355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Евгений Елизаров » Культура, Истоки вражды » Текст книги (страница 9)
Культура, Истоки вражды
  • Текст добавлен: 22 сентября 2016, 11:13

Текст книги "Культура, Истоки вражды"


Автор книги: Евгений Елизаров


Жанр:

   

Философия


сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Словом, ключ ко взаимопониманию кроется не столько в знаковых системах, сколько в нас самих, в объеме и составе наших знаний, умений, нашего опыта жизненного, профессионального, эмоционального и т.п. Никакое развитие, никакое совершенствование знаковых систем само по себе не способно содействовать духовному обмену там, где существуют слишком большие отличия между людьми. Барьер между ними может быть преодолен только собственным творчеством вступающих в духовный контакт индивидов и ничем более. Там же, где встречное творчество развивается достаточно синхронно, взаимопонимание должно достигаться даже там, где вообще говорят на разных языках. В самом деле, примитивный язык жестов, мимики и какой-то минимальной интерлингвы зачастую позволяет добиться такой степени взаимопонимания, какое не всегда бывает и среди соплеменников, хорошо владеющим родным языком. Больше того, близкие люди способны порой понимать друг друга даже без всяких слов.

Между тем полная синхронность тех потаенных процессов, которые и лежат в основе этого творчества, может быть достигнута только при абсолютно тождестве внутреннего строения субъектов информационного обмена. Однако именно это-то тождество и оказывается невозможным. В мире нет и двух абсолютно одинаковых во всем вещей, и уж тем более нет одинаковых людей. Но если каждый из нас уникален, и если формирование и последующее накопление индивидуальных отличий во всем том, что формирует нашу личность, совершенно неизбежно, то это значит, что всякая связь между нами должна со временем ослабевать и распадаться. Однако в действительности этого не происходит. Так что же все-таки объединяет нас? Почему становится возможным формирование прочно спаянных человеческих обществ? Почему мы вообще способны понимать друг друга?

В связи с этим следует подчеркнуть одно принципиальное положение, о котором уже упоминалось выше. Назначение ритуала отнюдь не ограничивается простым опосредованием первичного информационного обмена: в пределах любой исходной общности он выступает еще и как основное (если не сказать единственное) средство своеобразной калибровки и унификации внутренних алгоритмов ориентированной на один и тот же предмет деятельности. Именно благодаря ритуалу у всех составляющих эту общность индивидов формируется не только единый стереотип внешней реакции на средство знакового общения, но и единая архитектура ее внутреннего строения.

Это происходит благодаря тому, что сам ритуал (вернее сказать, вся совокупность последовательно формирующихся в любом сообществе ритуалов, ибо на самом деле их может быть довольно много) со временем становится неким атрибутивным элементом коллективного бытия, некоторой незыблемой его константой. Ведь то обстоятельство, что освоение основных форм деятельности, которые только и обусловливают выживание и сообщества в целом, и всех составляющих его индивидов, оказывается возможным только благодаря ритуалу, означает собой, что вне механизма ритуальной коммуникации их существование становится уже невозможным.

Иными словами, на протяжении долгого времени все члены формирующегося сообщества оказываются погруженными в поток одного и того же регулярно повторяющегося действия. Между тем полный жизненный цикл любого ритуала (от начала его формирования до абсолютной автоматизации кодируемого им действия и исчезновения самого кода на подпороговом уровне биологического движения), исчисляется даже не веками – тысячелетиями. Ведь еще и сегодня мы можем фиксировать в своем собственном поведении рудиментарные формы тех ритуальных образований, которые когда-то скрепляли палеолитические сообщества. Этнография изобилует такого рода примерами. Но есть один, который затмевает, вероятно, все остальные. Как уже говорилось выше, ритуальный поток объединяет в себе без исключения все звенья любой целевой деятельности, начиная с поиска исходного материала для производства каких-то орудий и кончая непосредственным потреблением производимых с их помощью предметов. И сегодняшняя предобеденная молитва, сохранившаяся едва ли не у всех народов мира, по существу не что иное, как переживший чуть ли не геологические эпохи рудимент древнего ритуала.

Больше того, сама общность во многом формируется именно благодаря этой его способности служить основным средством калибровки тех ритмов, из которых и складываются все стереотипные для ее членов формы собственного жизнеобеспечения. Иными словами, благодаря способности ритуала формировать единый для каждой данной общности этотип. Впоследствии, с становлением собственно знаковых форм общения, эта функция перейдет уже к речи: именно она станет цементировать человеческое общество. И не единство лексического состава языка или грамматических его правил, а тождественность тех глубинных, пронизывающих весь человеческий организм внутренних процессов, лишь самая вершина которых проявляется в осязаемой нами работе артикуляционного аппарата, вот то фундаментальное начало, которое в действительности и объединяет нас. И эта тождественность – тоже элемент нашего этотипа...

Впрочем, даже становление развитого языка не устраняет объективной потребности человека в ритуале, и он по-прежнему на протяжение всей – теперь уже собственно человеческой – истории занимает одно из главенствующих мест в нашей жизни. В индивидуальном развитии его роль переходит к игре, в жизни больших сообществ – к совместно выполняемой деятельности сбивающихся в единый массив людей. Любой деятельности, ибо в сущности любая может выполнять функцию ритуала. От строительства первых пирамид и зиккуратов, до возведения готических соборов и мегалитических конструкций, призванных воспеть тоталитарные режимы, от теряющихся в дописьменной исторической мгле охотничьих обрядов до современных карнавалов и фестивалей, от освоения единых навыков высечения огня до заучивания всеми одних и тех же детских песен... – вот далеко не полный диапазон всех его проявлений. И сегодня, казалось бы бессмысленный, культ поклонения идолу моды, собирающие многотысячные толпища спортивные состязания и рок концерты, массовые демонстрации и молебны – имеют своим основанием все ту же, так никогда от самого начала антропогенетического процесса и не умиравшую в нас, потребность в постоянной настройке и тонкой калибровке связующего нас этотипа. Все это – разные формы проявления одной и той же, по-видимому, вечной многоликой сущности, имя которой – Ритуал.

3

Таким образом, только этотипическое сходство, только стремящееся к тождеству подобие способно обеспечить взаимопонимание людей. Только там, где оно существует, и возможна одна и та же реакция на один и тот же знак, иными словами, вызов из памяти одних и тех же образов при восприятии одного и того же раздражителя.

Собственно, ничего неожиданного в таком выводе нет: так только генетическая близость организмов способна обеспечить тождественность врожденной реакции на одни и те же сигналы внешней среды у представителей одного биологического вида. Просто здесь мы уже сталкиваемся с качественно новым составом того информационного потока, который отныне приходится обрабатывать субъекту деятельности; ведь с вхождением в нее таких искусственных образований как орудия в этот поток оказываются вовлеченными вещи, по существу трансцендентные чисто биологическим формам движения. В самом деле, технологические связи между ними – это уже что-то запредельное биологии, поэтому в обязательном порядке должны складываться какие-то новые механизмы их освоения. Но – как и все в живой природе – складываются они отнюдь не на пустом месте. Все они лишь надстраиваются над чем-то уже сформированным до того, а значит, и действуют в согласии с общими законами движения именно тех фундаментальных начал, на которых базируются.

Пробуждаемые знаком, навыки сложно организованной предметно-практической деятельности – это уже никак не врожденные, а самостоятельно приобретаемые каждым из нас в ходе индивидуального развития реакции. За те короткие сроки, в течение которых человек обязан освоить основные формы жизнеобеспечения, господствующие в его сообществе, никаким иным путем, кроме основанного на знаковом обмене индивидуального обучения, они уже не могут образоваться.

При этом понятно, что все базовые приемы жизнеобеспечения обязаны быть освоенными индивидом еще в период его ученичества, еще до его инициации. Но это становится возможным только при том условии, что те новые механизмы их освоения, которые формируются над древними биологическими инстинктами, будут обеспечивать близкую к абсолютной идентичность своей работы. В противном случае ни о каком обучении вообще не может быть и речи.

Впрочем, речь идет не только об освоении уже вошедших в арсенал сообщества видов предметной деятельности, – формирование новых алгоритмов, которым впоследствии будут обучаться все его члены, также происходит в пределах жизни отдельного индивида, ведь с появлением сознания и это становится предметом индивидуального творчества.

Другими словами, и формирование новых умений, навыков, способностей и их закрепление в общем спектре устойчивых поведенческих форм, свойственных человеку, протекает в совершенно ином масштабе времени, нежели эволюционное образование новых инстинктов у животных. Говоря языком математики, темпы процессов отличаются по меньшей мере на три порядка, ибо то, что достигается человеком за считанные годы, в природе занимает как минимум тысячелетия. Залогом становления всех этих новообразований является в конечном счете только индивидуальное творчество каждого. Но и творчество, основные приемы и результаты которого в самый короткий срок могут и должны стать общим достоянием, немыслимо без определенного этотипического сходства. Поэтому единство этотипа в конечном счете обусловлено ничем иным, как фундаментальными императивами живой природы.

Но как бы то ни было, никакой знак сам по себе не способен внести и не вносит в наше сознание решительно ничего нового, он лишь пробуждает к действию уже заранее сформированные механизмы самостоятельного воссоздания каждым из нас всей нужной нам информации. Работа знака может быть уподоблена простому открыванию какого-то механического замка; и его определенность сродни индивидуальности сложноузорного ключа, способного открыть лишь комплементарный именно и только его резьбе запор. Но при этом одним и тем же ключом будет открыт любой замок с идентичным внутренним устройством.

Правда, все же одно дело – реакция на знак, содержание которого заранее известно всем субъектам общения, и совсем другое – столкновение с началом, которое обозначает собой нечто принципиально новое, словом, то что, может быть, вообще только родилось в голове кого-то одного из них. Ведь если в первом случае речь может идти о каких-то уже пульсирующих на подпороговом уровне алгоритмах, которые имеют вполне осмысленный для человека характер, то во втором мы сталкиваемся с чем-то таким, что требует значительных интеллектуальных затрат не только для своего осмысления, но и просто для опознания.

Правда, и в первом случае адекватная реакция на знак отнюдь не всегда предопределена. Опыт любого человека всегда бездонен, и вызов из памяти чего-то определенного и конечного возможен только там, где активизируется лишь тот узкий его сегмент, составной частью которого и является подсознательно искомое нами начало. Поэтому вне фиксированной контекстной ситуации опознание, вероятно, любого, даже хорошо знакомого знака способно потребовать от нас гораздо больших усилий, чем столкновение с малоизвестным в строго определенных, заранее ограничивающих весь спектр возможных реакций каким-то узким кругом, обстоятельствах. Так, при решении кроссворда даже редко встречающееся в обиходе слово как-то само собой вдруг выплывает из потаенных глубин нашей памяти там, где уже определены все его пересечения с другими.

С другой стороны, и вполне опознанный знак может вызывать совсем не ту реакцию, на которую он рассчитан. Действительно, любое слово, наверное, любого языка имеет массу различных значений, при этом далеко не всегда понятно, какое из них – основное. Поэтому вне конкретного контекста действительное значение даже легко опознаваемого знака может так и остаться невыясненным до конца. Ведь в сущности чем только не может быть вот это – "белее лунного света, желанней, чем земля обетованная...", и только определение контекста знака радостным событием переселения счастливого литейщика из рабочего барака в новую квартиру дает возможность отождествить эту возвышенную поэтическую туманность с чем-то вполне конечным и приземленным.

Обратным примером может служить вдруг выпавшее слово из какого-то случайно встреченного стиха. Общее его содержание, ритмический строй, эмоциональная окрашенность, тональность и масса других знакообразующих факторов зачастую позволяют нам в короткое время самостоятельно восстановить метрическую брешь и найти именно то единственное слово, ради которого поэт перерабатывал, может быть, "тысячи тонн словесной руды".

Между тем там, где мы сталкиваемся с совершенно новым, не в состоянии помочь и четкое описание контекстной ситуации.

Однако и в этом случае никакой знак не способен вложить в наше сознание решительно ничего; все конструируемое им, является самостоятельным продуктом нашего собственного творчества и ничем иным. Поэтому остается заключить одно: этотипическое сходство – это прежде всего тотальное единство основных принципов работы с тем, что уже содержится в нас самих. Единство принципов работы тех материальных структур, из которых складывается наша плоть, и задача знака состоит в том, чтобы вызвать резонанс индивидуальных психик.

Да, разумеется, трансцендентный всему земному мир идей, о котором когда-то говорил Платон, не выдерживает критики, – ничто одухотворяющее нас не способно к самостоятельному существованию где-то над нами, вне нас. Но очерченное им в "Меноне" поразительно точно передает самую суть дела там, где речь идет об обучении. Смышленый раб действительно сам от начала до конца воссоздает все то, над чем задолго до него трудились лучшие геометры и Вавилона, и Египта и самой Греции. Как это ни парадоксально, но дедуцируемое им доказательство геометрической теоремы и в самом деле является продуктом его собственного творчества. Правда, подобное творчество было бы решительно невозможным, если бы в это же самое время Сократ не трудился вместе с ним над тем же. Назначением же того знакового потока, который более двух тысячелетий тому назад опосредовал эти синхронно протекавшие в сознании двух столь разных по своему образованию и опыту людей созидательные процессы, являлась вовсе не искусственная интроекция того, что содержалось в голове Сократа в сознание раба, но именно обеспечение своеобразного душевного консонанса.

Любое научение становится возможным там и только там, где напряжение одного вступает в резонанс с той духовной работой, которая вершится кем-то другим. Но уже в силу самой нашей природы этот другой всегда будет отделен от нас какой-то изолирующей стихией, и в сущности неважно, чем именно: пространством, временем, либо тем и другим одновременно, – ибо здесь сущности индивидуального духа противостоит природа знака: какой-то вечной непостижной метафизической его тайной является то, что любой импульс, родившийся в сознании одного, раз воплотившись в нем, обретает бессмертие. Поэтому назначение знака состоит именно в том, чтобы сообщить от одного к другому преодолевающий любые пространственные и временные барьеры резонанс.

Все это звучит несколько неопределенно. Но обратимся к известному всем искусству оригами. Есть лист бумаги, есть некоторая пошаговая процедура последовательных его сложений, и мы знаем, что в результате строгого выполнения всей этой процедуры должна возникать какая-то фигурка. Вся эта работа может выполняться в разном месте разными людьми, но каждый раз ее итогом должен быть один и тот же предмет. Его размеры могут варьировать в зависимости от размеров бумажного листа, но при соблюдении стандартного соотношения сторон тождество результата будет обеспечено всегда.

Заметим, ни сам лист бумаги, ни каждое отдельное действие единого алгоритма построений не несут в себе никаких указаний на конечную форму результата, и тем не менее результат, сколько ни повторяй, всегда будет одним и тем же. Конечно, если присмотреться внимательней, то даже самое строгое выполнение всех положенных действий не обеспечивает абсолютного тождества конечных форм – какие-то, пусть совершенно незначительные, отличия будут всегда. Даже там, где все многократно повторяется одним и тем же человеком. Многое зависит от старания, точности, терпения и других, производных от характера личности качеств, но там, где вариации всех этих качеств не переходят разумных границ, результат всегда может быть отождествлен с эталонным образцом.

Именно такому процессу и может быть уподоблен знаковый информационный обмен. Лист бумаги с неким заранее заданным соотношением сторон, который и подвергается направленным деформациям, – это и есть модель этотипического единства. В свою очередь, каждый дискретный знаковый посыл здесь допустимо сравнить с отдельным действием общей процедуры, все же они вместе до некоторой степени точно моделируют последовательный процесс формования некоего эталонного представления. Здесь, так же, как и в приведенном примере, ни один из дискретных знаковых импульсов в отдельности, ни вся их совокупность вместе не несут в себе никаких указаний на предмет этого представления, но строгое выполнение всего алгоритма действий должно каждый раз вести к одному и тому же.

Конечно, и в процессе знакового общения большое значение имеют индивидуальные характеристики воспринимающего субъекта, поэтому определенные отличия, разумеется, будут всегда. Действительно, у нас нет никакой уверенности в том, что сочетание двух последовательных знаковых посылов, как, например, "молодая" "женщина", или "злая" "собака" в сознании разных людей будут порождать одни и те же образы. Больше того, мы, скорее, обязаны предположить обратное. Но тем не менее в пределах некоторого инварианта личностных параметров все эти отличия могут быть сведены к удобоприемлемому минимуму.

Приведенный пример со сложением бумажного листа значительно упрощает действительное положение вещей. На самом деле никакое знаковосприятие не может обладать той степенью жесткости и инвариантностью, что свойственна строгим алгоритмам топологических преобразований бумажной плоскости. Поэтому, может быть, правильней было бы сравнить его не с легко поддающимся алгоритмизации построением бумажных фигурок, но с процедурой скульптурной лепки. Ведь и здесь подчиняясь какому-то подробно расписанному правилу можно из оправленного в заранее заданную форму (скажем, в форму шара или куба) материала вылепить заранее же заданный образ. В этом случае уже не будет той почти математической однозначности инструкций и механической четкости соответствующих им действий, как в предыдущем примере, но все же и здесь каждое дискретное движение любого пальца может быть уподоблено восприятию отдельного знака, весь же процесс в целом – созданию из исходно аморфной массы некоторого законченного образа.

Конечно, в любом реальном процессе знакового информационного обмена воспринимающий субъект вовсе не столь страдателен и пассивен, как в этих только что приведенных примерах. Уподобить его бумажному листу или бездушной пластической массе никоим образом нельзя; рождение образа – это вовсе не механическое следствие воздействия знака на наше сознание, но в любых обстоятельствах результат собственного творчества человека. Так, даже самое детальное техническое задание, формулируемое исследовательской лаборатории, не способно избавить ее от необходимости самостоятельного проведения глубоких исследований. Так, подробный заказ, который делается художнику, и в котором оговариваются чуть ли не все детали его будущей картины, которые хотел бы видеть на ней заказчик, отнюдь не означает того, что роль мастера сводится лишь к чисто механическому следованию полученным инструкциям. А ведь, к примеру, в иконописи, кроме всего прочего, существует еще и жесткий церковный канон, нарушение которого недопустимо ни для кого. Но все же и здесь остается широкий простор для творчества. Поэтому во всех случаях даже заранее провидимый результат самостоятельно воссоздается каждым человеком, и никакого иного пути к его получению, кроме собственного творчества, нет. Поэтому, не отказываясь от выше приведенных аналогий, роль знака можно сравнить и с подробным техническим заданием, и с церковным каноном. В сущности все эти сравнения по отдельности одинаково справедливы в том смысле, что способны охарактеризовать какие-то из атрибутивных знаку ключевых черт. Хотя, разумеется, ни одно из них в отдельности не вправе рассматриваться как исчерпывающее.

Впрочем, тот факт, что ни одно порождение человеческого сознания не может быть приписано знаку, не дает оснований принизить и его роль. Ведь никакого другого средства инициировать и направить в нужное русло развертывающийся в каких-то потаенных глубинах нашего духа творческий процесс, кроме знака, не существует.

Разумеется, все то, что порождается нашим сознанием в ходе того творческого процесса, который постоянно вершится где-то в глубине нас, отнюдь не является тем, что тот же Кант называл априорными синтетическими суждениями. Другими словами, все эти порождения на самом деле не такие уж и чистые (то есть незамутненные никакой эмпиричностью) продукты деятельности нашего разума. На самом деле самостоятельное извлечение разгадок всех тайн этого мира из каких-то неведомых глубин нашего собственного духа оказывается возможным только потому, что миллионы и миллионы лет развивающаяся по законам этого мира живая ткань воспроизводила их в законах своей собственной жизнедеятельности. В сущности вся организация движения живой плоти является своеобразным отражением того единого порядка, которому подчинено движение всей окружающей ее реальности. Поэтому все порождаемое человеческим сознанием в конечном счете является ничем иным, как отражением реальной действительности; и даже заведомые химеры нашего вымысла не могут не нести на себе явственный отпечаток все тех же властвующих именно в этом мире законов. Больше того, по-видимому человеческий разум вообще не в состоянии вообразить себе начало, которое во всех своих проявлениях было бы абсолютно свободным от подчинения этому единому миропорядку.

Да, разум, как следует из построений Канта, предписывает свои законы Вселенной, но увиденное нами выше позволяет утверждать, что все эти законы берутся им отнюдь не из пустоты, а все из той же объективной реальности. Поэтому допустимо утверждать, что этот кантовский вывод в сущности ничем не противоречит диалектико-материалистическому взгляду на вещи, и знаменитая "вещь в себе" действительно тождественна тому, чем она открывается именно для нас.

Еще к глубокой древности восходит учение о микро и макрокосме. Согласно ему, микрокосм, этот ничтожный атом Вселенной, полностью копирует в самом себе все, не исключая и самые тонкие, детали ее устройства; абсолютно все, присущее большому миру, как в оптическом фокусе, концентрируется здесь. Остается добавить одно – подобное копирование не сводится, как у Брюсова (вспомним:

Быть может, эти электроны

Миры, где пять материков...)

к простому уменьшению линейных размеров всего отображаемого. На самом деле оно всегда трансформируется в какие-то иные формы бытия, поэтому прямого тождества двух этих образований нет, речь может идти лишь о специфическом моделировании одного другим...

Под микрокосмом древними понимался сам человек, вернее сказать, его душа. И, если принять приведенную поправку, то, как видим, ничего фантастического и противоестественного в этом учении не обнаруживается – оно довольно точно, хотя и своеобразно, описывает вполне реальное соотношение вещей.

Но все же следует считаться и с тем, что, помимо общих законов макрокосма, существуют и какие-то свои местные особенности, и даже аномалии, которые способны в определенной мере видоизменить их действие. Ведь в сущности любой закон, включая и самые фундаментальные, проявляется по-разному в разных условиях. Поэтому все то, что шифруется в структурах и алгоритмах движения живой ткани, обязано сохранять какой-то свой местный колорит, выдающий генетическую и этотипическую ее принадлежность к строго определенному региону.

Кроме того, как уже говорилось здесь, в организации жизнедеятельности существует не только прямая детерминация, когда общее строение организма определяет собой все особенности его поведения на внешнем слое движения, но и обратная, – когда интегральный опыт индивида накладывает свою печать на динамику всех иерархически нисходящих вплоть до клеточного уровня своих составных элементов. Вследствие этого любая структурная часть биологического тела, пусть и в несколько преобразованном виде, должна нести в себе информацию о ключевых факторах интегрального опыта взаимодействия индивида с внешней средой. И если в каждом регионе обязан складываться свой тип поведения, в котором закрепляются все ее геофизические, климатические, биохимические и всякие иные аномалии, – характерные эти особенности, в конечном счете, должны закрепляться в способе организации жизнедеятельности не только каждого отдельного организма, но и каждой отдельной биологической скрупулы.

В соединении с местными особенностями внешней среды, типовые черты, свойственные поведению обитающих в ней индивидов, служат причиной того, что даже у представителей одного биологического вида в каждом данном регионе может складываться свой, присущий только ему, способ шифрации даже общих, единых для всех, законов Космоса. Поэтому одни и те же законы объективной реальности, образно говоря, могут быть записаны на разных языках, а значит, и не всегда поддаваться точному прочтению тем, кто не владеет ими в полной мере. Собственно говоря, именно в этом и состоит, может быть, самая глубинная сущность этотипа.

4

Между тем допустимость шифрации одних и тех же законов реальной действительности на разных "языках" организации жизнедеятельности говорит, по меньшей мере, о двух вещах. Во-первых, о принципиальной возможности своеобразной изоляции этотипически разных общностей друг от друга, когда всякое взаимопонимание между ними оказывается предельно затрудненным, во-вторых, о прямо противоположном – о способности живой ткани преодолевать едва ли не любые изолирующие ее барьеры.

Известно, что развитие любого организма, который силой обстоятельств в самом раннем возрасте переносится в какую-то иную среду обитания, практически полностью подчиняется основным характеристикам именно того нового окружения, в котором он вдруг оказывается. Конечно, отдельные наследуемые фрагменты типовой организации движения его тканей, которые должны нести в себе информацию о месте происхождения, могут сохраняться им на протяжении всей его жизни, но все же этотипически он становится гораздо ближе к аборигенам, нежели к своим прямым предкам. И не исключено, что уже у ближайших его потомков этотипическая связь с родиной предков утрачивается полностью. Но ведь если одна и та же биологическая ткань способна по-разному структурировать свое собственное движение, значит, она обладает довольно большой, если не сказать избыточной, гибкостью. Другими словами, в силах самой ткани произвольно менять тот код организации собственного движения, которым ею шифруются все характеристики окружающего ее мира. Правда, известно и то, что с годами эта гибкость исчезает, больше того, – организм становится враждебным едва ли не всему этотипически чуждому. Но все же можно предположить, что полностью утратить всякую способность живой ткани к перестройке внутренней организации своего движения невозможно; пусть и в незначительной мере, она должна сохраняться индивидом до конца его дней.

Но обратим внимание на одно обстоятельство: без исключения любое свойство, присущее человеческой природе, проявляется по-разному у всех. При этом диапазон индивидуальных отличий, как правило, весьма широк, и крайние выходящие за какие-то среднестатистические пределы – проявления всегда поражают наше воображение. Свойство живой ткани перестраивать внутреннюю организацию своего движения, как и всякое другое свойство человека, также должно иметь какие-то свои рубежи, приближение к которым может казаться выходом в сферу сверхестественного. Между тем любая особенность человеческой природы в той или иной степени подконтрольна сознанию, вопрос лишь в том, в какой именно степени. Но во всяком случае там, где его проявление приближается к самым границам возможного, подобная подконтрольность зачастую становится максимальной. Отсюда допустимо утверждать, что даже крайние формы проявления любой дарованной нам способности хотя бы отчасти управляемы нами. Поэтому можно предположить, что и видоизменение способа организации движения всех субструктур организма, способность менять внутреннюю архитектуру этого движения вполне может поддаваться направленному контролируемому регулированию.

Между тем любая подобная реструктуризация равносильна прямому перевоплощению человека в кого-то иного. В самом деле, точное воспроизведение одним индивидом тех внутренних алгоритмов, которым подчинено движение организационных структур какого-то другого, способно немедленно вызвать в его сознании контуры тех образов, которые должны были бы порождаться психикой его визави. Иными словами, это прямая возможность проникнуть в обычно закрытый от всех чужой духовный мир.

Существует старое, как мир, мнемоническое правило: если хочешь понять, о чем думает человек, нужно повторять за ним все его действия, включая его жесты и мимику. Для того, чтобы на экране воссоздать самый дух военного училища эпохи Александра III, Михалкову пришлось заставить своих актеров несколько месяцев пожить его жизнью, полностью по возможности до конца подчинить все свое поведение строгой букве военных уставов того времени. Впрочем, наверное, каждому из нас хорошо знакомо чувство невольного угадывания чужой мысли, чужих желаний, страхов... словом, чувство случайного проникновения в чью-то чужую душу. Но ведь это и значит, пусть на мгновение, стать кем-то другим. Как правило, возникновение такого душевного резонанса случается только между очень близкими друг к другу людьми и только в очень ограниченном круге условий, словом, там, где он не столь уж и случаен. Однако, наверное, каждый из нас, пусть и не часто, но все же не один раз испытывал подобный невольный контакт и с посторонними. Но как бы то ни было, упомянутое правило возникло отнюдь не на пустом месте, и если бы сама биологическая ткань не обладала должной степенью гибкости, о таком проникновении в чужой мир, наверное, нельзя было бы и помыслить.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю