровел. Старицын уставился в свои бумаги. Екатерина, присутствовавшая на совещании в качестве советницы, сидела с невозмутимым лицом, а внутри у неё всё замерло от простого и ясного чувства: ей нравился этот человек. Не «проект», не «инструмент», не «политическая необходимость». Человек, который рубит с плеча так, что опытные бояре вздрагивают, а решение оказывается правильным.

Вечером она стояла у окна и смотрела, как Степан тренируется во дворе. Он скинул пиджак и рубашку, оставшись в нательной майке, и отрабатывал удары топором на деревянном столбе, обмотанном верёвкой. Шрам через щёку блестел от пота. Ожоги на предплечьях, которые Екатерина поначалу хотела прятать под перчатками, краснели в закатном свете. Теперь она знала эти руки иначе, знала, какими нежными они бывают. Она вспомнила гладкие лица придворных кавалеров, которых видела на балах при отце. Ухоженных, надушенных, с безупречными манерами и пустыми глазами. Ни один из них не встал бы за неё перед залом, полным враждебных дворян. Ни один не привёз бы ей книгу с рыночного развала, смущённо буркнув «подумал, пригодится». Запланированный ею «идеальный муж» был бы, пожалуй, скучнее того, который получился. Да, вышел не тот, кого она рисовала в голове, зато лучше.

Через несколько дней они устроили небольшой званый ужин, пригласив проезжего боярина из Арзамасского княжества. Дородный мужчина с внушительными седыми бакенбардами и манерами уездного барина, прибыл в Муром по торговым делам. За второй переменой блюд, когда вино развязало ему язык, гость откинулся на спинку стула, обвёл взглядом столовую с портретами прежних муромских князей и повернулся к Екатерине с выражением искреннего недоумения.

– Простите моё любопытство, Ваше Сиятельство, – начал он, покрутив бокал в пальцах, – но я до сих пор не возьму в толк, как княжна оказалась замужем за… – Селезнёв запнулся, подыскивая слово, – за человеком незнатного происхождения. Не в обиду ландграфу, разумеется.

Безбородко, сидевший во главе стола, медленно опустил вилку. Скулы его напряглись. Раньше Екатерина отреагировала бы на подобный вопрос ледяным молчанием или уклончивой фразой, не подставляя ни себя, ни мужа. Сейчас она положила ладонь на салфетку, разгладила складку и посмотрела на гостя тем самым взглядом, от которого муромские чиновники инстинктивно выпрямляли спины.

– Мой муж – ландграф Муромский, боевой пиромант ранга Мастера в шаге от становления Магистром и один из ближайших соратников князя Платонова, прошедший с ним четыре военные кампании, – произнесла Терехова ровным, спокойным голосом. – А кто, простите, вы?

Гость поперхнулся вином. Сидевший рядом с ним муромский купец уткнулся в тарелку, пряча ухмылку. Арзамасский боярин промокнул салфеткой губы и до конца ужина больше не заговаривал.

Под столом Безбородко нашёл руку Екатерины и сжал её пальцы. Жест был уже знакомым, привычным за эти дни, и от этой привычности у девушки потеплело в груди. Они переглянулись. Секунда, не дольше. Степан чуть приподнял уголок рта, Екатерина едва заметно наклонила голову. Со стороны обмен выглядел незначительным, мимолётным, но Екатерина знала, что стоит за ним: его рука на её пояснице, когда они идут по коридору, и пальцы ложатся туда сами, без вопроса и без разрешения, и она не отстраняется, потому что не хочет.

Партнёрство, выросшее из прагматизма, работало: его прямота и верность, её ум и знание людей давали вместе больше, чем порознь. Муром чувствовал это по сотне признаков. Бояре начали уважать ландграфа за честность и бояться за резкость. Купечество оценило в ландграфине предсказуемость и деловую хватку. Чиновники начали исполнять указы, потому что знали: Безбородко проверит каждую цифру лично, а если промахнётся сам, его жена заметит то, что он пропустил.

Партнёрство работало… Только теперь оно называлось иначе, и потёртый томик, подаренный ей Степаном, стоял уже не на прикроватном столике Екатерины, а на их общем.

* * *

Я догнал Ярославу на крыльце. Она шла так, словно собиралась таранить стену, и белая фата, откинутая назад, развевалась за ней, как знамя перед атакой. Платье матери, бережно перешитое и подогнанное по фигуре, мягко очертило её стройный силуэт в движении. Левая рука по-прежнему сжимала букет, стебли хрустнули ещё раз, и несколько белых лепестков упали на каменные ступени.

У подножия лестницы стояли два автомобиля. Чёрные, с хромированными решётками радиаторов, начищенные до зеркального блеска. На обеих номерах красовались родовые гербы: на щите, разделённом перпендикулярно на две равные части, справа в голубом поле ангел в серебряных одеждах с мечом и золотым щитом, слева в золотом поле чёрный одноглавый орёл в короне с распростёртыми крыльями, сжимающий в лапе золотой крест.

Действительно, Волконские.

Из первого автомобиля уже вышла женщина лет сорока пяти или пятидесяти. Высокая, статная, в платье дорогом, но сдержанном, из тех, что выбирают люди, привыкшие к богатству и не нуждающиеся в его демонстрации. Медно-рыжие волосы, тронутые сединой у висков, уложены были строго, без единого выбившегося локона. Из противоположной дверцы автомобиля показался мужчина лет сорока, чуть ниже ростом, с теми же высокими скулами, тем же оттенком волос, той же породой в лице.

Я считал их мгновенно: не муж и жена, а брат и сестра. Фамильное сходство читалось так ясно, что гадать о принадлежности к роду не приходилось. Оба несли в чертах то же, что я каждый день видел в лице Ярославы: разрез глаз, линию подбородка, посадку головы. У женщины эти черты смягчались возрастом и округлостью, у мужчины заострялись, придавая лицу выражение настороженной сдержанности. За каждым из автомобилей стояли двое охранников в тёмных костюмах, крепкие, профессиональные, державшиеся чуть позади хозяев.

Ярослава каменела. Я почувствовал это раньше, чем увидел: воздух вокруг неё уплотнился, загустел, как перед грозой. Аэромантия Засекиной сработала раньше мысли. Инстинкт, вбитый десятью годами войны и потерь.

Порыв направленного ветра обрушился на оба автомобиля. Машины заскользили по мостовой, как щепки по воде, тяжёлые корпуса скрежетали по брусчатке, высекая искры. Охранников Волконских подхватило и потащило вслед за автомобилями, двоих опрокинуло на спину, один вцепился в ручку дверцы, пытаясь удержаться, и скользил вслед за седаном. Водители жали на тормоза, колёса визжали по камню, и звук этот разносился по всей площади перед собором.

– Вас сюда не звали! – голос Ярославы сорвался на крик, хлестнув по площади так, что его наверняка услышали и внутри собора, и за оцеплением. – Вам здесь не рады!

Я заметил движение по периметру. За ограждением, расставленным людьми Федота на почтительном расстоянии от собора, расположились журналисты. Какая свадьба двух князей без репортёров на улице? Трое уже развернули записывающие кристаллы в нашу сторону, артефактные линзы мерцали голубоватым светом. Двое строчили в блокноты, сгорбившись над страницами. Один поднял магофон и снимал видео, приседая, чтобы найти лучший ракурс, и попутно комментировал происходящее. Материал был золотым: невеста князя Платонова атакует неизвестных знатных гостей магией прямо у стен Успенского собора. К вечеру запись окажется во всех выпусках новостей Содружества, к утру обрастёт комментариями и домыслами.

Ветер усилился. Ярослава сделала шаг вперёд, спустившись на одну ступень, и воздух вокруг неё завибрировал, поднимая с мостовой пыль и мелкие камешки, закручивая их в спираль. Платье матери трепетало за её спиной, как парус в шторм. Подол приподнялся, обнажив носки белых туфель, стоявших на каменной ступени с такой устойчивостью, словно вросли в неё. Я краем глаза увидел Федота у входа в собор. Командир дружины подал знак гвардейцам коротким жестом левой руки, не меняя выражения лица. Двое в штатском сместились к боковым колоннам, ещё один отошёл на шаг от стены, расстегнув пиджак, под которым пряталась кобура. Ситуация балансировала на грани.

Женщина из первого автомобиля шагнула навстречу ветру. Я почувствовал знакомый всплеск магии, прежде чем увидел результат. Она тоже была аэромантом. Вокруг неё сформировался собственный щит, спрессованный воздух загудел, гася порывы, удерживая её на ногах. Седеющие рыжие пряди даже не шевельнулись. Женщина шагала сквозь ветер, выставив перед собой невидимый барьер, и тянула за собой мужчину, прикрывая его тем же щитом. Подол её платья оставался неподвижен. Спина прямая, подбородок поднят. Её магия не уступала Ярославе, и она тоже не собиралась отступать.

– Яся! – крикнула женщина сквозь шум ветра, и голос её сорвался на последнем слоге. – Яся, успокойся! Это же я!

Моя невеста замерла. Ветер не прекратился, воздух по-прежнему гудел, закручивая пыльную спираль вокруг ступеней собора, но Засекина застыла на полушаге. Я наблюдал, как менялось её лицо. Ярость ушла из скул, из сжатых губ, из прищуренных серо-голубых глаз. На смену ей пришла растерянность, и для Ярославы Засекиной это выражение было куда страшнее гнева. Я знал его. Видел один раз, во дворце, когда она стояла перед портретом отца, возвращённым из подвалов дворца. Что-то в этом обращении пробило броню, которую Засекина выстраивала десять лет. Я видел это по тому, как дрогнуло её лицо, как на секунду исчезла ярость и проступило что-то совсем другое, беззащитное, из тех времён, когда родители были живы, а мир ещё не обрушился.

Я мягко коснулся её спины ладонью. Не надавил, не остановил, просто дал почувствовать, что я рядом. Ярослава вздрогнула, словно очнувшись от сна, и чуть повернула голову, скользнув по мне коротким взглядом. Ветер начал стихать. Не мгновенно, а как затухающий шторм: порывами, постепенно. Пыль осела на ступени. Камешки перестали кружиться и со стуком покатились по мостовой.

– Как ты меня назвала? – голос Ярославы прозвучал тихо, показавшись севшим.

Женщина сделала ещё шаг. Щит вокруг неё растаял. Глаза блестели, и я не мог понять, от ветра или от слёз. Вблизи стали заметны морщины у рта и между бровями, прорезавшие её лицо.

– Неужели ты забыла свою тётю Женю? – произнесла женщина, и губы её дрогнули. – Я качала тебя на руках, когда ты была совсем крохой. Я навещала вас с мамой, когда ты ходила пешком под стол.

Ярослава смотрела на неё. Я видел, как что-то в её глазах менялось, медленно, как оттепель на реке, скованной льдом. Прощения там не было. Скорее воспоминание, пробившееся сквозь годы боли. Детская память, запечатанная горем и предательством, осторожно выглянувшая наружу, как зверёк из норы после пожара, принюхиваясь, проверяя, безопасно ли.

Мужчина выпрямился рядом с женщиной. Поправил костюм, стряхнув пыль с лацкана невозмутимым жестом, и одёрнул рукава. Держался с достоинством, спина прямая, руки спокойны, однако я заметил, как дёрнулся мускул на его челюсти. Нервничал.

– А я – твой дядя Тимофей, – проговорил он голосом ровным и негромким – осторожно, как разговаривают с вооружённым человеком. – Мы, к сожалению, пока не знакомы. Надеюсь, это ещё можно исправить.

Повисла тишина. Площадь перед собором словно замерла. Я слышал, как потрескивает остывающий двигатель одного из автомобилей, сдвинутого ветром на добрых пятнадцать метров от ступеней. Журналисты не шевелились. Профессиональное чутьё подсказывало им, что прямо сейчас происходит нечто более ценное, чем скандал: семейная драма двух аристократических родов. Я насчитал четыре записывающих кристалла, направленных на нас, и ещё два магофона, поднятых над головами.

Оценив обстановку, я обвёл рукой площадь, спокойным, неторопливым жестом, привлекая внимание Ярославы к репортёрам. Десятки глаз, записывающие кристаллы, открытое пространство. Любое слово, сказанное здесь, станет достоянием Содружества к утру. Любая реплика превратится в заголовок. Любая гримаса окажется на обложке.

– Дамы и господа, предлагаю продолжить в ином месте, – сказал я негромко, обращаясь к Ярославе.

Она на секунду заколебалась. Уходить с крыльца, где она стояла в позиции силы, на своей территории, на своей свадьбе, в помещение, где придётся разговаривать, а не атаковать. Ярослава мельком взглянула на журналистов, и я увидел, как за серо-голубыми глазами мелькнул расчёт. Засекина была прямолинейной, но вовсе не дурой.

– Идёмте, – бросила она коротко и резко, повернувшись к дверям собора.

Я пропустил Волконских вперёд, мягко указав жестом на боковой вход. Евгения прошла мимо, чуть склонив голову в мою сторону. Тимофей кивнул мне сдержанно, поравнявшись на ступенях, и в его взгляде я прочёл благодарность пополам с настороженностью. Охрана Волконских осталась у автомобилей, и Федот проследил за этим молча, одним взглядом дав понять своим людям, что незнакомцам с оружием вход в собор закрыт.

Глава 2

Они прошли через узкий боковой коридор в ризницу, тесноватую комнату с дубовыми шкафами вдоль стен, заставленными церковной утварью и облачениями. Здесь пахло старым деревом и лампадным маслом. Через высокое окно с витражным стеклом падал цветной свет, расчертив каменный пол красными и синими полосами. Федот прикрыл за ними тяжёлую дверь, оставшись на той стороне. Выражение его лица не оставляло сомнений: мимо командира гвардии не проскользнула бы и мышь.

Снаружи, за стенами ризницы, приглушённо доносился гул собора. Савва наверняка уже взял ситуацию в свои руки. Мажордом знал свою работу: успокоит гостей, заверит, что церемония пройдёт по плану, что задержка незначительная. Ярослава мельком подумала о Голицыне, которого видела внутри. Князь Московского Бастиона наверняка обменялся взглядом с Оболенским. Оба поняли, кто приехал, и оба промолчали, потому что знали: в чужие семейные дела лезть не следует, особенно когда одной из сторон является разгневанная и способная вызвать ураган невеста, чья свадьба под угрозой срыва.

Засекина встала посреди ризницы, повернувшись лицом к Волконским. Покалеченный букет она положила на край дубового шкафа, рядом с позолоченным потиром. Выпрямила спину, расправила плечи, подняла подбородок. Руки, секунду назад сжимавшие стебли с силой, способной раскрошить кость, скрестились на груди, и тут же сжались в кулаки. Она намеренно не ослабляла хватку, потому что себя нужно было чем-то занять. Если бы она разжала кулаки, они бы задрожали, а дрожь Засекина не могла себе позволить. Не здесь. Не перед ними.

Прохор встал чуть позади, у дверного косяка, сложив руки перед собой. Он не касался её, не говорил ни слова, не пытался направить разговор. Просто был рядом, как скала за спиной, о которую можно опереться, если ноги подведут. Ярослава ощущала его присутствие кожей, и это присутствие удерживало её на плаву, не давая сорваться ни в ярость, ни в ту другую пропасть, которая разверзлась внутри, когда голос тёти произнёс забытое детское имя.

Евгения и Тимофей стояли напротив, у стены с дубовыми шкафами, заставленными церковной утварью. Цветные полосы витражного света падали на их лица, расчерчивая красным и синим знакомые скулы, знакомый оттенок волос, знакомую посадку головы. Сходство с матерью било под дых. Ярослава отвела взгляд, уставившись в каменный пол, пересчитывая выбоины на плитах, пока не почувствовала, что голос слушается.

Тишина длилась пять секунд, шесть, семь. Каждая из них весила как год.

– Говорите, – произнесла Ярослава первой, и собственный голос показался ей чужим: ровный, спокойный, ничего не выдающий. – У вас мало времени. Меня ждут в соборе.

Евгения вздохнула, словно набираясь сил, и начала рассказывать.

– Ты знаешь, каким был наш отец и твой дед? – спросила она, и Ярослава не ответила, только чуть сузила глаза. – Христофор Волконский. Тульский оружейник до мозга костей. Человек, который гнул сталь голыми руками и считал, что людей можно гнуть точно так же. Когда Лиза влюбилась в твоего отца, он вызвал её к себе в кабинет и поставил ультиматум. Семья или, – Евгения горько усмехнулась, – «этот ярославский щегол. Он именно так и сказал. Князь Засекин, глава древнего рода, а для нашего отца – 'щегол». Лиза, как ты знаешь, выбрала Фёдора.

Ярослава слушала и чувствовала, как что-то внутри неё, давно запертое и заваленное камнями, шевельнулось. Мать рассказывала ей эту историю по-другому. Короче, суше, без подробностей. «Я выбрала твоего отца, и они вычеркнули меня из рода». Мать говорила об этом так, словно резала ножом, быстро и точно, чтобы кровь шла недолго.

– Мой отец не просто отлучил её, – продолжала Евгения, и голос её, дрожавший поначалу, обрёл горькую устойчивость человека, который пересказывал эту историю много раз, хотя бы самому себе. – Он запретил всем в семье поддерживать с ней связь. Для Волконских Лиза перестала существовать. Её имя не произносилось за столом. Её портрет убрали из гостиной. Её комнату отдали под библиотеку.

– Я приезжала к вам дважды, – продолжила Евгения, и голос её стал глуше. – Первый раз, когда тебе не было и полугода. Лиза положила тебя мне на руки, а ты вцепилась мне в косу и орала, пока не заснула. Второй раз тебе было четыре. Ты уже бегала по дворцу, как ураган, и вовсю командовала прислугой.

– Я тогда был подростком, – добавила Тимофей, – и не мог ослушаться отца. Физически не мог. Ты не знала нашего отца, Яся. Он не терпел неповиновения ни от кого. Ни от рабочих на мануфактуре, ни от собственных детей.

Ярослава стиснула зубы при звуке детского имени, подавив рефлекторное желание оборвать дядю. Тимофей заметил её реакцию и опусти глаза, умолкнув. Пиджак на нём сидел ровно, руки висели вдоль тела, но Ярослава видела, как подрагивал мускул на его скуле, выдавая напряжение.

– Когда отец узнал о моих поездках, он не кричал. Христофор Волконский никогда не кричал, он считал это ниже своего достоинства. Он вызвал нас обоих, меня и Тимофея, в мастерскую и связал магической клятвой. Если кто-то из нас ещё раз свяжется с Лизой или с кем-либо из её семьи, мы будем отлучены от рода. И не только мы, – она сжала губы. – У меня к тому времени росли двое детей. Сын и дочь. У Тимофея появилась молодая жена. Отец всегда знал, куда бить, чтобы мы не ослушались.

Евгения замолчала, давая словам осесть. Ярослава молчала тоже. Лицо княжны оставалось каменным, только желваки ходили под кожей, перекатываясь у скул, как живые.

– Значит, вы знали, – проговорила она наконец, и под ровностью голоса пролегли трещины, тонкие, как разломы на стекле, которое вот-вот лопнет. – Знали, что мама умерла. Знали, что я осталась одна в шестнадцать лет. Знали, что Шереметьев назначил награду за мою голову. И ничего не сделали.

Евгения побледнела. Краска отхлынула от щёк разом, и веснушки, рассыпанные по скулам, проступили отчётливее. Тимофей опустил голову ещё ниже, уставившись в пол, и его руки сжались в кулаки.

– Мы не могли сделать это открыто, – ответила Евгения. Голос дрожал, как натянутая до предела струна, но она не прятала глаз, глядя на племянницу прямо, без уловок, без попытки спрятаться за словами. – Любой контакт, и мы теряли всё. Наших детей выбросили бы из рода. Как мусор. Как выбросили твою мать. Отец был жесток, Яся. Клятва не оставляла лазеек.

– Вы могли бы помочь хотя бы удалённо, – Ярослава не уступала, и её злость разгоралась заново. – Передать деньги через посредника. Нанять охрану. Послать кого-нибудь. Что угодно!

Евгения горько усмехнулась, и морщины у её рта прорезались глубже.

– А кто, по-твоему, – произнесла женщина, чуть подавшись вперёд, – сделал так, что на тебя не было покушений от каждого охотника за наградой в Содружестве?

Ярослава запнулась. Заготовленная фраза, уже лежавшая на языке, застряла на полпути. Впервые за весь разговор она сбилась не от гнева, а от неожиданности. Руки, сжатые в кулаки, чуть ослабили хватку.

– На меня нападали, – возразила она, подбирая слова осторожнее, чем секунду назад. – Несколько раз, за пределами Твери. А основную защиту мне давала Варвара Разумовская.

– Да, – кивнула Евгения, – мы не смогли остановить всех. Были те, до кого мы не дотянулись, и были те, кто оказался слишком упрям, несмотря на деньги и угрозы. Ты сама знаешь, как устроен рынок наёмников: всегда найдётся дурак, которому плевать на предупреждения. Отвадить всех невозможно, – она сделала паузу, подбирая слова. – Зато очень многих мы отвадили. Тульские оружейные артефакты покупают большинство ратных компаний и наёмников-одиночек в Содружестве. Через наши мануфактуры проходят тысячи заказов в год. Когда кто-то из клиентов брал контракт на рыжеволосую девушку из Ярославля, мы узнавали об этом раньше, чем охотник успевал собрать дорожную сумку. Одних предупреждали. Другим предлагали более выгодный контракт в другом направлении. Третьим, – она помедлила, и в её голосе прозвучала тульская сталь, наследственная и холодная, – объясняли, что с Волконскими лучше не связываться.

Ярослава молчала. Внутри неё что-то перестраивалось, медленно и болезненно, как кость, сросшаяся неправильно и ломаемая заново, чтобы срастись ровно.

– Мы работали с Разумовской, – добавил Тимофей негромко, подняв наконец голову. Глаза у него оказались светлее, чем у сестры, но взгляд всё таким же прямым, не бегающим. – Вместе. Координировали усилия. Мы сами попросили, чтобы ты никогда не узнала о нашем участии. Знали, что к тому моменту ты затаила на нас обиду и из гордости откажешься от нашей помощи.

Последнее предложение попало точно в цель, и Ярослава это понимала. Она бы отказалась. Десять лет назад, семь, пять, даже два года назад она швырнула бы их деньги им в лицо и сказала бы, что Засекина не нуждается в подачках от рода, который бросил её мать. Она знала это о себе, и они, оказывается, тоже знали.

Руки, скрещённые на груди, медленно разжались. Ярослава опустила их вдоль тела, потому что скрещённые руки были бронёй, а броня мешала думать. Она стояла перед Волконскими открыто и пересматривала десять лет убеждений, которые выстроила вокруг себя, как крепостную стену. Княгиня всегда была уверена, что выжила одна. Что семья матери не пошевелила для неё и пальцем. Узнать, что это не так, оказалось не облегчением. Облегчение было бы простым, понятным, почти приятным чувством. То, что она испытывала сейчас, напоминало ожог: больно, горячо, и непонятно, заживёт или останется рубец.

А под ожогом, глубже, в том месте, куда Ярослава старалась не заглядывать, шевельнулось другое. Голодное. Рядом с Прохором она обрела мужчину, которого полюбила, и дом, куда хотелось возвращаться. Рядом с Северными Волками она обрела братьев по оружию, готовых умереть за неё и друг за друга. Этого должно было хватать. Она убеждала себя, что этого хватает, каждый раз, когда видела, как её заместитель Марков звонит матери, или как Василиса Голицына ссорится с отцом по магофону и потом полчаса жалуется на него, сияя от счастья, что он есть.

Чужие семьи, чужое тепло, чужие ссоры, в которых никто не боится потерять друг друга навсегда. У Засекиной ничего этого не было. Прохор заполнил пустоту, огромную, зияющую пустоту одиночества, заполнил так, что стало можно дышать. Княгина любила его за это так сильно, что иногда пугалась собственных чувств. И всё равно оставалось место, которое Прохор не мог заполнить. Место для тех, кто помнит тебя ребёнком. Для тех, кто знает, как смеялась твоя мать и какую еду она любила больше всего на свете. Для тех, у кого такие же скулы, такой же цвет волос, такой же наклон головы, когда они задумываются. Кровь. Род. Семья. Не та, которую ты выбираешь сам, а та, в которую рождаешься и которая остаётся с тобой, даже когда всё остальное рушится.

Ярослава злилась на Волконских. Злилась так, что зубы сводило, злилась десять лет, каждый день, каждый раз, когда вспоминала, как стояла одна на пороге тверской казармы в шестнадцать лет, без гроша, без родни, с мёртвыми родителями за спиной и наградой за собственную голову. И под этой злостью, если копнуть достаточно глубоко, лежало не презрение, а тоска. Тоска по тому, что должно было быть и чего её лишили. По семейным ужинам, по тётке, которая приезжает на праздники, по дяде, который учит фехтовать или рассказывает смешные истории. По людям, которым ты не «командир» и не «княжна», а просто Яся, маленькая девочка.

Эти двое стояли перед ней и предлагали именно то, чего ей не хватало. И Ярослава ненавидела себя за то, как сильно ей хотелось всё это принять.

– Ваш отец умер? – спросила Ярослава.