Текст книги "Патриот. Смута. Том 21 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Я плохо… голова плохо, понимать русский. – На французском он тоже изъяснялся так себе. Да и разбитое лицо только усугубляло его возможности к диалогу. – Полковник Лоренц Биугге к вашим услугам, маршал.

Это свое звание я пропустил мимо ушей. Как говорится, хоть груздем назови, только в печку не суй.

– И чего ты в реке делал?

– Плавал. – Он попытался улыбнуться, но сморщился от боли.

– Шутник. – Я перешел на русский, глянул на его сопровождение. – Говорите свои его убить хотели?

– Да. Он же их под наши пушки повел. – Ответил один из бойцов. – Они – то думали, там нет никого. Сунулись, а мы, как вы велели, дали огня. Ну и стругов… Думаю двадцать, может даже больше, поломало так, что… Погибло там много ихних. Река – то широкая. Ко дну пошли камнем раненые. Да и живые. Мы их, кто прибивался к нашему берегу, еле-еле откачивали. За ноги трясли, поднимали. Столько воды из души выливалось. Ой государь. – Боец распрямился, перекрестился. – Дюже злые они на него.

– Значит ты ослушался приказа принца? – Хмыкнул я. Вновь переходя на французский.

– Я решить, принц твои люди убить. Оксеншерна убить. Нужно было спасать солдат. Я спасать.

– Ага. Спас. – Хмыкнул я.

– Война переменчива. – Ответил он с глупой улыбкой. – Там могло не быть твоих людей.

– Могло, но у тебя же был приказ.

– Приказ мальчишки и старика. – Пожал плечами Лоренц Биугге.

– А ты значит себя выше них ставишь? – Удивился я ответу.

– Маршал. Я много быть среди разных людей. Я могу быть полезен.

– Полезен? – Спокойно проговорил я, смотрел на него оценивающе. – А может вздернуть тебя на дереве? Ты же людей повел против меня, против моих, а я говорил. А ты против слова моего пошел.

– Война. – Проговорил он с глупой улыбкой. – Но вешать. Я же полезный.

– Полезный? – Усмехнулся я, но понял, вот сейчас начнется.

Он закивал, внезапно перешел на русский:

– Я знаю твою страну, знаю многих бояр, князей, могу быть полезен. Про них могу все рассказать. И про старика, и про силы наши, и про все. Я же наемник, я за деньги воюю. Что прикажут, то и делаю. Кто платит, тому служу. – Вновь эта отвратительная, кажущаяся хитрой, но по факту очень подлая улыбка. – Только. Только не убивайте, и к этим моим, меня обратно не надо.

– Вот как. Злые они на тебя?

Он глупо пожал плечами, провел языком по окровавленным губам. Люди мои, что стояли за ним, переглянулись. Уставились на него с еще большим презрением. Не любили у нас такого. Вроде бы швед, а своих предает. Так – то что он, что они враги, но как-то такое отношение к своим, оно никогда в войске не поощрялось простыми вояками.

– Так. Значит рассказать можешь? И за это жить хочешь?

– Да. Я же и в Москве был. Ты маршал, оттуда же наверное. – Начал быстро говорить швед. – Я же там многих знаю. И Мстиславского и Воротынского и… Да много кого. И в Тушино бывал, там Заруцкого и Трубецкого… Да и шляхту тоже знаю. Ты со шляхтой воюешь, тоже помочь могу. Сапега такой, племянник их важного человека, канцлера. Про него могу многое.

Ого. Это же настоящий кладезь. Только вот можно ли верить всей этой болтовне? Такие люди готовы продать и мать родную, только бы себе местечко под солнцем выбить.

– И что хочешь? – Усмехнулся я, пристально смотря ему в глаза.

Про Мстиславского и Воротынского я бы послушал. Ой послушал бы много всего. Хотя, скорее всего, это все сплетни.

– Жить хочу. Ну и. Служить. – Он довольно улыбнулся. – Так служить, чтобы не помирать. Я же полезный тебе буду. Ой полезный. Про многих могу сказывать. Как там по вашему, сказки. Вот.

– Сказки мне не надо. – Лицо мое стало холодным. – Мне правда нужна, истина. Тогда, может и оставлю тебя в живых.

– Давай со своих начну. – Он посмотрел налево, направо. – Только это, может развяжете, и выпить бы чего. А то. – Язык его вновь коснулся разбитых губ. – Болит сильно после ваших пушек.

Глава 3

Я миг раздумывал.

Презрение, которое я испытывал к этому человеку, пришлось отвести пока на второй план, ведь он может быть полезен.

– Принесите отвара и приведите кого из наших лекарей. – Махнул я рукой, перевел взгляд на пленного, который пытался мне довольно улыбнуться, но из-за повреждения лица получалось у него это не очень-то и хорошо. – А чего же ты так не ценишь своих? Как тебе верить можно?

– Я. – Он повели плечами, явно намекая, что и руки бы не мешало ему развязать. – Я тех ценю, кто меня в живых может оставить, а это вы, маршал, воевода. И служу за деньги, я же наемник.

Знаю я одного такого, что за деньги служит. Только вот в нем и чести и достоинства гораздо больше. Да что там, просто небо и земля. Франсуа хоть в драку и в беды мои старался не лезть, но я был уверен, когда надо, выручит. А этот, пустой человек.

– Деньги? – Вздохнул я. – Что у нас там в казне? Есть ли жалованье для такого человека?

Мои собратья, что сторожили его, переглянулись.

– Развяжите. – Я незаметно повел руками так, чтобы проверить в доступности ли мое оружие. Вряд ли такой кинулся бы на меня, но все же, доверяй но проверяй. И нож, что за сапогом был, и бебут на поясе удобно размещались, в случае чего, я бы сразу пустил их в ход без промедления.

Мои повиновались нехотя.

Далее последовал приказ, который еще больше ошарашил служилых людей. Велел я ехать в лагерь, где казна моя была, и привезти сто ефимков. Сумма огромная, и вестовой, которого я отправлял, с первого раза даже переспросил с поклоном. Но я пояснил что ошибки нет.

К хитростям моим бойцы привыкли, но когда дело коснулось такого скользкого типа и столь большой суммы, пришли в легкое замешательство. Однако перечить никто не посмел, и вестовой умчался. Абдуллу, на удаленном в пару десятков метров посту, сменил Богдан, охрана отошла по-моему же приказу. Гостю нашему принесли испить травяной настой.

– Эх, чего бы поядреней. – Проговорил он отпивая и морщась.

– В лагере все. Мы же тут напоказ вот все это. – Я махнул рукой с хитрой улыбкой. Приходилось играть роль, хотя откровенно из этого человека мне хотелось выбить всю дурь. Но, с подобными лучше играть по их правилам, до поры. – Только напоказ, по этому все питие в лагере. Не изволь беспокоится Лоренц Биугге, друг мой, давай пока поговорим.

– Друг? – Удивленно переспросил пленный, вновь отпивая теплого горьковатого напитка.

– Конечно. А почему нет?

– И верно. – Он усмехнулся. – И верно, маршал.

– А почему ты меня маршалом называешь?

– Ну ты же, как это по-вашему, воевода, что над полковниками стоит. По-нашему маршал.

– Понятно. И что же ты мне, мой друг, можешь рассказать?

– За сто ефимков? Да за службу тебе, маршал. А еще, если перед царем вашим слово за меня замолвишь… кто там у вас сейчас в Москве? Шуйского говорят уже и нет. Какой-то Игорь Васильевич. Вроде он. Если замолвишь слово, так я все расскажу.

– Да? Прямо таки все?

– А чего мне, наемнику, скрывать? – Он вновь отпил и снова поморщился. – Но настроение его явно поднималось.

– Замолвлю. – Улыбнулся я. – Как не замолвить. Он же с войском тут недалеко. Под Великими Луками стоит. А меня сюда послал.

– Говорят толковый он у вас. Но, не про то. Так что знать хочешь?

Я чуть выждал. Игра мне была все более интересна.

– Давай с простого. Раз мы с тобой друзья, то скажи, сколько вас с Густавом Адольфом?

– Так ты… Ты же его в плен взял? Проверяешь меня? Он же тебе сам все уже.

– Избави бог. Ваш принц был у меня в гостях и я его отпустил.

– Отпустил? – Глаза пленника полезли на лоб.

– Да. За выкуп конечно же. Пусть с ним Игорь Васильевич сам воет, коли надо. – Улыбнулся я ему, показывая что близок к нему, такой же как он. Дескать, моя хата с краю. – А мы с принцем сговорились.

– И с Оксеншерна? – Голос звучал подозрительно.

– Да.

– Это хорошо. Мальчишка же не решает считай ничего, а старик. Старик за всем стоит в нашем войске. Там только я и, он. Двое решаем что да как.

– Ого. А ты мой друг, примерно как я в войске Игоря Васильевича? Выходит.

– Выходит так. – Улыбнулся он.

– А как же так вышло? У нас – то понятно. Я же здесь, а царь под Великими Луками. А у вас же все воедино.

Швед отпил напитка, достиг видимо дна, поставил долбленую деревянную емкость на землю, улыбнулся заговорщически.

– У вас бояре, у нас риксрод. Оксеншерна человек очень влиятельный, за ним добрая половина всех этих напыщенных богатеев. А я… – Он провел языком по губам, улыбка стала совсем уж мерзкой. – А я, так вышло, волею случая стал проводником воли тех, кто с Оксеншерна не согласен.

– И в чем же разногласие? Друг мой.

– Да в принце. – Разговор явно ему нравился. Он испытывал невероятно позитивные эмоции от того, что ждал оплаты. Как только я назвал сумму в сто ефимков, он уже весь был мой. Да и сам факт переговоров с каким-то молодым русским боярином, как он меня считал, забавлял его. Он думал что раскручивает меня на все большие и большие средства, вложения в него и, возможно, увеличение протекции и связей.

– В принце? – Я показал ему удивление.

– Да. – Он сделал паузу, но довольно быстро задумчиво выдал. – Думаю ты знаешь, что его отец мертв?

– Да, он говорил. И я скорбел о его утрате. – Последнее я сказал с такой миной на лице, чтобы дать понять шведу, мне плевать, настолько плевать, что меня это даже позабавило. Уверен, именно такого он ждал.

– Да. Мертв. – Продолжил пленник. – Ну и эти люди убедили принца, что с ним должен на Псков идти я. Ведь я действительно хорошо знаю вашу страну. Я был с Деметриусом, с Шуйским и снова с Деметриусом. Но потом, когда понял, денег уже не будет, вернулся к риксроду. И там. Там я понял, что мне хорошо заплатят. А теперь хорошо мне платишь ты.

– Ты, видимо, по настоящему мудрый полковник. – Улыбнулся я, польстил ему, после чего он сразу же воспрял духом. – Но я никак не возьму в толк, причем тут смерть короля?

– О. Мой друг. – Наконец-то он назвал меня так, и я уверен, сейчас речь его развяжется. – Эти люди очень влиятельны и, я думаю, возможно, только возможно, и говорить точно я не могу. Ты бы смог с ними договориться.

– О чем же?

Он замолчал, задумался, опустил взгляд, но потом все же продолжил.

– Понимаешь. Ведь не всем в московском царстве понравилось, что король наш, ныне покойный Карл, послал к вам Делагарди. Кого-то это ослабило, кого-то из нежелательных усилило, на кого то король надавил. – Он пожал плечами. – Я не столь сведущ, это высокая политика. Самая высокая. Но я так же понимаю, что у вас так же. И я, можно так сказать…

Далее наша словесная игра продолжалась до прихода лекаря из лагеря.

Долгое переливание из пустого в порожнее, сопровождаемое крупицами действительно полезной информации, было интересно, но не так чтобы сильно. Оно кое-что дополнило уже мне известное. Но, преимущественно я все отчетливее понимал, этот человек только пытается казаться важным. Да, он знает некотоыре дела московских бояр и шведского риксрода, взаимодействия между ними, некие аспекты переписки, но многое лишь его домыслы, в которые он конечно верит, но фактов и правды он знает не так уж много.

Раскручивая его я выяснил, добавил к своим познаниям и сложил примерно следующую картину относительно Швеции:

Риксрод, как и боярская дума, не был един. Там было несколько партий. Из того, что я услышал, идеи Оксеншерны и принца казались мне наиболее здравыми и понятными. – Сильная Швеция, противостоящая католическому югу Европы в священной войне не на жизнь, а на смерть. Были силы желающие вернуть Сигизмунда Вазу и сделать что-то вроде унии, огромного государства с возможностью свободной торговли, которое надавит на гниющую изнутри Ганзу, и так получится некая независимая мощь, противостоящая Латинянам. Какого черта они считали, что католик до мозга костей Сигизмунд изменит своей вере, я так и не понял. Были совершенные сторонники Римского Папы. Они особо не афишировали этого, но судя по всему орден иезуитов пустил корни и в Швеции. А почему бы, собственно, и нет, если они есть в Москве! Такой далекой от всех этих споров.

И вот эти все замечательные противники принца и большинства, которых олицетворяла семья Оксеншерна, уж очень хотели заиметь союз со слабеющей Московией. Именно слабеющей, без Игоря Васильевича или с ним.

Идея их была в том, чтобы он, то есть я, воевал с врагами этого союза там, где это нужно. Ведь можно отправить этакий «экспедиционный корпус» туда, куда прикажет царь и король. Такая же участь ждала Делагарди. Собственно, его и убрали из страны, отправив к нам. А кто же должен был стать царями и королями?

Тут я слушал идею очень слабого шведского короля, малолетнего брата Густава Адольфа, сына Сигизмунда в Речи Посполитой и какого-то аморфного персонажа на Московском троне. А бояре, риксрод и часть аристократии Речи Посполитой, вроде как сговорились бы и сформировали такое великое, униатское территориальное образование без единой власти, но где можно строить что-то наподобие очень простого капитализма. Торговля, открытые границы, свободное вероисповедание. Грубо говоря, какой аристократ сидит на земле, такую веру он и насаждает.

Идея, с виду весьма интересная, если задуматься, ужасающе отвратительная. Почему? Это я не слышал из уст Лоренца, а осознавал сам, потому что видел развал Советского Союза. Когда рушатся национальные государства, когда их место занимают вот такие вот аристократические, олигархические кланы, то на словах все очень и очень хорошо. Как там свобода! Но, по факту такое образование не может защищаться, это уже не феодальная, а аристократическая раздробленность. Это раз. Всех таких пожирают, захватывают соседи, поэтому я как-то сразу решил для себя, что Ватикану и Габсбургам, видящим в Швеции сильного противника, такое вполне могло нравиться. И этих людей могли поддерживать именно они. А второе, такой подход очень сильно разрывает аристократов и живущих на земле людей. Если все измеряется рынком, то какие-то социальные проекты, которые тащит на себе царская власть, хотя бы дороги, мосты, теряет весь смысл. Каждый аристократ превращается в маленького магната, заинтересованного только в прибыли. А как будут жить убыточные регионы? Как будет происходить развитие? По законам рынка? А как будет осуществляться защита этой территории?

Даже в мое время все мысли о такой раздробленности и самоуправлении звучат утопично, а сейчас, при очень сложных длинных коммуникациях и никакущей инфраструктуре, так это вообще форменное безумие.

Но этому человеку в целом на всю эту идею было плевать. Конкретно он просто говорил мне кое что, из чего я сам складывал логику стоящих за ним людей. Даже не столько за ним, потому что он с легкостью сдал их ради денег.

Мы говорили, хотя нас уже окружила ночь. И тут из темноты донеслось конское ржание, видимо лекаря привезли.

– Наконец-то, друг мой. – Улыбнулся Лоренц Биугге.

Москва. Кремль. Грановитая палата.

Первый день Земского Собора по факту не являлся именно днем Собора.

Первый день начался с приезда под ворота кремля самых родовитых участников – бояр, князей, представителей от крупных городов. Им должны были в первый день озвучить своих претендентов на царский престол. Смысла собираться всем не было никакого, потому что простые выборщики из какой-то волости вряд ли могли, да и вряд ли пожелали бы представить какого-то своего уникального кандидата. Количество Деметриусов, после поимки недалеко от Тулы Матвея Веревкина, резко сократилась. Обычных писем из Москвы что он схвачен сидит под замком, многим было достаточно. А потом вести о победах над Речью Посполитой, о пленении их короля и о том, что Смоленск теперь без осады стоит, охладило самых ретивых.

Казалось бы, что делать здесь простым людям, сидите, своими делами занимайтесь. Но! Не в нравах русского народа такое. Как не посмотреть на сбор самых высоких людей в кремле.

А смотреть было на что. Такого числа бояр давно не видела Москва.

Многие недобро поминали прошлое, столь массовое собрание,свадьбу Деметриуса и Мнишек. Закончилось тогда все очень не хорошо. Шляхта, приглашенная или просто явившаяся на потеху, тут московские жители расходились во мнениях, разошлась. Так распоясалась, что себя тут возомнила хозяевами, за что и получила. А под шумок всей этой заварухи Шуйский к власти и пришел.

Ох, что тогда было.

Молился простой московский люд, чтобы сейчас не так было. Слышалось отовсюду одно и то же – «Тишина нужна, ой тишина». И слоган этот, казалось бы, из самого сердца от души людской шел. Но умные то говорили, что началось все в кабаках, заведениях московских. Там гуляки, да люди пришлые некоторые, про тишину эту говорить начали. Так что кто же против тишины будет? Но даже когда Игорь Васильевич шел на Москву, не молились о тишине, а тут словно культ какой-то возник.

Даже в храмах некоторых на заутрене, дневной, да и вечерней службе, священники говорили, вплетали в свои речи сказ о тишине.

И вроде бы ничего плохого в том не было. Но как-то странно казалось все это. Ведь не бывает так, что пожар раз, и затух мигом. Обычно, если горит, а в Смту пылало так, что все окраины переполошились аж, то если само затухает, тлеет еще долго, то там угли полыхнут, то здесь. Либо водой полить. А если ею колодезной, али ключевой плеснуть, какая тишина – то? Так зашипит и напоследок плюнет, обожжет не приведи Господь.

Но люди простые такого не понимали, не смыслили видимо хитросплетений мудрых. И шумом полнилась Москва. Странным шумом, который требовал тишину от огромной толпы. А толпа – то была великая.

Получалось так, что на первый день поглазеть пришли все, вот прямо все выборщики, а еще люди, что на торг прибыли, да те, что из деревень ближайших тоже сошлись поглазеть на бояр да царей, да и сами москвичи почитай все. И у кого дела были, и у кого не были. Хотя. Какие дела, если Царя! Царя выбирают!

Григорий с ночи не находил себе места, спал плохо. А что делать, если он, как человек ставленный Игорем Васильевичем, за него говорить должен? А как говорить, когда противостоят тебе, сидят, заседают люди, что выше тебя по месту, как небо над землей. Даже нет. Пожалуй даже как небо над бездной морской, самым глубоким дном.

– Ну скажем не самым глубоким. – Проговорил он смотря со ступеней, что вели в грановитую палату, на подступающую толпу. – Эх, как бы чего не вышло.

Не пускать желающих было как-то не с руки. Зачем гневить людей? Раз пришли, пускай смотрят, слушают. Предвидя такое, с патриархом Гермогеном было договорено, что его люди в Успенском соборе службу проведут для желающих, а таких было много. Все храмы кремля сегодня должны были обедню служить. Она как некий перерыв в слушаниях получалась. По регламенту утром народ собирался, потом на обед, на молитву расходился, угощение в этот момент заносили в Грановитую палату, а потом уже по новой и допоздна, до вечерней. На ночь в кремле никого, кроме относившихся к управлению и администрации, а также самых ретивых и жаждущих бояр, не оставляли. Больше в целях безопасности.

Служилым людям из охраны кремля и из тех, что пришли от Смоленска с Франсуа для обеспечения правопорядка, было поручено всяких балагуров и буянов высматривать. Палками сразу не бить, плетьми не сечь, и тем более саблями не рубить. Пытаться миром урезонить. А если начнется какое дело недоброе между присутствующими, разнимать, к порядку призывать. На то вооружены все были бердышами, чтобы древками работать.

На вопрос сотников, а что если за оружием потянутся, Григорий скрепя сердце ответил, тогда и только тогда бить.

Особый отряд быстрого реагирования на ситуацию в полсотни на конях с аркебузами и пистолетами, бывший подьячий поручил человеку доверенному, Афанасию Крюкову. Он должен был действовать в самом экстренном случае, если какая сечь про меж князей да бояр случится. Или бунт какой затеется.

В общем готовились серьезно и строго.

Но сейчас, смотря на проникающую в кремль толпу, Григорий все больше понимал, будет плохо. Ой плохо.

И он не ошибся. Бояре, подходя к лестнице своими сплоченными группами, уже умудрились затеять спор, кому первыми подниматься. Дескать тот, кто первый ступит, тот лучшее место займет. Возмущались, ворчали, кричали. Бывший подьячий уже хотел было спускаться с малым отрядом, что был теперь всегда при нем. Но вроде бы само разошлось. Все согласились, что первым идти должен Романов и его люди, поскольку он человек близкий к патриарху и хоть знатных кровей, бывший боярин, но еще и сан имеет. И пропустить его, дань уважения и поклон Господу богу. Следом за ним двинулись Воротынский и его огромная толпа. А собрал он действительно многих. И это Григория очень настораживало. Даже сейчас на предварительные разговоры, окружение его составляло около трети от всех прочих. И раз пришли с ним, то значит за него встанут и за его решение.

Тарарыков вздохнул, смотрел на поднимающихся, кланялся им, те отвечали ему.

Романов, идущий первым, чуть замер, подал не очень заметный знак, и Григорий, сообразив что тот что-то ему хочет сказать, сделал шаг вперед, поклонился. Филарет ответил кивком и прошептал:

– День будет тяжелым, крепись. – С этими словами он вошел внутрь.

Идущий следом Воротынский окинул Неуступыча недовольным, пренебрежительным взглядом. На поклон отвечать не стал, вскинул голову и вошел.

Ну а дальше потянулись прочие люди, судя по всему, примерно соблюдая местнические традиции. В Грановитой палате начинался шум.

– Вот и началось. – Простонал Григорий. Он решил для себя, что зайдет последним, когда уже все будут внутри. Хоть не первый, но тоже можно сказать, интересная позиция.