Текст книги "Таинственная самка: трансперсональный роман"

Автор книги: Евгений Торчинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Если же вам интересно, что произошло потом, читайте интерлюдию, а потом уже следующую главу.

Интерлюдия девятая (Самая важная из всех!)

В среду 25 июля в половине третьего пополудни я переступил порог психоделической лаборатории и оказался во власти Вячеслава Сидоровича Ходокова и молоденькой лаборантки Юли. Прежде всего меня переодели в просторный больничный халат, прослушали, сделали электрокардиограмму и измерили кровяное давление. Последнее оказалось несколько повышенным, но я заверил Ходокова, что для меня такое давление вполне нормально. После соответствующих записей в моей карточке, Ходоков усадил меня в удобное кресло и завел разговор непосредственно о практике.

– Итак, вы, дорогой Константин Владимирович, выбрали грибочки… Псилоцибинчик, значит… Очень хорошо. Скажите, в каком виде грибочки вы предпочитаете: натуральные сушеные, порошочек или вытяжку с водичкой?

– Всегда просто ел сушеные. Но, пожалуй, попробую вытяжку. Наверно, эффективнее?

– Пожалуй, что да. Да и быстрее – жевать не надо.

– Прекрасно.

– Будете ли использовать ингибиторы МАО?

– А вы что посоветуете, Вячеслав Сидорович?

– Ну в вашем случае, пожалуй, я бы не стал. А ну их, эти ингибиторы! Думаю, что у вас и так все хорошо пойдет. Тем более что у вас были, помню, какие-то проблемы с аяхуаско, а там есть ингибитор. Да и давление у вас все-таки повышено… Так что лучше воздержимся.

– Хорошо, тогда точно воздержимся.

Я улыбнулся.

Ходоков достал из холодильника пузырек с черной жидкостью, которая оказалась тягучей и густой, налил ее в столовую ложку и размешал в стакане налитой из бутылки воды «БонАква» (без газа, конечно), размешал и протянул мне. Я медленно выпил содержимое стакана. Вода имела характерный грибной вкус.

– А теперь пожалуйте в постельку, Константин Владимирович!

Ходоков проводил меня в соседнюю комнату, где стояла удобная двуспальная кровать без одеяла, но с множеством подушек разного размера, уютный торшер, столик с кнопкой звонка и музыкальный комбайн.

– Вам какую музыку поставить? Рок или классику?

– Поставьте, пожалуйста, классику. Есть у вас какая-нибудь оратория помощнее?

– Странные у вас вкусы, милостивый государь! Обычно все предпочитают что-нибудь тихое и мелодичное, ансамбль Джеймса Ласта какой-нибудь или там Шуберта. И обычно без вокала.

– А я вот хочу с вокалом и погромче, такой уж я оригинал.

– Воля ваша, сэр. Сейчас поищем.

В результате были обнаружены «Месса» Баха и «Торжественная месса» Моцарта. Я выбрал вторую. Ходоков поставил CD, пожелал мне «приятного путешествия в миры иные» («Если что, звоните в звоночек») и покинул меня. Я удобно разлегся на кровати, расслабился, закрыл глаза и погрузился в музыку, растворяясь в мощном и гармоничном звучании хора. Обычно мне требовалось от получаса до сорока пяти минут, чтобы испытать психоделическое воздействие магических грибов.

На этот раз эффект стал заметен даже несколько раньше. Перед глазами поплыли цветные пятна, превращавшиеся в сложные переплетающиеся узоры и арабески. Потом они превратились в фигуры гигантского калейдоскопа, которые начали менять свои очертания, как в калейдоскопе настоящем. В центре этой калейдоскопической сферы вдруг образовалась воронка в виде сияющего гигантского сапфира, втянувшего в себя все остальные кристаллы. Мой нос ощутил благоухание лилий – очень интенсивное, почти удушающее, но невыразимо приятное.

Внезапно гигантский сапфир раскололся и его осколки сами превратились в исполинские сапфиры, расположившиеся в конфигурацию, соответствующую каббалистическому Древу сефирот; в центре Древа ослепительно сиял крупнейший из всех сапфиров, волшебный мерцающий свет которого, казалось, пронизывал собой всю вселенную. Из сапфира раздался громоподобный голос, прорекший: «Я Бог Авраама, Исаака и Иакова, Бог Иисуса из Назарета и Саббатая Цеви. Я есмь тот, который Я есмь. Эхъе ашер Эхъе».

Вдруг аромат лилий сменился омерзительным зловонием жженой серы, адского жупела. Древо сефирот померкло, потускнело, а бывшие сапфиры засветились тусклым болезненным дымным светом. Затем Древо перевернулось, его вершина с сефирой Кетер оказалась внизу, а основание (сефира Малхут) – наверху. В центральной се-фире, бывшей прежде сефирой Тиферет, вдруг появилась отвратительно глумливая, мерзко щерившаяся физиономия с острыми ушами и козлиной бородкой. Физиономия гнусно захихикала и начала по очереди подмигивать мне то одним глазом, то другим. А потом вдруг произнесла странным, визгливо дрожащим и дребезжащим голосом: «Ну что, попался, братец Иванушка?!»

Дальше все померкло, и вдруг я увидел перед собой будто бы весь мир: небеса с бегущими по ним облаками, гонимыми стремительными порывами ветра, океан, вздымающий горы волн к самому небу, бескрайние просторы суши, и луну и звезды, и то, что за луной и звездами… И повсюду шла война, нескончаемый бой, вечное сражение, пиршество ратной брани. Все сражались со всеми, причем воюющие стороны постоянно менялись, и былые союзники оказывались противниками, а враги – друзьями. Светозарные боги боролись с титанами, окутанными дымным пламенем, рушились небесные дворцы, взрывались сверхновые звезды, коллапсировали вселенные… Люди с людьми и звери со зверями, звери с людьми и растения со зверями, ангелы с демонами и демоны с крылатыми радужными быками… При этом то демоны превращались в ангелов, то ангелы становились титанами, а боги – людьми. И каждый стан стремился уверить всех вокруг, и меня в том числе, что он сражается за Свет, а его неприятели – за Тьму. Увидев перед собой рыцаря в ослепительных зеркальных доспехах, я спросил его: «За что воюешь, воин?» Рыцарь ничего не ответил и растворился в пламени пожара дворца одного из Олимпийцев. Но тут голос пришел с небес, и этот голос прогрохотал: «За Великий Приз!» – «И что это за Приз?» – воскликнул я, боясь услышать ответ. И все же я услышал его: «Кундалини, кундалини, кундалини, Великая змея, спираль контроля, орудие власти и господства!»

Сцена Великой войны стала блекнуть и расплываться. Мой дух помчался над поверхностью земли. Я видел бескрайние пространства Евразии и бурлящий Тихий океан, Японские острова, подобные кусочкам затвердевшей смолы, упавшей в море с копья бога-прародителя, и Австралию, обе Америки и замерзшие безлюдные пространства Антарктиды. Мой взор проник в бездну Марианской впадины, и там я узрел Врага – существо чуждой и отвратительной природы, исполинский сгусток протоплазмы, ненавидящий все живое и обладающий мощнейшим, но совершенно запредельным нашему пониманию разумом. Враг ненавидел все и жадно интересовался всем, что лежало за пределами лишенных света пучин океана. Силой своего разума он посылал свои мыслеобразы, аватары злонамеренного любопытства, наверх, на сушу, где они шпионили и выслеживали ради его ненасытного интереса и его бескрайней ненависти. Это существо пока бездействовало, пока…

Снова все померкло. Раздалось церковное пение: «Но яко имущая Державу Непобедимую, от всяких нас бед свободи, да зовем ти: «Радуйся, Невесто Неневестная»». Бескрайнее лазурное пространство. И гигантская женская фигура в черном, кружевное платье; мантилья, веер, словно у королевы-махи с картины Гойи. Она отнимает веер от лица и поворачивается ко мне. Вместо глаз я вижу пустые глазницы, из которых льются слезы. Волна тоски и счастья, муки и блаженства. Я громко кричу и прихожу в себя.

На часах ровно девять вечера.

Венцом нетления земля венчает

Творенье, обрученное с Творцом,

И Сын свершил реченное Отцом,

И лилия в лазури расцветает.

В багряности беззвучной вечер тает,

Но загорелась алая заря,

Ласкают взор сапфирные моря,

Тоска веков бесследно исчезает.

Так в подвиге безмолвном утвердись,

Проникни взором в лотос тайный сердца,

В борьбе со страстью мерзкой укрепись.

Душой к незримым Светам прилепись,

Дабы узрело око страстотерпца

Небес льдяных загадочную высь.

Небес льдяных загадочную высь

Бесплотный дух постичь, увы, не в силах,

Полет не создан для существ бескрылых,

И плоть крылами одаряет мысль.

Речется Духом: Слово плотью бысть,

И плоть орудьем верным стала духу.

Терзавшемуся смертной тайной мукой

Над ангелами власть дана царить.

Закатный свет лазурность озлащает

И киноварью красит небосклон:

День ночи тьму торжественно встречает.

Зарю востока запад предвещает,

Порфирой укрывает горный склон,

И твердь в виссон и пурпур облачает.

Глава X, в которой почти все становится понятным

Несколько минут я продолжал лежать в постели в полной расслабленности, еще не совсем осознав, в каком из миров нахожусь, но постепенно я окончательно вернулся к согласованной реальности и нажал кнопку вызова ассистента. В комнате немедленно появился Ходоков.

– Долго вы на этот раз, я даже немного беспокоиться начал, хотя вроде бы никаких признаков чего-то неладного не было – я ведь несколько раз проверял, все ли в порядке. Как вы настроены: домой идти или здесь ночевать? Я вас могу чаем напоить с бутербродами.

– Спасибо вам, Вячеслав Сидорович. Пожалуй, я останусь здесь. Завтра зайду ненадолго в кабинет, а потом пойду домой отдыхать.

– Ну и чудненько!

Я встал, умылся, почистил зубы, после чего Ходоков опять измерил мне давление, посчитал пульс и прослушал стетоскопом сердце.

– Вы молодцом. Все в порядке, и даже давление снизилось. В космос лететь можете.

Затем он вскипятил воду, заварил мне в чашке чай из пакетика и достал из холодильника два больших бутерброда с маслом, сыром и докторской колбасой. Накормив-напоив меня, он стал собираться домой.

– Значит, так. Располагайтесь как дома и ни о чем не волнуйтесь. Если завтра будете уходить до моего прихода, просто посильнее хлопните дверью – она и запрется, даже сигнализация включится. Если надо позвонить, телефон вон там, на столике. Не забудьте в течение двух недель представить в письменном виде отчет о вашем психоделическом опыте и ваших переживаниях. («Прямо, так я все и напишу», – подумал я.) Ну а я пошел. Приятных снов и спокойной ночи!

С этими словами Ходоков снял белый халат и одел поверх рубашки легкую ветровку. Щелкнул дверной замок, и я остался в психоделичке один.

Прежде всего я позвонил домой и заверил Инну, что со мной все в порядке. Домой же приду завтра во второй половине дня. Если будет звонить Анатолий, надо сказать ему, чтобы перезвонил завтра вечером.

Потом я еще раз умылся и пошел спать. Думать ни о чем не хотелось, для этого будет завтра. Тем не менее я все же решил хоть чуть-чуть сосредоточиться на «деле о хищении психоделика». Вначале ощущение было очень странным. Казалось, будто все мои мысли по этому поводу стремятся сосредоточиться вокруг некоего центра, которого больше не существует, и вот они теперь в панике ищут его. Это ощущение какой-то расфокусированности мыслительного процесса было достаточно неприятным, но оно продолжалось лишь несколько минут. Потом вдруг сознание прояснилось, и я почувствовал в голове нечто, напоминающее «шпок!», который производят в компьютере антивирусные программы при удалении вируса, и истина открылась мне во всей ее простоте и незатейливости.

Идиот! Ведь все же кристально ясно! Если бы не эта блокировка, никакой проблемы бы просто не было! А я своей полной неспособностью увидеть то, что находилось прямо перед глазами, и других людей вводил в заблуждение, ибо они думали, что если самый простой ответ не приходит даже мне в голову, то этот ответ заведомо ложен! Но теперь конец: истина обнаружена, пелена спала с моих глаз и иллюзия рассеялась – веревка стала веревкой, а призрак змеи растаял, как сон после пробуждения. Однако все еще необходимо проверить. Но это уже завтра, а сейчас – спать!

Спал я крепким спокойным сном без сновидений, и когда проснулся, на часах было уже 8.30. Надо быстрее вставать: через час в институте начнут появляться сотрудники и спокойно позаниматься неотложными делами будет уже сложнее.

Я быстро встал, в течение пяти минут проделал свою гимнастику от остеохондроза, умылся, вскипятил воду, наскоро выпил чаю, сполоснул чашку, выключил свет и покинул психоделичку, основательно хлопнув дверью и убедившись, что лампочка сигнализации загорелась. Теперь на вахту за ключом от кабинета – и за работу!

Первым делом я взялся за биографический словарь фон Бок. Вот она, статья про Андрея Александровича Королева. Воспроизвожу ее еще раз:

КОРОЛЕВ Андрей Александрович. 17 июля 1956. Родители: Королев Александр Ильич, Королева (Моргенштерн) Клара Яковлевна. Трансперсональный психолог. В 1978 окончил психол. ф-т МГУ. Канд. психол. наук (1985). В 1978–1986 – ассист., ст. преп. психол. ф-та МГУ, с 1987 – ИТП РАН, ст. науч. сотр. Осн. направления исследований – психол. аспекты инд. йоги, архетипич. уровень каббалистической традиции.

Строго говоря, уже этой статьи было достаточно, чтобы все понять; и я непременно понял бы, если б не установленная в моем мозгу блокировка. Он родился в 1956 году, том самом году, что попадал в мистический цикл ста шестидесяти пяти лет, о котором мне поведал Илья. Он еврей, причем по материнской линии, а значит еврей в строго ортодоксальном понимании этого слова. Интересно проверить, чему соответствует день его рождения по еврейскому календарю.

Не мудрствуя лукаво, я сел за компьютер, стоявший на столе нашего секторального ученого секретаря, включил его, вышел в интернет и, повозившись несколько минут с поисковой системой google, без особого труда нашел конвертер, переводящий даты григорианского календаря в даты календаря еврейского и обратно. 17 июля 1956 года оказалось днем 9-го ава, что меня уже не очень-то и удивило. Я проверил, на какой день по нашему календарю приходится 9-ое ава в этом году. Оказалось, на 29 июля, воскресенье, а это уже меньше чем через три дня. Значит, я все же успеваю!

Я выключил компьютер, вернулся за свой стол и откинулся на спинку стула, насколько она это позволяла. Значит наш Анти-Христос – Андрей Королев. Я ясно вспомнил, как он в первый раз пришел ко мне, распевая песнопения о тоске Света-дракона по вечному покою Абсолюта, в котором он пребывал до творения. Забавно, кстати, что позднее я полностью забыл про вторую половину нашей беседы, которая казалась мне просто каким-то мистическим бредом: видимо, воспоминания о ней тоже подверглись блокировке. Теперь же она с необычайной четкостью всплыла в моем мозгу. Казалось, что я слышу каждое слово, произнесенное Андреем:

– Константин, вы же умный человек. Ваши работы хорошо известны. Я думаю, в России мало молодых трансперсоналистов вашего уровня. («Спасибо, спасибо, но на лесть я не очень-то падок».) Надо готовить людей к возвращению Машиаха. Согласны вы работать с нами?

– С вами? А сколько вас и кто вы такие?

– Неважно, сколько нас; считайте, что я и Илья. Но это ничего не значит, у нас много работы, и нам нужен классный трансперсоналист.

– Слушайте, Андрей, мы же с вами не дети. С момента запрета КПСС в 1991 году я дал себе клятву не участвовать ни в каких организациях, кроме научных и просветительских обществ, и этому правилу изменять не намерен.

– А путь бодхисаттвы, а благо всех существ?

– Давайте не будем мешать кислое с пресным.

– А мы, саббатианцы, все проповедуем святую апостасию и стирание граней между религиями.

– Вряд ли живым существам нужны какие-то инфантильные полуподпольные сообщества.

– Короче говоря, вы отказываетесь?

– Совершенно определенно.

Итак, я не согласился куда-либо вступать, но Андрей не очень-то расстроился и наложил на меня свои гипнотические чары, будучи уверен, что теперь и без всякого вступления я сделаю все, что ему будет надо. Что же касается содействия приходу Мессии, то, полагаю, речь тогда шла вовсе не о Саббатае Цеви, а о самом Андрее – именно себя и никого другого он имел в виду под грядущим Машиахом.

Гипноз первоначально был трехслойным или трехступенчатым (не знаю, как правильно выразиться, – это скорее по части Ильи Гданьского). Первая ступень, самая прочная, должна была блокировать нежелательные воспоминания и способность ума адекватно анализировать ситуацию с похищением ДМТ-Ф и ролью Андрея в этом похищении. Вторая, самая поверхностная, должна была привязать меня к Андрею и вызвать страстное желание общаться с ним до совершения кражи; потом эта привязанность стала бы лишней и, возможно, даже вредной для Андрея. Поэтому уже на следующий день после того достопамятного события моя привязанность к Королеву стала таять и вскоре совершенно покинула меня. Осталось лишь воздействие божественной (именно так!) харизмы Андрея, которой я, конечно же, совершенно не мог противостоять. И наконец, третья – самая важная, конечно: команда украсть ДМТ-Ф, передать украденное самому Андрею и немедленно забыть об этом. Последнему приказу мой мозг, видимо, отчаянно сопротивлялся, что и вызвало обморок на лестничной площадке.

Теперь в институте мне делать было решительно нечего. Поскольку в кабинете так никто и не появился (четверг, день неприсутственный), я запер его, сдал ключ на вахту и пошел домой, чрезвычайно порадовав Инну своим ранним появлением (Инна у меня занималась переводами с немецкого по заказам разных фирм, поэтому она работала дома).

Первым делом я взялся за телефон и стал звонить Андрею. Теперь мне было как-то уж и не по себе называть его просто по имени, но не величать же его Господом или Лордом – нелепо же. На пятом гудке включился автоответчик. Я повесил трубку. Будем ждать.

Весь день я работал над диссертацией, а около шести вечера снова позвонил Андрею. На сей раз он снял трубку.

– Здравствуйте, Андрей, это Константин из Питера. Нам надо увидеться, и чем раньше, тем лучше.

Андрей ответил мне странным суховатым и несколько высокомерным тоном, внезапно перейдя к тому же на «ты».

– А, значит, все-таки догадался… Умен, и правда, умен… Я это подозревал, но ничего не мог поделать. Сострадание… Вы, люди, я имею в виду, даже понять не можете, что это такое. Если бы не сострадание, ты не смог бы ни о чем догадаться, но если бы я был лишен сострадания, то я не был бы собой… Как тебе такая диалектика?

– Давай, – я тоже нагло перешел на «ты», хотя у меня буквально дрожали коленки, – поговорим о сострадании и прочих высоких материях при встрече.

– Хорошо. Адрес ты знаешь. Буду ждать тебя в воскресенье 29 июля в полдень.

– 9-го ава?

– Да, 9-го ава, – сказал он и повесил трубку.

Потом я минут пятнадцать сидел и приходил в себя, даже рассосал таблетку валидола. Собравшись с мыслями, я позвонил Анатолию, причем был предельно краток. Я сказал ему только, что все понял, но ему пока ничего сказать не могу, и что в субботу вечером я уезжаю в Москву, откуда надеюсь вернуться в понедельник. Тогда уж все и расскажу.

Он только сказал: «Ага, понял», – и повесил трубку.

Потом пришел слегка взволнованный Илья. Он принес свой долг, расшаркался перед Инной и рассыпался в благодарностях, преподнеся ей роскошный букет чайных роз. Я достаточно подробно рассказал ему о своем психоделическом эксперименте, опустив только сюжет про вселенскую битву за Великий Приз. Я также честно признался, что блокировка прорвана, мне все стало понятно, но какие-либо подробности я смогу сообщить ему только к вечеру понедельника, не раньше. Илья деликатно не стал настаивать, хотя любопытство с полной очевидностью распирало его, и, попив чаю с овсяным печеньем, откланялся, попросив меня «обязательно звякнуть ему вечером в понедельник, а то спать не смогу».

В пятницу я в институт не пошел. Вместо работы я погулял у Петропавловки, перекусил в китайском ресторанчике «Золотой дракон у Зоопарка» (кутить так кутить!), а потом отправился в Князь-Владимирский собор к вечерне. Прихожан почти не было. Я купил свечку, поставил ее перед иконой Спаса Нерукотворного и встал сбоку, справа, в укромном уголке. Служба была самой обыкновенной, но мне и не нужно было ничего экстраординарного. Вовсе не считая себя христианином (я, следуя философу Проклу, полагал, что истинный мудрец должен быть посвященным всех религий), я перекрестился и обратился с молитвой к Иисусу, Воплощенному Логосу – Творящему Свету и Богочеловеку. Я просил Иисуса умудрить и просветить своего брата, пришедшего из миров Нетворящих Све-тов, ибо не в силах моих предотвратить неизбежное и трагическое без его помощи, ибо они оба «Светы от Света, Бог истинный от Бога истинна, рождены, но не сотворены». Потом с подобной молитвой я обратился к Софии – Премудрости Божией, божественной Шехине. Всенощная оказалась полиелейной^[60], я подошел к миропомазанию и вскоре ушел.

В субботу, отоспавшись всласть, я поехал на Московский вокзал и не пожалел денег на купейный билет в пятом Николаевском поезде. Воскресенье должно было стать, мягко говоря, тяжелым днем, поэтому лучше было выспаться как следует. Я вернулся домой, поработал над диссертацией, положил в портфель зубную щетку и пасту (хотя в этом поезде, кажется, их так дают) и поехал на вокзал, на встречу с неведомым, ибо не имел ни малейшего понятия, что ждет меня в Москве и что я могу сделать, чтобы предотвратить божественное безумие Анти-Христа.

А о последующем вы можете узнать из следующей главы.

Интерлюдия десятая

В поездах, как я уже упоминал, я сплю плохо или вообще не сплю. Но на этот раз я уснул, стоило голове коснуться подушки. И сразу же начался сон…

Я оказался в прекрасном цветущем саду: все белое, деревья как будто покрыты бело-розовым благоуханным снегом – яблони, вишни, сливы, персики, абрикосы. Все полнится изумительным ароматом, и сад гудит от множества пчел, шмелей и майских жуков, тучами носящимися над цветущими кронами деревьев. Сплошной гул в волнах белой и розовой пены. Я прохаживаюсь между деревьями, наслаждаясь теплым влажным весенним воздухом, цветами и молодой изумрудной травой.

Вдруг передо мной прямо из воздуха, из ароматов и цветущей пелены соткалась изящная девичья фигурка то ли в белом, с цветами сливы, японском кимоно, то ли в китайском халате. Да и у самой девушки восточно-азиатская внешность: слегка раскосые глаза и иссиня-черные волосы, собранные в высокий шиньон.

Девушка обратилась ко мне. Ее голос мелодично звенел, словно маленький серебряный колокольчик:

– Гуляй по всему моему саду, но к ручью не подходи. Это опасно.

– Что? Почему? – хотел спросить я, но она уже растворилась в радужном сиянии.

Раздумывая над этим странным происшествием, я вновь двинулся по дорожкам сада и вскоре вышел к берегу небольшого ручья, бегущего в даль меж покрытых зеленой травой и цветущими деревьями холмистых берегов.

Несмотря на предостережение, я как-то совершенно автоматически спустился к воде и стал разглядывать ее блестевшую под лучами солнца и слегка рябившую на легком ветерке воду.

И тут началось! Вода реки забурлила, и из нее на берег устремилась вереница странных существ – каких-то отвратительных зубастых карликов с длинными острыми когтями. И все эти карлики набросились на меня и стали рвать на мне одежду, толкая и таща к воде.

И вот я по колено – нет, уже по грудь – в воде, но меня продолжают тащить. Вода доходит до подбородка, ноздрей, накрывает меня с головой. Перед глазами красные круги…

Внезапно все меняется. Я стою среди самого безрадостного пейзажа, который только могу себе представить. Пустыня, глинистая почва, равнина, перемежающаяся редкими холмами. Ни деревца, ни травинки, ни былинки. Нет даже следов жизни. Темное мглистое небо, тревожный красный отсвет у горизонта. Ни ветерка, ни дуновения. Все мертво, все застыло в каком-то безжизненном штиле.

Раздается звук, напоминающий хлопанье больших крыльев – я настораживаюсь и замираю на месте. Прямо передо мной совершенно неожиданно приземляется нечто огромное, во всяком случае, выше и массивнее меня. С удивлением узнаю драконоида моих прежних видений. Он так же прекрасен и мерзок, как и раньше. Его кожистые крылья полузакрыты, голова качается из стороны в сторону.

– Ты предал нас. Вначале ты злоупотребил нашим доверием, выведал нашу тайну и остался жив. Теперь же хочешь погубить нас. Но нет! Погибнешь ты сам! Пока у нас еще есть верное средство контроля!

Тут он извлек откуда-то уже известную мне спираль, напоминающую молекулу ДНК.

– Кундабуфер, кундабуфер!^[61] Великое средство управления смертными!

И драконоид разразился каким-то странным кудахтаньем, переходящим в рев.

Затем он взял спираль одной лапой и сильно сжал ее в одном месте. Меня пронзила неописуемая боль, исходившая откуда-то из копчика и распространившаяся по всему позвоночнику до самой головы, до темени. Драконоид продолжал реветь. В этой боли горело и пылало все, все сгорело во мне, все выгорело, и я пал ниц. Драконоид перехватил спираль и снова сжал ее своей когтистой лапой. Я забился в конвульсиях.

– Нет, не будет этого! – раздался у меня над ухом звенящий колокольчиком юный девичий голос.

Боль значительно ослабла, я повернул голову и увидел, что перед драконоидом стоит девушка из сада, но теперь на ней уже не кимоно и не халат, а развевающаяся мантия, напоминающая римскую столу.

– Не бывать этому! – вновь воскликнула она и скинула свое одеяние, упавшее на глинистую землю.

Девушка преобразилась. Вначале она стала зрелой женщиной неописуемой красоты, затем глаза ее запылали огнем бешенства и гнева. Драконоид попятился. Трансформация моей девы-защитницы между тем продолжалась. Ее глаза метали молнии, на груди появилось ожерелье из человеческих черепов. Одна ее рука сжимала трезубец, другая держала пламенеющий меч. С ее губ капала кровь, ее зубы превратились в острые клыки, которые она свирепо скалила, взирая на драконоида. И вот женщина взмахнула мечом и набросилась на него. Чудовище отступило на несколько шагов. Но напор воительницы был стремителен и неотвратим. Драконоид попытался взлететь, однако тут же потерял одно из своих крыльев, немедленно отброшенное мощной дланью с трезубцем в сторону, как можно дальше. Драконоид застонал и попробовал сбить свою противницу вторым крылом, но и в этом не преуспел. Воительница сбила его с ног ударом меча, нанесенным плашмя. Драконоид упал, и женщина пригвоздила его к земле своим трезубцем, а затем прыгнула ему на грудь и заплясала на ней, восклицая: «Э-ма-хо! Э-ма-хо!»

В ужасе я проснулся в холодном поту. В дверях купе стоял проводник и раздавал билеты. Я лежал на спине, и мой позвоночник мучительно болел. Пришлось встать на ноги.

«Вот дурак! – мысленно обругал я сам себя. – Не слежу, как сплю, вот остеохондроз и дает о себе знать».

Я взял билет у проводника, умылся и до прибытия поезда на Ленинградский вокзал Москвы успел съесть выданный еще накануне завтрак. Едва я закончил пить кофе, как поезд медленно подкатил к платформе вокзала и замер в ожидании исхода пассажиров.

И твердь в виссон и пурпур облачает

Чертогов брачных красная свеча,

И снадобье священного врача

До времени умерших воскрешает.

Во чреве недр, во мраке царств Плутона

Росток родится древа бытия.

Не жалит хвост свой древняя змея,

Простил Осирис смертный грех Тифона.

Пределы тьмы Дионис покидает,

Навек иссякли Желтые истоки,

Дитя свое Семела обнимает,

Лазурь Небес земную грудь лобзает,

Умолкли в изумлении пророки:

Титан Урана с Геей сочетает.

Глава XI, в которой все связывается и разрешается

На вокзале я неторопливо попил плохого растворимого кофе и поехал к Андрею. От метро «Юго-Западная» я пошел пешком, немного побродил вокруг дома Андрея и ровно в 11.59 нажал кнопку звонка его квартиры. Андрей открыл сразу же. На этот раз он был одет несколько, я бы сказал, экзотично – в нечто, подобное кроваво-красному хитону. Это облачение могло бы показаться даже комичным и уж точно претенциозным в современных интерьерах, если бы не выражение некоего жреческого величия на лице и вполне серьезной, ничуть не театральной торжественности в движениях Андрея, резко контрастировавшее с привычной для меня непринужденностью и естественностью его поведения. Впрочем, про естественность я зря. Никакой наигранности или позы в Андрее не было и сейчас: в качестве иерофанта он был столь же естественен, сколь и в качестве скромного научного сотрудника.

Широким жестом он пригласил меня проходить в гостиную, где на столе стояла менора^[62], а перед ней – небольшой флакон с белыми кристаллами, смешанными с каким-то темным порошком. «Перец с солью, как в масти миттель-шнауцеров», – подумал я. Разумеется, я сразу же догадался, что это за флакон.

– Ну что ж, – сказал Андрей, – у нас есть немного времени для разговора. Давай поговорим.

– По правде говоря, не знаю, что и сказать. Ты ведь и сам все знаешь и понимаешь лучше, чем я. Но почему?

Он прекрасно понял вопрос.

– Почему этот мир, и даже не один этот мир, а вся совокупность миров творения вплоть до эманационного мира Ацилут^[63] должны перестать существовать? Это ты хочешь знать?

Я утвердительно кивнул.

– Думаю, это больше нельзя назвать тайной. – Он улыбнулся. – Я охотно раскрою тебе ее, а уж что до ответа на твой вопрос… Пойду по стопам Достоевского, рассказавшего, как ты помнишь, своему брату историю про некоего помещика, собаку и крепостного мальчика. А я расскажу другую историю, но о том же.

Жила здесь в Москве одна семья: муж, жена и маленькая дочка. Жила бедно, еле-еле концы с концами сводила. И вот вообразил любящий отец, что дочка слишком много ест, весь семейный бюджет проедает. И решил он наказать девочку. Однажды, когда жена уехала навестить своих родителей, он позвал дочку ужинать. Вот приходит девочка на кухню, где они ели, ибо столовой у них, конечно же, не было, а на столе перед ней вместо ужина стоит ведро с водой. Ну знаешь, такое жестяное, литров десять-двенадцать. И папочка говорит ей: «Пей до дна». Ну девочка и стала пить. Пила-пила, и стало ей плохо, легла она на пол прямо там, на кухне и не движется. А отец накрыл ее пальтецом и пошел спать. Утром приходит мать и видит: девочка-то умерла. Ну как, Константин, достоин ли мир, где такое даже только возможно, права на существование? Скажешь: он сотворен Богом. А я, поверь, лучше тебя знающий о Боге и его природе, отвечу тебе словами поэта-суфия Джал ад ад-дина Руми:

Земля мне мать, а Небеса – отец,

Детей своих, как кошки пожирают.

Ни мать такую, ни отца такого

Я знать не знаю, знать не знаю.

Что скажешь?

– Скажу, что ты похож на врача, который предлагает больному убить его, чтобы он не мучился от болезней: нет больного – нет и болезни.

– Этот мир и есть болезнь. И бунт, и плод бунта. Никто не умирает, никто не гибнет, как говорит Кришна Арджуне^[64]. Материя, кожура келиппот – да, все это сгинет и исчезнет, как никогда не бывшее. А дух, частица Предвечного Света, который есть Я… Эти частицы, сущие во всех и во вся, в тебе и в моем коте, которые и есть Я каждого существа, – о, они не погибнут! Они вернутся туда, откуда их исторгли бунтующие силы того же, как это ни прискорбно мне говорить, Света, – в Свет. Из Света изошли, в Свет и отойдут, и будут Светом, ибо они и есть Свет. Вот подлинное спасение мира, его освобождение от него самого, и возвращение всего истинно сущего в нем к нему самому, к его подлинной, внутренней природе. Как сказал поэт Серебряного века: