Текст книги "Магистраль"

Автор книги: Евгений Прошкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Значит, Лопатин врал. И Ася врала. И все, кто примется доказывать, что Иванов не учился с ним в одной группе, – тоже. А доказывать еще будут, это Шорохов чувствовал.

– Меняем курс, – объявил он.

– Да ты что, с дуба рухнул?! – взревел водитель. – Я ж тебе не персональный шофер! Сколько уже катаемся?!

– А чем бы ты без меня занимался? – спросил Олег, подкидывая к рублям десять марок. – Кунцево.

– Там не передумаешь?

– Надеюсь, нет…

Шорохов и вправду надеялся – на то, что найдет квартиру, в которой был только один раз, что не испугается сделать дурное, но необходимое, и что если его компенсируют, то не очень жестко. В конце концов, убивать он никого не собирался. Самое страшное, что ему грозило, – это, пожалуй, коррекция памяти. Коррекция Олега не пугала. В памяти действительно завелось слишком много лишнего.

* * *

Пугачева пела «Арлекино, Арлекино!..», Василий Вениаминович барабанил по рулю, Шорохов пытался добыть огонь из пустой зажигалки; синее «Вольво» неспешно удалялось. Тупоносый минивэн «скорой помощи» все еще стоял у тротуара.

Олег бросил окурок в снег, придавил его каблуком и тут же закурил по-новой.

Прежде чем перенестись обратно в ненавистный декабрь, он заглянул в магазин и приоделся по сезону. Пальто он напялил прямо на ветровку, обувь пришлось оставить ту, что была, иначе – либо таскать с собой какую-то сумку, либо вернуться к Лопатину в меховых ботинках. С майской-то операции…

От предъявления кредитки Шорохов благоразумно воздержался – наличных, несмотря на транспортные расходы, все же хватило. Олег был уверен, что его необоснованные покупки весной девяносто пятого Служба отследит и так, без засветки карточки, но помогать он никому не желал. Вычислят – значит, вычислят. Накажут – значит, судьба.

Фээсбешные спецы по прослушке вышли минут через пять, еще через десять на улице показались два липовых санитара с базы. За это время пятки сквозь тонкую подошву прочувствовали снежок настолько, что Шорохов даже перестал пританцовывать.

Выждав после отъезда «скорой» еще немного, Олег воровато огляделся и направился к дому. Этаж, кажется, четвертый. Квартира вторая слева…

Остановившись перед дверью, он тронул макушку – не то почесал, не то погрел, и коротко позвонил.

Открыв, Рыжая сразу посторонилась, словно это была не квартира, а что-то общественное, вроде вокзального туалета.

– Здравствуй… Ирина… – еле вспомнил Шорохов.

– Ну заходи, чего ты?.. – сказала она.

На кухонном столе стояла тарелка, в раковине лежала на боку знакомая Олегу черная кастрюля.

– У тебя пожрать ничего нет? – спросила Рыжая. – А то просто невозможно, какая дрянь…

Олег развел руками и, чтобы побыстрей согреться, расстегнул пальто. Движение получилось как бы одно, слитное.

– Нету? – не поняла Рыжая. – Эх… У меня только суп. Будешь?

– Ты меня узнаешь, Ира?

– Тебя?.. – Она обернулась, но посмотрела почему-то не на лицо, а на живот. – Не обижайся, красавец…

– Забыла? Это правильно.

Рыжая, пропустив реплику мимо ушей, села за стол.

– Сейчас кто-нибудь придет, – сказала она, неохотно поднимая ложку. – Что-нибудь принесет. Может быть…

Олег мимоходом заглянул в ванную – пар после его невостребованного шоу еще не рассеялся. В пепельнице на кухне лежало несколько окурков, два из них оказались от «Кента». Спецы из ФСБ должны были проявить больше внимания к мелочам.

– Декабрю уже не удивляешься, – констатировал Шорохов, присаживаясь напротив.

– В каком смысле?

Не ответив, он достал из-под куртки мнемокорректор.

– Ты кушай, кушай…

Олег поковырял малюсенькие пуговки, и в окошке высветилось: «скан. сектор 00–00…00-00».

Рыжая хмыкнула и с отвращением продолжила трапезу. Шорохов нажал мизинцем скрытую в торце прибора кнопку и глянул на табло. Корректор дал сбой. Олег повторил сканирование – результат подтвердился: «реж. фрагмент., 3911-20…3908-15». Он даже не сразу сообразил, что это означает. Скорее странное, чем хорошее или плохое, как сказал бы Лис…

Память Рыжей корректировали, но ей закрыли один узкий сектор длительностью не более трех часов. И относился он к каким-то старым событиям полугодовой давности… приблизительно к июлю. Остальное ей как будто и не трогали. Шесть месяцев в школе и выпускной тест, который закончился несколько минут назад, она должна была помнить.

– Ты чего такой потерянный? – спросила Рыжая.

– Я-то ничего… – пробормотал Шорохов. – Ты точно меня не узнаешь? Чем с утра занималась?

– Спала…

– Где? Здесь?!

– У соседки задремала случайно… А что?

– И сколько дремала?

– С вечера… В чем дело-то?

– Да так… – Олег включил прибор еще раз и получил то же самое: три часа в июле. – Проснулась во сколько?

– Только что, даже не умывалась.

– В ванной кто-то был, – заметил Шорохов. – Там пар, и зеркало запотело.

– Серьезно?.. Я, наверно, вчера воду не выключила. День рождения отмечали. Соседкин. А это у тебя сигара? – осведомилась Рыжая, указывая на корректор. – Угостишь?

– Обязательно.

Олег шевельнул мизинцем. Такая уж у корректора была форма – с кнопкой под мизинец. Рыжая уронила руки и клюнула носом тарелку. Цифры в окошке тут же обнулились – закрытый сектор памяти стал доступен.

Шорохов опрокинул женщину на спину и перенес в спальню. Сгрузив ее на кровать, он утер ей щеки наволочкой и осмотрелся.

Объективно после теста прошло меньше часа, субъективно – Олег уже прожил больше суток. Однако комнату он помнил отлично: пыльный телевизор, темный затоптанный пол, скомканное одеяло. Найти следы технарей было не сложно – на стене возле шкафа осталась тонкая бороздка, а под стулом неуместно блестел мелкий винтик. Шорохов подцепил его ногтями и выкинул в форточку, затем послюнявил палец и растер царапину на обоях.

Рыжая должна была пролежать в шоке еще минут десять. Олег вернулся на кухню и закурил. Он не отдавал себе отчета, зачем ему понадобились три часа из чужой жизни, которые за полгода могли забыться и без корректора. Он-то рассчитывал совсем на другое… Шесть месяцев – вся школа, начиная от встречи с вербовщиком и заканчивая выпускным тестом. Куда все подевалось? Не могло же это утрамбоваться в каких-то три часа – три часа в давно прошедшем июле…

В коридоре послышалось жалобное оханье, и на кухне появилась Рыжая – с искренним недоумением на лице и со смертельной тоской в глазах. Вспоминать насильно забытое тяжело, Олег знал это по себе. Особенно в первый раз, когда ты не понимаешь, что с тобой происходит, когда вдруг наваливается глухой беспричинный депрессняк. Бороться с ним невозможно, но с опытом приходит умение его терпеть. А еще спасает мысль о том, что это скоро закончится.

– Доброе утро, – сказал Шорохов.

– Ой… А я тебя знаю! – отозвалась Рыжая.

Олег помрачнел. Что-то не складывалось… Полная ерунда…

– Разве мы с тобой виделись? – спросил он. – Летом мы не могли…

– Летом, да, – подтвердила Рыжая. – Но… Ой…

– Что?..

– Я сейчас вспомнила! – воскликнула она. – Это же такое!.. Как же я могла-то?..

– Забыть? Не расстраивайся. Погода, давление…

– Да не-ет… – протянула Рыжая. – Там… просто мистика! И забыть!..

– Так что у тебя случилось? – не выдержал Олег.

– Представь! – Она энергично подошла к столу и забрала у него сигарету. – Июль. Жара. Лето нормальное… Представляешь?

Шорохов медленно кивнул.

– Потом. Просыпаюсь – зима!.. Натуральная! Снег на улице, по телевизору – тоже снег, вроде, Новый Год скоро. Шиза… А чего я тебе рассказываю? Ты же сам…

– Рассказывай, – поддержал Олег.

– Тебя видела. И еще мужика какого-то. В шляпе и с бородой. Ну, маленькая борода, клинышком такая… И он… с-собака!.. Из штучки из какой-то в меня стрелял. Потом, правда, приятно было. Ну и все…

– Как это все?!

– Опять заснула. Проснулась – опять лето. Июль. Чума, да?.. И вот такое забыть!.. Кошмар! Если бы я подумала, что это мне приснилось… Да я бы так и подумала, если б не забыла. Может, на самом деле приснилось?.. Тьфу!.. Вот же ты сидишь…

Олег треснул зажигалкой о стол.

– Послушай… Ирочка, послушай меня. То, что ты вспомнила, действительно было, но было совсем по-другому. До этого ты провела шесть месяцев за городом, в военном санатории.

– Ну, не-ет! – уверенно заявила Рыжая.

– Погоди, не перебивай. Шесть месяцев мы с тобой жили в одном корпусе, ходили на одни занятия. Нас было шестьдесят человек. Там были… ну, напрягись! Там был я, там был Хапин, Ася была, еще был Иван Иванович…

– Шесть месяцев?! Я даже имени твоего не знаю.

Шорохов испытующе посмотрел на сокурсницу. Играет?.. Не похоже. Да и не обманешь корректор – три часа, будьте любезны. Больше ей ничего не закрывали. Рыжая либо врала – здорово, талантливо, либо она никогда не бывала на базе.

– Какие шесть месяцев?! – возмущенно повторила она. – Какой еще санаторий?! Я в Москве летом торчала. Ну, съездила на недельку к друзьям…

«Скверно, – сказал себе Олег. – Лучше бы она вообще не помнила эти полгода, тогда была бы надежда, что прибор неисправен. Если же воспоминания на месте…».

Рыжая действительно не бывала в школе. От человека можно скрыть любой кусок его жизни, любые события можно спрятать, но заменить их вымышленными нельзя. Память жестко структурирована. Подсадить фиктивные воспоминания можно лишь в чистые мозги, пустые, как у клона, которому целиком загружают биографию оператора, и чья память после этого становится такой же организованной системой.

«Клон… – безразлично подумал Шорохов. – Эта Рыжая… как ее?.. Ирина, да. Клон… Прототип закончил школу и поступил в Службу. А клона оставили – жить. У меня тоже есть копия… У каждого опера есть. Ну и что?.. А то, что клона таскать по временам ни к чему. И устраивать ему тест – бессмысленно. Отвлекать занятых фээсбешников… Микрофоны, камеры – зачем, если заранее известно, что Рыжая не пройдет?.. Ее дело – просто жить. Жить, и больше ничего, чтобы в человечестве на месте вырванного оператора не осталось дырки».

– А ты сам-то кто? – осторожно спросила Рыжая.

– Здрасьте, опомнилась! – проворчал Олег. – Ты всегда так поздно интересуешься, кто к тебе заходит?

– Если зашел, то свой, – рассудительно ответила она. – Чужим зачем сюда приходить? Взять у меня нечего…

– У каждого найдется, что взять, – возразил Шорохов. – Не деньги – так будущее, не будущее – так прошлое. Прости меня…

Он, не поднимая станнера, нажал на курок, и едва успел отодвинуть тарелку, как женщина ткнулась лбом в липкую клеенку. Олег снова перенес ее в комнату и приготовил корректор.

Рыжая все видела и слышала, и, кажется, уже что-то понимала. Как минимум – то, что посторонний человек может свободно распоряжаться ее воспоминаниями. Факт обидный, даже трагический – тут Олег не спорил. Поэтому закончить следовало побыстрей.

Первым делом он закрыл ей три часа в июле. Восстановил значения на табло и прижал мизинцем кнопку. Лето в памяти Рыжей больше не прерывалось декабрем, Лопатин ее не навещал, не стрелял из станнера.

Женщина забыла сам тест, но она помнила теперешний разговор о нем, и это, судя по отчаянному взгляду, было еще хуже. Шорохов не знал, что творится у нее в голове, но примерно догадывался. Не «аптечные» глюки, и даже не «белочка». Подлинное ощущение надвигающегося безумия – ясное и ужасающее.

«Нет, она не играет, – окончательно решил Олег. – В драмкружке такому не научат».

– Сейчас это прекратится, – пообещал он. – Станет легче.

Закрыв Рыжей последние сорок минут, Шорохов торопливо вышел из спальни, взял на кухне пепельницу, отнес в туалет, проверил, все ли окурки смыло, и дернул рычаг еще раз.

Стирать отпечатки смысла не было – Олег еще во время теста залапал все, что мог. Да и особой нужды не было тоже: захотят найти – найдут и без «пальчиков». Однако предъявить ему что-нибудь кроме любопытства было затруднительно, – он же ничего не менял. В отличие от тех, кто все это устроил.

Шорохов на мгновение остановился в коридоре и, чтобы привести мысли в порядок, реконструировал события. Получалась очевидная глупость. Некую Ирину без ее ведома переместили на полгода вперед. Очнувшись, она в меру способностей удивилась… и ни черта не поняла, конечно. Даже не испугалась толком. В это время… «Надо думать, по чистому совпадению», – внутренне усмехнулся Олег. В это время Служба проводила выпускной экзамен. Ирина попала на место курсанта… И вскоре была отправлена обратно, в свое лето. Спустя шесть месяцев, когда декабрь наступил сам – естественным, так сказать, путем, – ее просто увлекли какой-то пьянкой, чтобы она тут не отсвечивала в двух экземплярах. Очень короткая история. Идиотская, к тому же…

«Вениаминыч? – стрельнуло в мозгу. – Нет, едва ли. Охота ему было дурака валять? Выгнать курсанта он может и без спектаклей. Вон, от Иванова как избавился – все про него забыли, даже Ася. Один я не забыл… Почему?..»

Олег закрыл дверь и пошел вниз. Спустившись на два этажа, он вернулся, проверил замок, и лишь после этого позволил себе уйти. К Ирине, похоже, таскались все кому не лень, а проваляться без движения ей предстояло еще минут двадцать.

Потом встать, доесть остывший суп и жить дальше.

* * *

– Почему?! – воскликнул Шорохов. – Василь Вениаминыч, почему мы должны идти у нее на поводу? Она не хуже нас знает, что это преступление. И чем это грозит – тоже знает!

Лопатин, сдвинув глаза к переносице, сосредоточенно раскуривал трубку, и Олега как будто не слушал.

– Почему, Василь Вениаминыч?! – возмущенно повторил Шорохов.

– Потому, что это было, – ответил тот, выпуская густой клуб дыма. – Гражданка Крикова расстреляла своего папеньку. В две тысячи третьем году. С помощью оператора по имени Шорох. И оператор Шорох, хочет он того или нет, будет в этом участвовать.

– Крикова… – проронил Олег. – Кто она в своем будущем?

– Вице-спикер Европарламента с две тысячи тридцать девятого по две тысячи сорок четвертый.

– Большая, должно быть, шишка…

– Большая и вонючая. С Федяченко вы где разговаривали? Во дворе?

– В машине… Ну да, во дворе. А в доме напротив снайпер сидел. Или брешет?..

– Снайпер там был, и не один, – сказал Лопатин. – И если б ты снял с пояса железку, любую из трех, он бы выстрелил. Но я за тебя не волновался. Ты ведь не снял, – лукаво закончил он.

– Вы знали…

– Должность такая, – грустно ответил Василий Вениаминович. – Ты можешь согласиться сейчас. Можешь через год. Времени у тебя навалом. Но тебе придется это сделать, Шорох. Рано или поздно – придется. И лучше, по-моему, все-таки раньше, пока я способен тебе помочь. А Крикова своего добьется, не сомневайся. «Мечта детства» – сильная мотивация… – он понизил голос, хотя Аси в кабинете не было, – особенно для бабы. Между прочим, я тут посудой разжился.

Олег достал из шкафа печенье и включил чайник.

– И чем это грозит? – поинтересовался он.

– Твой отказ?

– Нет, мое согласие.

– А-а… это проще. Ничем не грозит. Папаша ее в две тысячи третьем уже развалина, через несколько месяцев сам помрет. Крикова надеялась – в страданиях… Но пострадать ему не удалось. Во сне отошел. Дай бог каждому.

– Я понимаю – сделать исключение в благородных целях, – не сдавался Шорохов. – Спасти кого-то, катастрофу предотвратить…

– Вот катастрофу – ни-ни! Службу давно этой темой прессингуют, только кто же подпишется? Один пожар заранее погасишь – и сгорит все. И время, и Земля, и… – Лопатин махнул рукой. – Все сгорит… К счастью, до сорокового года мы местным правительствам не подчиняемся, а после, когда Служба существует легально, они уже и сами не просят.

– Просят, – возразил Олег.

– Ты про Крикову? Нет, Шорох, она не просит. Крикова, считай, третий человек в Европе, и вопросы финансирования Службы находятся в ее ведении. Не везде, а только в пределах пяти лет, но эти пять лет… там, видишь ли, половина нашего начальства окопалась. Просить Крикова не умеет, ей дешевле брать за горло. Хотя полтора миллиона евро – не так уж дешево.

– Вам и это известно…

– Как исторический факт. Сейчас тебе деньги не очень-то нужны, но в будущем не помешают.

– «Будущее» – термин антинаучный, Василь Вениаминыч.

– Вот стукнет тебе шестьдесят, тогда и посмотрим, – сердито отозвался тот.

Вода закипела, и Олег занялся чаем. У Аси наверняка вышло бы ловчее, по крайней мере, она бы не пролила мимо чашки, но Лопатин загрузил ее работой под завязку и раньше вечера не ждал. Теоретически Прелесть могла бы вернуться и к точке старта, но при таком графике она рисковала всю жизнь провести в двух-трех неделях и состариться уже к Новому Году.

– Меня еще один вопрос мучает… – признался Шорохов, медленно размешивая сахар.

– Так это же здорово. Когда перестанешь мучиться, я сам тебя и уволю.

– Ага… – проронил он. – Василь Вениаминыч… Вот свобода – это…

– Это категория больше бытовая, чем философская, – подхватил Лопатин. – Я понял, о чем ты. Уже допекло, да? Созрел?

– Мне кажется, ее просто нет, – серьезно ответил Олег. – Или… категория-то есть… Самой свободы нет. В принципе. Только слово… Один пшик.

Лопатин отложил дымящуюся трубку и слазил в пакет с печеньем.

– «Пшик»… – крякнул он. – Вот перед тобой сигареты лежат… – Он щелкнул по пачке «Кента». – Можешь закурить? Прямо сейчас.

– Ну, могу.

– Можешь не закурить.

– Могу… – Олег пожал плечами.

– А можешь вообще целый день…

– Ясно. И что?..

– Это и называется свободой, Шорох. Твоей личной свободой.

– Но ведь все уже сделано?

– Сделано тобой, а не кем-то другим.

– Все уже сделано! – с ударением произнес Олег. – Если смотреть из будущего, то каждая сигарета выкурена тогда, когда ей положено.

– Из будущего? – Лопатин словно бы удивился. – Ты отсюда смотри. Зачем тебе будущее? Узнаешь результат – не сможешь выбирать. Пока ты его не знаешь, ты свободен.

– Но это же фикция! Мы все равно выбираем только то, что должны!

– Сами выбираем, – со значением ответил Василий Вениаминович. – А то, что наш выбор совпадает с предначертанным… Ну, раз он совпадает… считай совпадением.

– И давно вы этим самообманом занимаетесь?

– Давно ли я служу? Давно, Шорох.

Олег отодвинул чашку и поставил на ее место пепельницу.

– Реализую свою свободу, – мрачно пояснил он, вытряхивая из пачки сигарету. – В пределах дозволенного.

– Решил, что жить уже не интересно? – сочувственно проговорил Лопатин. – Ты сильный оператор, Шорох. Прелесть, кажется, такими вопросами не задается, она во всем уверена… А чем раньше человек ломается, тем лучше.

– Чего ж это лучше-то?.. – растерялся Олег.

– Все пройдет. Хочешь, возьми отпуск, слетай куда-нибудь на острова. Поваляйся, погрейся. Попробуй вернуться к обычной жизни. И возвращайся в Службу.

Шорохов потупился и задумчиво погонял по столу круглый крекер. Его подмывало рассказать о своем визите к Рыжей, но он сдержался. Задавать новые вопросы про Ивана Ивановича и вовсе было бессмысленно – Лопатин давно уже ответил, и вполне определенно.

– Ну, чего еще хорошего видел? – спросил Василий Вениаминович.

– Видел нашу Асю… Местную, в девяносто пятом. Молоденькая… В тачке ехала, – добавил Олег, прищурившись. – С уродами какими-то…

– Не перепутал?

– Да мы с ней рядом на светофоре… – начал Шорохов, но прикусил язык. – Нет… это она на светофоре, а я… – Он поймал суровый взгляд начальника и вздохнул. – Вот же, протрепался, кретин… Надеюсь, это не сильно повлияет на будущее?

– А что теперь остается? Только надеяться, – сказал Лопатин.

– Ничего же не случилось… Все на месте.

– Как будто… – нехотя отозвался он. – Но если что и случится, вряд ли кто-то заметит. Прямо вам об этом в школе не говорили, однако намекали достаточно прозрачно.

Олег вздернул брови.

– Шорох, у тебя что-то с памятью творится… Это уже не первый раз. Не беспокоит?

– Беспокоит меня другое. Федяченко дал понять, что организация всяких… э-э… экскурсий и тому подобного… Что это для оперов нормальная практика.

– Не нормальная. – Лопатин насупился и вновь взялся за трубку. – Есть операторы… Они называют себя диггерами… Говнюки они все. И Лис тоже грешил… Я знаю, знаю! – Василий Вениаминович выставил руку, не позволяя Олегу возразить. – Ты его не сдал, и он тебя, случись что, не сдаст. Это и не обязательно. И так все известно.

О чем идет речь, Шорохов представлял весьма смутно. Встреча с Лисом у него была, и разговор на лестнице он помнил, но все это, кажется, имело отношение к какой-то рядовой операции.

– С диггерами Служба борется, – сказал Лопатин. – Увольняет иногда. Иногда еще круче… Но они, по большому счету, часть той же системы.

– И то, что они делают, уже кем-то сделано… Как с вендеттой мадам вице-спикера.

– В жизни все не так прямо и не так жестко, – возразил Василий Вениаминович. – Скоро убедишься. Есть один финт… Но пока об этом говорить рано, мне еще нужно согласовать с начальством… Хочет Крикова вторжения в прошлое – получит свое вторжение.

– Так что, в итоге она никого не убьет?

– Убьет, убьет, – заверил Лопатин. – Собственноручно, из именного «Кольта».

Олег допил чай и затушил сигарету.

– Вы, Василь Вениаминыч… Вы сами толкаете меня на преступление. Нелогично.

– Прошлое изменить можно, судьбу – нельзя, Шорох. Ты все равно окажешься в диггерах.

– В преступниках, – уточнил Олег. – И много я совершу вторжений?

– Много, – ответил Лопатин без улыбки.

* * *

Работы было полно, но после чаепития с Василием Вениаминовичем она казалась дурной и ненужной. Не то чтобы Шорохов разленился – он просто перестал видеть смысл.

Он стартовал в декабре и финишировал в нем же, но двумя днями раньше. Чайник исчез, Лопатин оделся в пальто и передвинулся в сторону, в кабинете появилась Ася и еще один Олег. Пол покрылся пылью, а столы – кипами старых отчетов. Вот их-то Олег и уничтожал на портативном резаке – совал в него лист за листом, при этом еще успевал что-то почитывать.

– Здрась, Василь Вениаминыч! – гаркнул Шорохов, насколько мог бодро. – Привет, Аська. Здорово, Шорох.

Олег приблизился к Лопатину и церемонно пожал ему руку. Начальник был удивлен, но лишь самую малость. Просто не ждал. Ася, в отличие от Василия Вениаминовича, растерялась всерьез, и Шорохов, не преминув этим воспользоваться, чмокнул ее в щечку. Самому себе он кивнул – этого было вполне достаточно.

– Здорово… – оцепенело произнес двойник, опуская в прорезь очередную страницу.

– Василий Вениаминыч, я тут еще часа два проторчу, – сказал Шорохов. – В смысле, он…

– Откуда ты знаешь? Ах, да…

– Вот именно. Бумажки и Прелесть порезать может. А мне бы сейчас… то есть ему… сгонять бы кой-куда. Работы, Василь Вениаминыч!.. – страдальчески закончил Шорохов и для выразительности чиркнул себя ладонью по горлу.

Лопатин немного покочевряжился и разрешил. Собственно, Шорохов и не сомневался – ведь так все и было. Двойник, заскучавший на резке бумаги, согласился сразу – оно и понятно: не терпелось человеку в бой. Глаза у него светились неподдельной гордостью и честным желанием служить. Олег даже позавидовал. А кроме гордости там горела, прямо-таки пылала уверенность, что черное – это черное, а белое – уж точно не синее.

«Ничего, родной, это у тебя ненадолго», – подумал Шорохов.

Прелесть отмалчивалась, лишь вякнула что-то невразумительное про логику. Было бы у Олега свободное время, он бы об этом кое-что рассказал, но сейчас он действительно торопился.

Затем Прелесть предложила Василию Вениаминовичу послать на операцию ее, но эту тему Лопатин закрыл не обсуждая. И правильно: послать туда Асю Шорохов сам бы не позволил. Гражданка Цыбина, алчущая перемен в жизни, притащится в роддом с двумя помощниками, «Музыкантом» и «Боксером». Подставлять Прелесть под удар, пусть и маловероятный, Олег не собирался.

Двойник тоже что-то пробухтел – мол, не фиг, Ася, оставайся тут. Шорохов исподтишка показал ему большой палец, но тот, кажется, не заметил.

Олег отдал Лопатину минидиск с ориентировкой, и двойник, едва взглянув на экран, заявил, по-школярски безапелляционно:

– Задача из учебника.

Шорохов его не винил – он и впрямь был еще школяром.

– Ты там далеко? – многозначительно спросил Лопатин.

Олег так же многозначительно потрогал щетину на шее – жест предназначался в основном двойнику, но кроме Василия Вениаминовича его никто не расшифровал.

– Помнишь сегодняшний день?

– И весьма подробно, – заверил Шорохов.

– Василий Вениаминович! – подал голос двойник. – Если он знает, что это было, значит, так оно и было. Фактически я уже все сделал.

– Ты мне голову не дури! – строго ответил тот. – Пока ты не включил свой синхронизатор, ничего еще не сделано, ясно? А помнить можно все что угодно, в том числе и то, чего никогда не было.

Олег прислонился к шкафу и озадаченно посмотрел на мигающую лампу. Двое суток спустя, за чаем, Лопатин скажет ему прямо противоположное. А сейчас вот так: «ничего еще не сделано»… Шорохов не помнил этого разговора в подробностях – тогда он был слишком занят созерцанием самого себя и мыслями о первой операции. И на слова Лопатина он просто не обратил внимания. Ведь черное для него – пока еще черное…

– Главное, не дергайся, – напутствовал Олег. – Все у тебя получится.

Не дожидаясь ответа, он переместился на неделю назад. В кабинете было темно, холодно и сыро. И, насколько он помнил, – грязно. Чтобы не свалить со стола какую-нибудь кипу, Шорохов нащупал кресло и сел.

Вскоре он услышал, как в комнате финишировал кто-то еще. Человек постоял секунду в раздумье, шаркнул ногой и провел по стене ладонью. Ярко вспыхнули плафоны – все, кроме центрального.

– Поговорим? – тихо спросил Олег.

Двойник вздрогнул и попятился.

– Ты… ты откуда? – еле вымолвил он.

– Откуда и ты.

Шорохов поднялся и подошел к двойнику – но не слишком близко, чтобы не пугать и не провоцировать на лапанье станнера. Его по-прежнему беспокоило высказывание Лопатина о возможности изменить прошлое. И Олег решил, что один-единственный эксперимент прояснит это лучше, чем сотня пустых разговоров.

– У меня к тебе просьба, – сказал он душевно. – Скоро в моей группе… то есть в твоей… пройдут повторные тесты. Тебе достанется Рыжая. Из нее, между прочим, славный опер получился бы.

– Понятно… Значит, она опять тест завалит.

– По чистому недоразумению. А еще попробуй убедить Лопатина, чтобы тебе поручили Ивана Ивановича.

– Он тоже не сдаст?

– Иванов сдаст. Сейчас мы служим вместе.

С каждой фразой в памяти у Олега проявлялась вторая редакция этого диалога, но чем он закончится, Шорохов наперед не знал. И тем более не догадывался, к чему это все приведет. В мозгу долбило отбойным молотком: «не так надо!.. не то говоришь!..», но Олега уже подхватило каким-то потоком – упрямство, помноженное на азарт, – и несло дальше. И останавливаться он не желал.

– Иванов гнидой оказался порядочной. Этот урод к Асеньке все активней подкатывает… – Шорохов почувствовал, что нашел нужную струнку, и немедленно продолжил: – Он ведь знает, как ты к ней относишься… И я… А прикидывался тюфяком, да? Спортивный интерес у него, понятно? Коллекцию человек собирает…

– Коз-зел! – процедил двойник. – Ну ничего, я ему устрою небо в алмазах. Я его, суку, протестирую!

Он нервно огладил лоб и пошарил по карманам. При нем была только зажигалка, сигареты он выложил. Найдя под бумагами пепельницу, двойник взял со стола кривую потемневшую «Новость» и брезгливо ее помял.

– Не травись, на… – Шорохов протянул ему пачку «Кента» и закурил сам.

– Слушай… А что из этого получится? Вторжение ведь получится…

– И во что же мы вторгаемся? – спросил Олег. – Будут Рыжая с Ивановым служить, или домой вернутся, – ничего не изменится. Мы все уже вырваны, еще со школы, и в магистрали нас нет. Не помнишь?

– Что-то не очень… – признался двойник.

– Вспомнишь, – заверил он. – И про магистраль, и про клонов – все вспомнишь. Скоро.

– Про клонов?! Ты о чем это?..

– О тех, кто живет за нас. Там… – Олег махнул рукой куда-то в сторону. – В общем, я на тебя надеюсь. Бывай, Шорох.

Он потрепал двойника за плечо и снова включил синхронизатор.

Плодов этого вторжения Шорохов увидеть не ожидал – он отправился еще дальше в прошлое. Не ждал он их и в будущем – то, что он сделал, касалось только тех, кто связан со Службой. Да и «сделал», к тому же, – вряд ли подходящее слово. Всего лишь наврал самому себе. Рыжая от этого ничего лишнего не вспомнит, ей и вспоминать-то нечего. Иван Иванович в школе тоже не окажется… При том, что он там все-таки был. С этим Олег и хотел разобраться – раз и навсегда.

От «Щелковской» автобусы на базу отъезжали в десять утра, хотя припекало, как в полдень. Олег свернул пакет с зимней одеждой и положил его в исцарапанную ячейку камеры хранения. Набрал код, хлопнул дверцей, подергал для порядка и, сунув руки в карманы, вышел на улицу. Там он распечатал новую пачку «Кента» и прикурил, держась ближе к навесу, – явиться обратно в декабрь с облупленным носом оказалось бы некстати.

Автобусы должны были уже стоять – три непрезентабельных «ЛиАЗа» с откровенными табличками на переднем стекле: «Служба». Курсанты, невзирая на предупреждения вербовщиков, в тот день начали собираться рано, и к половине десятого образовали целую ораву, так что открытые для вентиляции двери несколько раз пытались атаковать какие-то шустрые, но бестолковые тетки с пузатыми сумками.

Сейчас оравы не было, служебных «ЛиАЗов» тоже.

Олег посмотрел на свои часы, затем на большой циферблат над входом и нетерпеливо потопал ногой. Без пятнадцати десять… Магнитные глазки на табло подмигнули, и последняя цифра сменилась.

«09:46». Шорохов купил банку фанты и прошелся по площади. Автобусов было много, утро – самый пик таких рейсов. Не было лишь трех замызганных «ЛиАЗов». И ни одного знакомого лица. Ни Рыжей, ни Иванова, – вообще никого. Даже самого Олега, как ни странно.

Спохватившись, он метнулся взглядом по сторонам и снова опустил голову. Нет, запутаться он не мог, путаться тут было негде: вот – ряд стеклянных павильонов, и вот – узкий газон с проржавевшим рекламным щитом. На стыке этих примет, в самом углу площадки, они и стояли. Автобусы, будь они неладны…

Олег проторчал на вокзале аж до половины одиннадцатого. Докуривая уже шестую или седьмую сигарету, он вяло перебирал в уме всевозможные объяснения, больше смахивающие на отговорки.

«Не канает все это, Олежек… – сказал он себе, стискивая в кулаке пустую банку. – Выходит, Олежек, тебя тоже в школе не было. Уволен и вычеркнут из списков. Да и сама школа под вопросом… Под большим она у меня вопросом…».

Глазки на табло сложились в «10:40», и Шорохов, резко развернувшись, устремился к зданию вокзала. На полпути он решительно повернул обратно и пошел к перекрестку. Ловить такси.

Вербовщик не оставил ему никаких координат, лишь указание: завтра, в десять утра, на «Щелковской». То завтра уже наступило, десять утра давно минули, «Щелчок» был за спиной, и – ничего. Дорогу от вокзала до базы Олег наверняка запомнил, но Василий Вениаминович ее беззастенчиво закрыл. Это можно было и поправить, но не сейчас – не на улице и не в прошедшем июле.