Текст книги "Император Пограничья 14 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Я не дал ему опомниться. Продолжив движение, развернул меч по широкой дуге, нарисовав петлю. Лезвие со свистом рассекло воздух и шею Воронцова одним чистым движением.

Голова скатилась с плеч. Тело ещё мгновение стояло, затем осело на камни. Кровь хлынула тёмным потоком, растекаясь по серому граниту.

Я стряхнул капли с клинка, вытер его платком и убрал в ножны. Никакого торжества не чувствовал. Никакой радости. Просто усталость. И понимание необходимости.

Я столкнулся с эфирной магией, когда сражался с Климентом Воронцовым в той палатке в лагере вражеской армии. Почувствовал тогда, как работает этот дар. Как пламя тянется к магическим потокам, пытаясь их разорвать. Однако и до этой встречи я знал слабость эфиромантов – они полагаются на свой дар слишком сильно. Забывают о простом клинке, о физической силе, считая, что без магии их противник окажется беспомощен.

С Клементом было сложнее – там присутствовал второй противник – Ратмир Железнов, отвлекающий внимание. Здесь же не было никого. Только я и Харитон. Только меч и решимость закончить это быстро.

Затягивать не имело смысла. Мой оппонент был мёртв с того момента, как выбрал дуэль.

– Передайте тело вдове, – бросил я через плечо, поворачиваясь к выходу. – Похороните достойно. Он был предателем, но умер с честью.

Бояре расступились, пропуская меня. Я двинулся к выходу из двора, чувствуя, как кровь Воронцова остывает на камнях за спиной. Ярослава молча шла рядом, положив руку на рукоять меча. Её присутствие успокаивало.

– Ваша Светлость! – окликнул меня кто-то сзади.

Я обернулся. Ко мне спешил председатель Боярской думы, боярин Курагин. Седые усы его топорщились, дыхание сбивалось. Он остановился в паре шагов, склонил голову.

– Ваша Светлость, – повторил он, переводя дух. – Что вы намерены делать дальше?

Я посмотрел на него, затем перевёл взгляд на дворец. На его высокие стены, на башни, на знамёна Владимирского княжества, развевающиеся на ветру.

– Закрыть последний незакрытый вопрос, – ответил я спокойно. – Провести суд над Сабуровым. Пусть народ увидит, что узурпаторы получают по заслугам. Независимо от титула.

Я развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

* * *

Экран мерцал голубоватым светом в полумраке кабинета. За окнами небоскрёба простирался Бастион – десятки светящихся башен, пронзающих сумерки. Он сидел неподвижно, просматривая ленту новостей. Пальцы скользили по сенсорной поверхности планшета, безэмоционально перелистывая сообщения. Очередная заметка о ценах на зерно. Интервью с князем Голицыным о торговых соглашениях. Скандал в Ярославле…

Движение остановилось.

«Князь Владимирский избран. Потомок Рюрика продемонстрировал меч предка».

Заголовок висел на экране, но он не читал дальше. Не сразу. Взгляд задержался на словах «потомок Рюрика». Он коснулся заголовка, разворачивая статью.

Текст разлился по экрану: «…маркграф Угрюмский одержал победу на выборах… представил доказательства происхождения от династии Рюриковичей… древний меч, откликнувшийся на кровь владельца…»

Рука непроизвольно сжалась в кулак. На мгновение – всего на мгновение – внутри вспыхнуло что-то горячее, пульсирующее. Он не позволил этому чувству задержаться, гася его силой воли. Эмоции – роскошь, которую нельзя себе позволить.

Пальцы замерли над экраном. Он откинулся в кресле. Мозг уже работал, выстраивал цепочки. Маркграф Угрюмский. Прохор Платонов. Внезапное появление из ниоткуда. Стремительный взлёт. Военные победы. Сумеречная сталь. А теперь – княжеский титул и легендарный артефакт.

Слишком много совпадений.

Он вернулся к статье, читая внимательнее. «…род Платоновых ведёт происхождение от младшего сына Всеволода Большое Гнездо… гемомант подтвердил генеалогическую линию…» Доказательства. Экспертизы. Публичная демонстрация.

Интересно.

Рука потянулась к подбородку, пальцы коснулись гладко выбритой кожи. Меч не мог активироваться для случайного человека. Только определённая кровь. Только определённая линия.

Значит, маркграф действительно тот, за кого себя выдаёт.

Мужчина поднялся, подошёл к панорамному окну. Город раскинулся внизу – сеть огней и дорог, артерии информационных потоков. Эфирнет опутывал Содружество паутиной мнемокристаллов.

А теперь – эта новость. Непредвиденная переменная.

Или возможность?

Он вернулся к столу, открыл защищённый терминал. Несколько команд – и на экране появились досье. Прохор Платонов. Маркграф Угрюмский. Князь Владимирский. Фотографии, документы, отчёты агентов. Он изучал информацию методично, без спешки.

Действия маркграфа говорили о многом. Прямолинейность в бою. Презрение к интригам. Опора на грубую силу. Быстрые, решительные удары вместо долгих манёвров. Даже выборы князя провёл не через долгие закулисные игры, а через демонстрацию мощи.

Архаичный стиль ведения дел.

Уголок губ дрогнул. Забавно.

Он закрыл досье, сплёл пальцы в замок. Нужно просчитать варианты.

Свежвыбранный князь силён, но неопытен в современных реалиях. Наверняка не понимает истинной расстановки сил. Правитель с контролем над Сумеречной сталью и растущим влиянием – ценный актив. Такого союзника стоит заполучить.

Вопрос только в подходе.

Он потянулся к магофону, но остановился. Нет. Торопиться не стоит. Сначала нужна дополнительная информация. Нужно проследить за князем. Составить психологический портрет. Выявить слабости, амбиции, желания.

Знание – сила. Особенно когда речь идёт о потенциальных союзниках.

Или противниках.

Он поднялся и шагнул к окну. Город мерцал огнями внизу. Где-то там, за тысячами километров, князь праздновал победу. Носил корону. Держал в руках древний меч.

Улыбка тронула губы – холодная, лишённая тепла.

Интересный поворот. Очень интересный.

Он вернулся к столу, открыл защищённый канал связи. Пальцы забегали по клавишам. Сообщение формировалось чётко, без лишних слов.

«Усилить наблюдение за Владимиром. Полное досье на нового князя и его окружение. Анализ действий, связей, целей. Приоритет – максимальный».

Отправка.

Экран погас. Он остался сидеть в полумраке, глядя на ночной город.

Одна мысль пульсировала в его голове, словно уродливая опухоль.

Ирония судьбы? Или закономерность, заложенная в самой природе магии?..

* * *

Ноготь скрёб по камню, оставляя тонкую царапину. Ещё одна. Ещё один день в этой каменной могиле. Узник отстранился от стены, глядя на результат своих трудов. Вся камера была исчерчена такими метками – сотни, тысячи чёрточек, покрывавших серые блоки плотным узором. Он давно перестал их считать. Какой смысл? Время здесь не имело значения. Только бесконечная череда одинаковых дней, размытых в монотонную пытку существования.

Он опустился на холодный пол, прислонившись спиной к стене. Цепи на запястьях звякнули – тяжёлые, аркалиевые. Они гасили магию, превращали его в обычного смертного. Почти обычного. Если бы не одно проклятое обстоятельство.

Он не мог умереть.

Сколько раз он пытался? Десять? Двадцать? Разбивал голову о стену, пока охрана не вламывалась в камеру. Пытался перегрызть вены на запястьях. Голодал неделями, пока тело не превращалось в скелет, обтянутый кожей. И каждый раз – каждый чёртов раз – он просыпался. Раны затягивались. Кости срастались. Плоть восстанавливалась.

Бессмертие. Дар? Проклятие? Он больше не знал. Знал только, что это делало его идеальным объектом для экспериментов.

Воспоминание вспыхнуло, как всегда – без предупреждения, утягивая в прошлое.

Белые стены лаборатории. Яркий свет магических ламп, режущий глаза. Он лежал на металлическом столе, прикованный ремнями, пока фигуры в халатах склонялись над ним. Один что-то бормотал на чужом языке, водя руками над его грудью. Другой делал записи на планшете, не отрывая взгляда от светящихся рун.

– Регенерация продолжается, – проговорил тот, что слева, его голос был отстранённым, научным. – Сердце остановилось на сорок две минуты. Полное восстановление функций через час четырнадцать минут.

– Берём образец костного мозга, – ответил второй. – Нужно понять механизм на клеточном уровне.

Боль. Сверло, вгрызающееся в бедренную кость. Он кричал, но никто не останавливался. Это не пытка. Это наука. Холодная, бесстрастная наука, для которой он был просто материалом.

Узник встряхнул головой, разрывая воспоминание. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, пытаясь остановить тремор. Не помогло.

Как он вообще здесь оказался?

Другое воспоминание. Более давнее. Более мучительное.

Тьма. Холод. Что-то чужое, проникающее глубже кожи, глубже мыслей. Он пытался сопротивляться, но границы между собой и не-собой размывались, истончались, рвались.

Обрывки. Лица, которые он знал. Голоса, которые узнавал. Движения, которые совершало его тело, но не он сам. Или он? Где заканчивался он и начиналось оно?

Узник зажмурился, но образы всё равно проступали. Момент, после которого всё изменилось. Момент, который нельзя забыть. Нельзя исправить. Никогда. НИКОГДА.

А потом – холод. Другой холод. Тот, что резал, жёг, освобождал.

Конец.

Или начало?

Узник открыл глаза, чувствуя, как по щеке ползёт влага. Слеза. Первая за… сколько? Месяцы? Годы? Он потерял счёт.

Он помнил, как его нашли. Не друзья. Не соотечественники. Враги, которые увидели в нём не человека, а ресурс.

Сколько лет он здесь? Двадцать? Пятьдесят? Больше? Камера. Лаборатория. Боль. День за днём. Бесконечная петля страдания без надежды на конец.

Воспоминания – это всё, что ему оставалось. Пытка хуже любых экспериментов. Он прокручивал их снова и снова, пытаясь найти момент, когда всё пошло не так. Пытаясь понять, мог ли он что-то изменить.

Не мог. Он знал это. Но продолжал искать.

Шаги снаружи камеры оборвали поток мыслей. Он поднял голову, прислушиваясь. Два голоса – охранники. Американцы, судя по акценту.

– … читал новости в Эфирнете? – проговорил один, его голос был насмешливым. – Там в этих русских княжествах творится какая-то клоунада.

– Что ещё? – откликнулся второй, явно незаинтересованно.

– Нашёлся какой-то потомок Рюрика. Князем избрался. Меч предка демонстрировал и всё такое.

Узник замер. Сердце, которое билось ровно и монотонно тысячи дней, вдруг ёкнуло.

– Серьёзно? – в голосе второго охранника появилось любопытство. – И что, настоящий потомок?

– Ну, они там проверки всякие проводили. Гемомант кровь анализировал. Меч этот… как его…? Активировался. Типа, магический замок на крови рода. Не подделаешь.

Слова ударили его, как молот в солнечное сплетение.

– Хм, – протянул второй охранник. – Ну, забавно. Эти русские всегда любили свои театральные штучки. Помнишь, как в прошлом году один граф…

Голоса отдалились, растворившись в коридоре.

Но узник больше не слушал.

Он сидел неподвижно, уставившись в противоположную стену. Мысли метались в голове, складываясь в невозможные комбинации.

Меч активировался. Значит, кровь настоящая. Линия не прервалась, несмотря на века.

Кто-то из рода снова поднялся. Собрал силу. Стал князем.

Узник почувствовал, как что-то шевелится в груди. Не боль. Не страх. Что-то другое. Что-то, чего он не чувствовал так долго, что почти забыл название.

Надежда.

Слабая, хрупкая, почти нереальная. Но она была.

Он прижал ладони к лицу, чувствуя, как слёзы текут сквозь пальцы. Плечи тряслись. Годы отчаяния, запертые внутри, вырывались наружу.

Если кто-то из рода жив… если этот человек достаточно силён, чтобы стать князем… если меч откликнулся на его кровь…

Тогда ещё не всё потеряно.

Тогда есть шанс.

Шанс рассказать правду. Объяснить, объяснить, объяснить…

Шанс попросить прощения. Хотя он не знал, есть ли прощение тому, что он сделал.

Но если есть хоть малейшая возможность…

Узник поднял голову, глядя на дверь камеры. За ней – коридоры. За коридорами – лаборатории. За лабораториями – весь проклятый комплекс, где его держали как подопытное животное.

А где-то там, за тысячами километров океана и суши, некто снова ходил по земле. Строил. Сражался. Жил.

Надежда разгоралась ярче, прогоняя тьму отчаяния.

Он должен выбраться. Как-нибудь. Когда-нибудь. Найти способ разорвать цепи, обмануть охрану, преодолеть защиту.

Потому что если есть хоть призрачный шанс…

Узник вытер слёзы тыльной стороной ладони. Встал, несмотря на тяжесть цепей. Подошёл к стене и нацарапал ещё одну чёрточку.

Но на этот раз она означала не просто прожитый день.

Она означала день, когда вернулась надежда.

Глава 15

Главное здание суда Владимира встретило меня высокими потолками и строгими колоннами серого мрамора. Я шёл по широкому коридору к залу заседаний, ощущая непоколебимое спокойствие. Последний незакрытый вопрос. Последняя точка в истории узурпатора Сабурова.

Зал оказался переполнен. Галереи для зрителей забиты до отказа – бояре в парадных костюмах с гербами родов, купцы в дорогих сюртуках, офицеры в форме, простолюдины в скромной одежде. Все хотели увидеть, как падёт тот, кто отправил сотни людей на смерть ради собственной власти.

Я занял место в центре судейской коллегии за высоким столом из тёмного дуба. По обе стороны от меня расположились двое опытных судей – седовласый Иволгин Степан Матвеевич, которому было за семьдесят, и жилистая брюнетка средних лет Карташова Антонина Олеговна. Оба служили правосудию ещё при князе Веретинском, пережили правление Сабурова и теперь получили шанс восстановить справедливость.

Аристократов может судить только князь. Поэтому я здесь – как председатель коллегии, как тот, кто вынесет вердикт. Но вести процесс, зачитывать обвинения, допрашивать свидетелей будут Иволгин и Карташова. Я лишь наблюдаю, слушаю и решаю.

Сабурова ввели через боковую дверь. Михаил Фёдорович выглядел, как размазанный по обочине жук. Некогда элегантный церемониймейстер превратился в сгорбленного человека с тусклым взглядом. Седина проступила на висках, под глазами залегли тёмные круги, руки дрожали. Восемь месяцев назад этот человек руководил моей несостоявшейся казнью. Теперь он сидел на скамье подсудимых в потёртом сером костюме, лишённый титулов, власти и достоинства.

Рядом с узурпатором устроился назначенный ему княжеством адвокат – молодой мужчина лет тридцати с нервным взглядом. Фамилия Елисеев, если я правильно запомнил. Он листал папку с документами, и по его лицу было видно – он понимает безнадёжность своей работы. Однако закон требовал, чтобы у каждого обвиняемого был адвокат. Даже у предателя.

Иволгин постучал молотком по столу. Гул в зале стих.

– Объявляется открытое судебное заседание, – произнёс старик, и голос его прозвучал на удивление твёрдо. – Слушается дело номер семьсот тридцать восемь дробь десять ноль два. Обвиняемый – граф Михаил Фёдорович Сабуров, бывший церемониймейстер княжеского двора, принявший власть после гибели князя Веретинского.

Карташова открыла папку и начала зачитывать обвинения.

– Пункт первый. Убийство князя Веретинского Аристарха Никифоровича с последующим сокрытием следов преступления. Фабрикация официальной версии о самовозгорании князя. Незаконный захват власти.

Зал взорвался приглушённым гулом. Кто-то ахнул, кто-то начал перешёптываться с соседями. Я наблюдал за реакцией. Бояре в первых рядах переглядывались – многие из них подозревали правду, но слышать её вслух на открытом суде означало конец любых иллюзий.

Сабуров сидел неподвижно, опустив голову. Не отрицал, не протестовал. Просто сидел.

Карташова продолжила:

– Пункт второй. Сокрытие особо тяжкого преступления – теракта в Сергиевом Посаде. Во время Гона Бездушных была взорвана крепостная стена города, что привело к гибели десятков мирных жителей. Обвиняемому вменяется: сокрытие преступления через активные действия по уничтожению улик, фальсификация документов и подделка докладов, препятствование правосудию через попытки помешать расследованию, злоупотребление должностным положением через использование полномочий князя для сокрытия диверсии.

На этот раз зал замер. Тишина стала гулкой, давящей. Я видел, как побелели лица купцов в средних рядах. Использование Бездушных против людского поселения – преступление против человечества по меркам Содружества. Хуже не бывает.

Женщина в третьем ряду всхлипнула. Рядом с ней мужчина сжал кулаки. Кто-то из зрителей выкрикнул проклятие в адрес узурпатора. Иволгин снова постучал молотком, призывая к порядку.

Елисеев, адвокат, судорожно записывал что-то в блокноте. Руки его тряслись.

Карташова перевернула страницу.

– Пункт третий. Сотрудничество с организованной преступной группировкой. Обвиняемый вступил в сговор с наркокартелем Юсуфова Хасана Рашидовича по прозвищу «Волкодав», действовавшего на территории Восточного Каганата. Совместно с преступной группировкой обвиняемый организовал попытку теракта в городе Астрахани, который должен был привести к массовому убийству мирных жителей через взрыв баржи, начинённой хлором, аммиаком и другими химикатами. Целью теракта была дискредитация тогда ещё маркграфа Платонова Прохора Игнатьевича как террориста. Расчётное число жертв – более пятисот человек.

Зал взорвался. Крики возмущения, проклятия, требования немедленной казни. Иволгин колотил молотком по столу, но шум не утихал. Карташова ждала, сложив руки на папке. Я сидел неподвижно, наблюдая за Сабуровым.

Узурпатор поднял голову. В его глазах не было раскаяния. Только страх. Он знал, что проиграл. Знал, что конец близок.

Постепенно шум стих. Карташова продолжила:

– Пункт четвёртый. Нападение на территорию союзного княжества. Марка Угрюм на момент нападения являлась частью Сергиево-Посадского княжества, с которым Владимирское княжество находилось в состоянии мира. Обвиняемый отправил воинский контингент численностью около тысячи человек для захвата чужой территории, что привело к гибели сотен подданных Владимира. Данное действие квалифицируется как военное преступление и государственная измена.

Офицеры в форме, сидевшие ближе к выходу, зашумели. Кто-то из них потерял товарищей в той бойне. Кто-то – родственников. Я помнил ту битву. Помнил, как сотни бойцов шли в атаку под моими заклинаниями. Помнил лица тех, кого убил.

Не испытывал радости. Не испытывал торжества. Просто делал то, что должен был сделать.

Дочитав, Иволгин кивнул и жестом пригласил первого свидетеля.

– Вызывается свидетель обвинения Горшков Алексей Петрович, патологоанатом городского морга.

Из боковой двери вышел мужчина лет пятидесяти в буром твидовом пиджаке с заплатками на локтях. Худой, сутулый, с залысинами и нервным тиком в уголке глаза. Он прошёл к трибуне для свидетелей, положил дрожащие руки на перила и замер, избегая смотреть в сторону Сабурова.

От стола обвинения поднялась женщина лет сорока в строгом чёрном костюме с юбкой. Прокурор Вера Константиновна Зотова – так представили её в начале заседания. Жёсткие черты лица, собранные в тугой узел волосы, пронзительный взгляд. Она подошла к трибуне свидетеля и начала допрос.

– Свидетель, вы проводили вскрытие тела князя Веретинского?

– Да, – хрипло ответил Горшков.

– И каковы были ваши выводы?

Патологоанатом облизнул губы. Пауза затянулась. Наконец он заговорил, глядя в пол:

– В официальном заключении я указал, что причиной смерти стало самовозгорание вследствие потери контроля над огненным Талантом.

– А какова была истинная причина смерти?

Горшков сглотнул. Его руки сжали перила сильнее.

– Колотая рана в области подбородка с проникновением в основание черепа и повреждением продолговатого мозга, – произнёс он тихо, но отчётливо. – Смерть наступила почти мгновенно.

Зал взорвался шёпотом. Бояре в первых рядах наклонились друг к другу, обмениваясь возбуждёнными репликами. Купцы в средних рядах вытянули шеи, пытаясь лучше рассмотреть свидетеля.

– Почему же вы указали в заключении ложную информацию? – продолжила Зотова.

Горшков поднял глаза. В них читалась смесь страха и облегчения.

– На меня оказывалось давление. Граф Сабуров лично посетил морг через два часа после доставки тела. Он… он сказал, что моя семья будет в безопасности, только если я напишу нужное заключение. У меня жена и двое детей. Я… я не смог рисковать ими.

– Имелись ли иные улики, указывающие на убийство?

– Да. Первое, следы преступления были сокрыты через обжигание тела магией огня, которое произошло уже после смерти. Второе, при исследовании раневого канала я обнаружил мельчайшие частицы аркалия в мягких тканях. Это указывает на то, что орудием убийства выступал клинок из аркалия. Судя по длине колотого канала – около пятнадцати сантиметров – это был кинжал или короткий нож.

Адвокат Елисеев вскочил с места.

– Возражаю! Свидетель находился под давлением и боялся за свою семью. Его показания недостоверны, так как он уже один раз солгал под принуждением. Кто может гарантировать, что сейчас он не лжёт снова?

Карташова повернулась к нему.

– Экспертиза тела князя Веретинского была проведена повторно комиссией из трёх независимых патологоанатомов. Все трое подтвердили наличие колотой раны и частиц аркалия. Их заключение приобщено к делу. Вы не успели ознакомиться?..

Елисеев мотнул головой и упал на стул. Сабуров по-прежнему сидел неподвижно, уставившись в стол перед собой.

Иволгин вызвал следующего свидетеля.

– Трофимов Владимир Сергеевич, специалист по особым поручениям князя Оболенского, Сергиев Посад.

Вошёл хорошо знакомый мне представительный мужчина лет тридцати в хорошо сидящем строгом синем костюме. Выправка, уверенные движения, спокойный профессиональный взгляд. Он встал у трибуны, положил перед собой папку с документами и кивнул судьям.

– Господин Трофимов, расскажите суду о результатах расследования диверсии в Сергиевом Посаде, – попросила прокурор.

– По поручению Его Светлости князя Оболенского Матвея Филатовича я передаю официальные результаты расследования, проведённого службами безопасности Сергиева Посада, – ровно произнёс Трофимов, открывая папку. – В ходе следствия была выявлена агентурная сеть, действовавшая по приказам Владимирского княжества. Генерал армии Карагин получал крупные денежные суммы от агента Владимира – полковника Рубцова. Рубцов организовал взрыв склада боеприпасов, что привело к обрушению участка крепостной стены во время Гона Бездушных. Целью диверсии было впустить Бездушных в город и спровоцировать массовую гибель мирных жителей. Князь Оболенский лично гарантирует достоверность представленных материалов и готов подтвердить это официальным письмом в адрес суда.

– Суд благодарит вас, – кивнул Иволгин. – Вызывается Федосеев Пётр Николаевич.

В зал вошёл полноватый мужчина лет сорока пяти с мягкими чертами лица и пухлыми пальцами. Когда-то он кланялся Сабурову при каждой встрече. Сейчас прошёл мимо, даже не взглянув. Самая опасная разновидность предателя – тот, кого долго унижали.

– Свидетель, вы занимали должность личного секретаря обвиняемого? – спросила Зотова.

– Да, – уверенно ответил Федосеев. – Я вёл документооборот графа Сабурова с момента его назначения церемониймейстером и продолжал работать после… после того, как он стал князем.

– Расскажите суду, что вы наблюдали после смерти князя Веретинского.

Федосеев сглотнул и заговорил быстро, словно боялся, что не успеет выговориться:

– На следующий день после гибели князя граф Сабуров приказал мне принести все документы, касающиеся переписки Веретинского с разведкой за последние полгода. Я принёс три папки из архива. Он лично просмотрел их и отобрал около двадцати документов. Затем… затем сжёг их в камине своего кабинета. Он уничтожил часть документов, связывающих Владимир с диверсией. Я видел текст в одном из донесений разведки в адрес покойного князя – там упоминался генерал Карагин и его роль в качестве агента.

– Вы уверены в этом?

– Абсолютно. Я выносил огарки документов для дальнейшего уничтожения.

Карташова кивнула:

– Что ещё вы можете сообщить?

– Через три дня после этого граф… князь Сабуров вызвал меня и продиктовал приказ. – Федосеев достал из кармана сложенный лист. – Я сохранил черновик. Там было сказано: «Полковник Рубцов Анатолий Сергеевич объявляется особо опасным преступником. При обнаружении подлежит немедленной ликвидации. Захват живым нежелателен». Я переписал приказ набело, князь подписал его и отправил через курьера начальнику Сыскного приказа.

Зал зашумел. Сабуров сидел, стиснув зубы.

– Почему вы сохранили черновик? – спросила судья.

Федосеев наконец поднял глаза:

– Я понял, что служу убийце. Я испугался. Подумал, что если он хочет убрать нашего собственного полковника, то однажды может убрать и меня. Я спрятал черновик как… как страховку. На случай, если придётся доказывать свою непричастность.

Елисеев снова вскочил.

– Где доказательства этих обвинений? Документы? Приказы?

Прокурор невозмутимо парировала:

– Часть документов была изъята при обыске кабинета обвиняемого после его ареста. Также имеются показания свидетелей, в том числе самого Рубцова, который согласился дать показания в обмен на смягчение приговора.

Иволгин жестом попросил ввести следующего свидетеля. В зал под конвоем ввели худого мужчину средних лет в тюремной робе. Рубцов выглядел скверно – синяк на пол лица, щетина, сутулая спина. Он встал у трибуны и заговорил, бегая глазками:

– Полковник Рубцов Анатолий Сергеевич. Работал по приказам князя Веретинского – задачи и деньги шли через защищённый канал. После того как операция была раскрыта силами Сергиева Посада, а сам князь погиб, я вернулся во Владимир докладывать вышестоящему командованию. Сабуров решил замести следы – отдал приказ меня убрать. Три дня его люди прочёсывали город. Еле ушёл. На днях я был схвачен агентами Его Светлости князя Платонова.

Зал снова зашумел. Кто-то из купцов выкрикнул проклятие. Офицеры в форме сидели с каменными лицами – многие из них понимали размер бесчестья, учинённого Веретинским.

Елисеев попытался ещё раз:

– Свидетель является преступником! Его показания куплены обещанием смягчения приговора!

Карташова холодно посмотрела на адвоката.

– Показания Рубцова подтверждены документами обвиняемого, а также записями допроса Карагина, переданными князем Оболенским. Всё приобщено к делу.

Следующими выступили жители Сергиева Посада. Пожилая женщина в чёрном платье рассказывала дрожащим голосом, как Бездушные ворвались в её квартал через пролом в стене, как она видела, как твари высасывали жизнь из соседей. Мужчина лет тридцати с длинным шрамом через лицо описывал, как сражался с Трухляками на баррикаде, пока не подоспела помощь. Молодая мать всхлипывала, вспоминая, как пряталась в подвале, слушая крики умирающих наверху.

Я слушал и чувствовал, как в груди разгорается холодная ярость. Веретинский заочно приговорил всех этих людей к смерти в угоду своему безумию, а Сабуров пытался скрыть преступления своего предшественника. Десятки оборванных жизней – просто помеха на пути к власти.

Иволгин объявил перерыв на десять минут. Зрители потянулись к выходу, обсуждая услышанное. Я остался сидеть за столом, глядя на Михаила Фёдоровича. Узурпатор не двигался. Даже не пытался пить воду, которую принёс ему конвоир.

После перерыва зал снова заполнился. Карташова вызвала следующего свидетеля.

– Акинфеев Илья Петрович, бывший советник обвиняемого.

Седой мужчина с острым взглядом прошёл к трибуне. Он получил помилование в обмен на полное сотрудничество со следствием. Теперь он расплачивался за этот шанс.

– Господин Акинфеев, расскажите о сотрудничестве обвиняемого с наркокартелем Хасана Волкодава, – попросила Зотова.

Советник кивнул и начал говорить размеренно, чётко:

– Я присутствовал при разговоре Сабурова с представитель Хасана Волкодава – Карим Мустафин по прозвищу «Скорпион». Он предложил устранить маркграфа Платонова за двести пятьдесят тысяч рублей. План заключался в похищении двоюродного брата маркграфа – журналиста Святослава Волкова – и заманивании Платонова в Астрахань на обмен. Там его должны были убить.

– И что ответил обвиняемый?

– Князь Сабуров… – Акинфеев запнулся, потом продолжил тверже, – … предложил усовершенствовать план. Он хотел устроить «несчастный случай» со взрывом баржи, начинённой хлором и аммиаком. Идея была в том, чтобы срежиссировать ситуацию так, будто Прохор Игнатьевич, защищаясь, использовал магию, которая привела бы к гибели сотен мирных жителей Астрахани. Это навсегда заклеймило бы Его Светлость как террориста.

Зал замер. Даже шёпота не было. Только тяжёлое, давящее молчание.

– Кто должен был поставить химикаты для теракта? – продолжила прокурор.

– Сабуров инсценировал кражи с военных складов. Он лично согласовал этот пункт с Мустафиным.

Елисеев не вставал. Он сидел, уставившись в свои записи, и не поднимал головы. Защищать это было невозможно.

Иволгин вызвал последнюю группу свидетелей – по обвинению в развязывании войны. Снова выступил Акинфеев, описывая, как Демидов и Яковлев подкупили Сабурова, как тот отдавал приказы о мобилизации, как собирал боярское ополчение и когда это не получилось пошёл на сговор с покойным Климентом Воронцовым, как приказал наёмникам жечь деревни с мирными жителями, ушедшими под мою власть.

Затем дали слово пленным владимирской армии, уже освобождённым после капитуляции.

Капитан Дебольский, худой мужчина с перевязанной рукой, рассказывал, как их вели в бой против укреплённого форта без должной подготовки. Как погибали товарищи под огнём автоматов и заклинаниями магов. Как отступали, оставляя раненых.

Боярин Селиверстов вспоминал последнюю атаку, когда покойный генерал Хлястин бросил резервы в наступление, хотя исход битвы уже был предрешён. Сотни людей погибли за несколько часов.

Елисеев всё так же молчал. Сабуров всё так же сидел, уставившись в стол.

Иволгин постучал молотком.

– Выступления свидетелей завершены. Слово предоставляется стороне защиты.

Елисеев медленно поднялся. Посмотрел на Сабурова. На судей. На меня. Провёл дрожащей рукой по лицу. И тихо произнёс:

– Защита не имеет возражений по фактам, изложенным обвинением.

Зал выдохнул.

Сабуров резко вскочил с места, опрокинув стул.

– Что⁈ – в его голосе прорезалась ярость, которую он сдерживал весь процесс. – Вы даже не будете пытаться меня защищать⁈

Елисеев побледнел, но не отступил:

– Господин Сабуров, факты неопровержимы. Документы, свидетели, экспертизы – всё говорит против вас. Любая попытка опровергнуть эти обвинения будет выглядеть как издевательство над…

– Вы обязаны меня защищать! – Сабуров схватился за край стола. – Это ваш долг! Ваша работа!

– Я защищаю вас, насколько это возможно, – ровно ответил адвокат. – Но не стану лгать суду и позорить себя безосновательными возражениями. Обвинение подготовлено безупречно. Я могу лишь просить суд учесть…

– Просить⁈ – Сабуров дёрнулся вперёд, но конвоиры схватили его за плечи. – Вы сдаёте меня! Предаёте!