Текст книги "Акула пера в СССР"

Автор книги: Евгений Капба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– М-мать! – Тимохе пришлось сбавить темп.

А вот его товарищи, особенно тот, который ни разу не пострадал, наоборот развернули нездоровую активность.

– Ну всё, хана тебе, – пьяно улыбаясь, сказал этот невысокий и шустрый парнишка. – Раз ты припас достал, то и нам можно.

В руке у него сверкнул нож: обычный, раскладной. Это было хреново. Так и порезаться можно!

– Лапа, не перегибай! – рявкнул Сапун, но поздно.

Будучи сильно выпившим, этот самый Лапа поднял вверх руку с ножом и, замахнувшись, бросился на меня.

– Я убью тебя! – глупость высшей пробы. Не будь Лапа таким залитым – он бы ее не совершил, придумал бы что-то менее дебильное. Или драки не состоялось бы вовсе, мне всё-таки казалось, что Сапун изначально хотел именно поговорить. Но Лапа был пьян, и я отправил его в ночную тьму мощным пинком в живот. Встречный удар гораздо более эффективная штука, чем сложные захваты и заломы… Толстый, тот, который с разбитым носом, в алкогольном угаре оттолкнул Сапуна и, жаждая мести за товарища, ринулся вперед, размахивая кулачищами. В драке он новичком не был, и, несмотря на подставленные руки и попытки уклониться, прилетело мне пару раз знатно, а потом я таки улучил момент, и раздался хруст пальцев и рев умирающего мамонта. Со всей силушки богатырской он умудрился ударить кулаком в кастет!

Моя радость не была долгой – Сапун налетел на меня и принялся дубасить подобно отбойному молотку. Он точно был боксером и даже в подпитии перемещался в характерной стойке, приплясывая на носочках, хотя ему и здорово мешало травмированное колено. Пара его ударов тут же прилетела мне по черепу, а потом мы закружили, присматриваясь друг к другу и обмениваясь выпадами. Конечно, я сделал очередную подлянку – резким подшагом наступил ему на переднюю ногу. Ту самую, уже раз пострадавшую. Тимох потерял равновесие и рухнул ко мне в объятия, чтобы тут же получить лбом в переносицу и обмякнуть.

Я успел ухватить его за грудки, чтобы не убился, дурень, об асфальт дорожки, притянул к себе поближе, подняв над землей, и сказал, убедившись, что Сапун пришел в себя:

– Тимох, ну какого хрена? Ну ты же нормальный парень, с понятиями… Я сейчас с Приваловым работаю, смекаешь? Весь на виду! Ну какие подгоны, какие схемы? Я тебе нормально же объяснил – времена изменились. Ты что, хочешь подставиться? Я – не хочу. Давай действительно потом, по-тихому наши дела обсудим, без мордобоя и твоих вот этих товарищей, умственно отсталых…

– Да я понял, понял, Гера… Я драки не хотел, это Толстый – дебил, полез… Всё я понял, ты не кинул меня, наоборот – прикрываешь! Как с полканом этим расплюешься – всё замутим, да? – он, кажется, и вправду осознал.

Может, и на самом деле – адекватный, просто шило в жопе? Как бы там ни было – быть ему енотом ближайшее время. Удар в переносицу гарантирует перманентный макияж на пару недель – под обоими глазами… Хотя я, наверное, сейчас выглядел немногим лучше. Отметелили они меня знатно!

– Сначала обсудим по-человечески, так? – глянул я Сапуну в глаза и опустил на землю.

– Всё так. Пересечемся один на один, переговорим…

– Давай, хватай Толстого и тащи к Тихановичу, в заводскую больницу. Скажешь – пальцы сломаны…

Тиханович – тот самый легендарный дубровицкий хирург-травматолог – жил в пяти минутах ходьбы, рядом с больницей. Если он смог вправить мне ноги после аварии – в будущем, то наверняка поможет и Толстому. Может, там и не перелом вовсе, а вывих или сильный ушиб… Если бы не доктор Тиханович, я бы в лучшем случае хромал всю жизнь, а в худшем – катался на коляске. Этому Человеку с большой буквы было всё равно – чья смена, какое время суток, что за человек пришел со своей проблемой…

– Да, да… – закивал Тимох.

* * *

Она кинулась мне навстречу:

– Живой!

– Ну а что со мной будет? Это ж Дубровица – тут даже хулиганье знакомое.

– А что они хотели?

– Да ничего, просто пьяные… Разошлись краями.

– Ничего себе – краями! – Тася потащила меня под свет фонаря, чтобы осмотреть боевые ранения. – Вон как тебя разукрасили! Погоди, у меня в машине есть аптечка, сейчас…

Она на секунду замерла, чтобы проводить взглядом три согбенные фигуры: толстую, которая баюкала руку, скорчившуюся тощую и еще одну высокую, гордо шествующую, но с разбитой рожей. Тимох со товарищи и вправду двигали в сторону больнички – и это было хорошо.

– Значит, краями? – хмыкнула она. – А ты, Гера, отчаянный парень!

– Да они пьяные были, я ж не хотел никого травмировать… Ащ-щ-щ! – вместо йода Таисия просто пшикнула на ссадину у виска духами, а потом прошлась еще и ваткой, вытирая сукровицу.

Что за мода у этих советских женщин – пшикать в лицо мужчинам духами и всякими одеколонами? Видимо, остальные царапины и синяки особых опасений не вызывали, потому что она, весьма пикантно изогнувшись, полезла в салон машины – прятать аптечку.

– Поехали? – сказала Тася, и вдруг ее язычок пробежался по губам.

У меня перехватило дыхание – да ладно? Я молча сел в машину, на пассажирское сиденье, и смотрел, как она поворачивает ключ в замке зажигания, выжимает сцепление, переключает передачу… Красное платье сбилось, обнажая подвязки телесного цвета чулок и нежную кожу бедра, и я почувствовал, что теряю голову.

В какой-то момент Тася направила автомобиль в глухой проулок, заглушила мотор и сказала:

– Нет, я так больше не могу, – и подалась всем телом ко мне. – Ну где ты?..

Кто там сказал, что в СССР секса не было? Тогда какого черта в «Волгах» так классно раскладываются сиденья?

Глава 10, в которой случаются неожиданные находки

Никогда не относился к близости просто. Наверное, есть люди, для которых секс – это что-то вроде массажа или мастурбации друг об друга. По крайней мере, кинематограф и массовое искусство конца двадцатого – начала двадцать первого века именно такой нарратив и транслировало, старательно убеждая юношей и девушек быть проще, раскрепоститься, наслаждаться друг другом… Может быть, у кого-то и получалось, черт его знает. У меня – нет. Связь – это связь. Люди, которые пили вместе – уже связаны. Которые работали рука об руку, дрались плечом к плечу (или глаза в глаза) – тоже связаны.

Это каким уровнем эмоциональной тупости нужно обладать, чтобы провести ночь с женщиной и дальше жить своей жизнью, как будто ничего и не было? Об обычной рассудительности и говорить не приходится. Собутыльник уже как бы имеет моральное право одолжить рубль до получки – вместе ж пили! Побитый – может подкараулить в подворотне с кирпичом в руках. Как в таком случае можно надеяться, что связь гораздо более яркая и эмоциональная никак не аукнется в будущем? Тем более если женщина – восхитительная, если всё было так классно…

В общем, с утра пораньше в воскресенье я напялил кеды, выпил колодезной водички и на голодный желудок пошел рефлексировать. По телу разливалась легкая, приятная ломота – ну, вы понимаете. Но на душе было пасмурно. Тяжело быть вдумчивым и рефлексирующим. Был бы я как Сапун – простой и прямой, так горя бы не знал!

Где лучше всего предаваться тяжким думам о горькой судьбе своей? Для меня ответ был очевидным – в церкви. Где найти церковь в СССР? Вопрос свирепый.

Минут за тридцать я добрался из Слободки до центра Дубровицы, миновал злосчастные Дом культуры и Дом быта, прошел мимо почты и «Детского мира», полюбовался на рисованную рекламу кинотеатра «Беларусь». Судя по ней, зрителю предлагался некий отечественный фильм «Безымянная звезда» – никогда про такой не слышал. И что-то индийское – но на следующей неделе.

Памятник готической архитектуры конца девятнадцатого века – Свято-Троицкий костел – был кастрирован. У него снесли колокольню, на окно-розу поместили вывеску «ПИВБАР», около главных ворот поставили похабную мусорницу из опиленного газового баллона. Продавать пиво в костёле – это верх цинизма.

Через пару десятков метров от бывшего костела – мясной павильон и краеведческий музей, который был пристроен к старому зданию православного Успенского собора. Меня как громом ударило, когда я увидел, в каком состоянии находится это некогда монументальное здание… Фасад музея, выкрашенный в бордовый цвет, с белыми колоннами, был лишь ширмой, за которой скрывались развалины. На старинных, толстых стенах произрастала зеленая поросль, ясени и березки пытались молодыми своими корнями раздробить столетнюю кладку… Огромная территория в центре города превратилась в дебри.

Я перемахнул через забор в два движения и остановился, разглядывая то, что в прошлом и будущем было и будет самым величественным памятником церковной архитектуры на десятки километров окрест. До войны большевики устроили тут Дом культуры, потом – планетарий. После войны – возвели пристройку и сделали музей, а основное здание забросили…

Восстанавливали его в двухтысячных обычные верующие мужики-дубровчане, которые в один день пришли сюда, в эти заросли с лопатами и топорами и вырубили всё, и убрали весь хлам, расчистили завалы и поставили вопрос ребром: собор надо отстроить заново! Мне тогда было лет десять, и я лично таскал кирпичи и землю, и чистил картошку для рабочих… Нас с пацанами было не выгнать со стройплощадки. Видеть, как на твоих глазах огромный храм обретает вторую жизнь, расцветает золотом куполов, покрывается росписями, и знать, что в это вложена и часть твоего труда – это было непередаваемо.

И вот теперь – снова развалины. И в ближайшие тридцать-сорок лет нет никаких шансов на то, что ситуация изменится. Это меня всегда удивляло – способность человеческого взгляда замыливаться. Вот, за забором – площадь, памятник Ленину, туда молодожены приходят с цветами каждую субботу, а стоит повернуть голову – и можно увидеть разгромленный храм, и молодые деревца, вцепившиеся в стены корнями.

Не поворачивают. Не видят.

В общем, вместо того, чтобы рефлексировать и переживать о судьбе наших с Тасей отношений, я здорово разозлился. Сходил в церковь, называется! Ну ничего, я еще поставлю тут всех на уши! И начну, пожалуй, с краеведческого музея. Ишь, расслабились – у них тут вторая Хатынь в районе, Машеров готов выделять силы и средства на увековечивание памяти жертв нацизма, а они и не думают родной Дубровице оформлять такой жирный туристический маршрут!

Так что я ринулся в музей весьма решительно. И сразу же столкнулся с суровой действительностью в виде одного-единственного смотрителя.

– Шоб кто-то тут был – так нет никого, товарищ Белозор. Все научные сотрудники таки имеют дела дома! Приходите завтра и не делайте мне сердце, – сказала тетя с большим носом, едва отрываясь от вязания.

С посетителями в воскресенье, видимо, было негусто.

– А я приду! – сказал я. – Так и передайте директору: Белозор из «Маяка» будет с ним про Деражню разговаривать. И настроен весьма решительно.

– Пфуй! – сказала мадам. – Таки пойдите и решительно киньтесь головой в навоз, товарищ Белозор.

– Что? – удивился я.

– Ничего-ничего. Будьте здоровенький, растите большой, говорю.

Вот же!

* * *

Дубровица была на тридцать или сорок процентов еврейским городом. Даже ужасы Великой Отечественной не изменили этого факта, хотя убито было несколько тысяч мужчин, женщин и детей еврейской национальности. Массово уезжать стали только в конце восьмидесятых – начале девяностых. Честно говоря, это заставляло задуматься.

Одним из представителей племени Сиона был корявщик Хаим. И корявщик – это не ругательство.

– Бабы! – кричал он гнусаво. – Корявки!

Корявщик – это старьевщик. Он собирал всякое тряпье и старье – корявки, и сдавал в пункты приема. Иногда ему попадались интересные вещицы, и он ими приторговывал.

– Бабы! Корявки! – это совсем не то, что хочется услышать в девять утра в воскресенье.

– Сам ты корявка, Хаимка! – высовывались из окон хозяйки. – Ты б к обеду лучше прикатывался, мы бы тебе того-сего насобирали…

– К обеду я пойду к уважаемым людям, на улицу Розочки Люксембург, и там у них такие корявки, шо пальчики оближешь, а не тот хлам и позор, шо можно насобирать на вашей Слободке… – бурчал он, подгоняя несчастную лошаденку, впряженную в тележку со старьем.

Бабы возмущенно охали и ахали. С улицей имени Розы Люксембург у Слободки была давняя конкуренция за звание самых отдаленных от центра города пердей, самого дикого дубровицкого захолустья. То есть они-то говорили о «чистом воздухе и приличных людях», но сути это не меняло.

– Дядь Хаим, – сказал я, догоняя его и хлопая по плечу: – Если поможете мне разгрузить чердак – у вас будет столько корявок, что и на Розу Люксембург вам будет наплевать, и на Клару Цеткин!

– Ой-вей, зачем вы так говорите за Кларочку? Но вы даже можете на нее сами плюнуть, если вот этот экипаж заполнится хотя бы до половины! – от моего хлопка с его лапсердака поднялась целая куча пыли, так что старый еврей принялся чихать, блаженно жмурясь.

– Целиком, и с горкой, дядь Хаим.

– А если с горкой – то я тебя поцелую, хоть ты мне и не племянник, мишигине копф… Давай пойдем-таки и посмотрим глазами на твой чердак!

Я знал, о чем говорил. Как многие старые люди, мама Геры Белозора была ужасной барахольщицей. Наслоилась и нищета военных годов – любая тряпка и любая тарелка могли пригодиться в хозяйстве! В общем, там, кажется, было полтонны разной хрени, копаться в которой я не собирался.

Лошадка брела по улице, поднимая песчаные облачка своими копытами, Хаим шаркал рядом. Ася и Вася увидели нас издали, они копошились в песочнице с посудками и лопатками, которые купила им Пантелевна.

– Гера, Гера! – запрыгала Василиса.

– Ласядка! – захлопала в ладоши Аська. – Хацю ласядку!

– О, лэхаим, детки! – расцвел корявщик Хаим.

– Идите сюда, дядя Хаим вас покатает! – крикнул я. – Да, дядь Хаим?

– И покатаю и дам еще вот… Есть у меня тут цукер, такой цукер, шо пальчики оближешь… – он принялся копошиться в тележке.

Я с подозрением следил за ним, но зря: когда по очереди подсадив девчуль на борт телеги, я решил проконтролировать, чем старик пичкает детишек, то оказалось – это вполне себе запакованные магазинные петушки на палочке. Девчули болтали ногами, тряслись на колдобинах, употребляли петушки и были очень счастливы, в отличие от их мамы, которая выбежала за калитку с испуганным лицом:

– Дети!.. – она уже набрала в легкие воздуха, чтобы закричать, но увидев практически идиллическую картину, тут же разулыбалась. – Дети… Привет, Гера!

Домашний халат в голубенький цветочек шел ей ничуть не меньше яркого платья.

– Доброе утро, Тася! – помахал я рукой в ответ.

– А мы на ласядке катаимся! – заявила Ася и в подтверждение своих слов помахала петушком.

– А кашу кто есть будет? – строго спросила Таисия.

– Патамусьто! – не сдавалась двухлетняя обаятельная вредина.

– Давай мы скажем маме, что потом доедим конфеты, – рассудительно сказала Вася. – После каши. Тогда она не будет ругаться и разрешит нам еще покататься на лошадке.

– О! – этот аргумент убедил младшую, и она закивала головой, засунув в рот всего петушка целиком. – Холосё!

Я снял их по очереди с телеги и поставил на дорогу. Девочки побежали к маме, она приобняла дочерей за плечи и, наклонившись к ним, показала на Хаимову кобылку:

– Если вы быстро покушаете, то я дам вам по морковочке, и вы покормите лошадку!

– Ура-а-а! – снова запрыгала Васька, а Аська подхватила: – Уя-я-я!

Девочки были очень обаятельные. И мама у них – обалдеть просто. Уходя за калитку, она послала мне украдкой воздушный поцелуй, а потом – вильнула попой! Вот честно, взяла и вильнула попой самым бесстыжим образом!

– Хороший тухес – тоже нахес! – хмыкнул Хаим. – Таки закончим пока с лучшей половиной человечества и займемся гешефтами, да?

– Да! – сказал я, и мы полезли на чердак.

Вообще-то в планах у меня было разгрузить не только и не столько чердак, но старый еврей подвернулся очень кстати, а потому тюки из старых простыней, полные одежды, ковров, отрезов ткани, полусгнивших одеял и подушек летели через чердачное окно прямо в тележку без всякой пощады. Я планировал в ближайшем будущем разжиться деньгами и перестроить дом – а потому всё это барахло мне и на хрен не нужно было.

Перепачкавшись в паутине и птичьем дерьме, подравшись с дюжиной летучих мышей, вспотев и задолбавшись до крайности, мы с Хаимом уже решили было, что закончили, но цепкий еврейский взор вдруг высмотрел среди гор льняной тресты у края даха несколько полотняных мешков.

– Молодой человек, а таки шо лежит там? Может, шо-то такое, шо для меня конфета, а для вас дрек мит фефер?

– Ну, давайте посмотрим… – я полез в горы тресты и тут же принялся весь чесаться.

Отвратительная штука эта треста. Хуже только стекловата. Я ухватил один из мешков и потянул на себя. Тяжелый, сволочь! Развязав тесемки, я заглянул внутрь и сказал:

–..ять!

* * *

Телефон нашелся только в магазине у автобусной остановки, куда я добежал минуты за три со скоростью спринтера. С перепугу я позвонил сразу в кабинет Привалова, на рабочий номер. Полковник на удивление был на месте, несмотря на выходной день.

– Товарищ полковник, это Белозор беспокоит.

– Это который акула пера? Здравствуй, Гера. Кажется мне, ты не сто грамм предложить звонишь, да? Случилось что-то?

– Понятия не имею, если честно. Только мне кажется, я у себя на чердаке нашел что-то вроде противотанковой мины.

– А? Ого! Так, давай там всех из дому выведи, сейчас я военным наберу, подъедем с саперами.

– Тащ полковник, а там, наверное, не одна мина… Или не только мина….

– Твою-то мать, Гера!

А что я мог ему сказать? Я сам был в шоке! Или разлюбезный Герман Викторович промышлял черным копательством и коллекционировал эхо войны, или весь арсенал остался еще от партизанско-подпольщицкой молодости Белозора-старшего. Самым диким предположением было то, что это и есть тот подгон, который Гера обещал Тимохе Сапуну. Вот это был бы полный и неукротимый абзац. Но учитывая тот факт, что Белозор доработал в редакции аж до 2022 года и никто его на Колыму не ссылал и в затылок не расстреливал, наверное, можно было выдохнуть.

Канареечного цвета «рафик» с мигалками примчался спустя каких-то пять минут, за ним – «буханка» с вояками. В Дубровице размещалась инженерная часть, так что с саперами проблем не было.

– Давай, хозяин, показывай, где мины нашел, – никаких тебе «скафандров», просто дядечки в военной форме с набором инструментов.

Привалов, прискакавший на УАЗе чуть позже, курил у калитки вместе с Хаимом. Зрелище было фантасмагорическое.

– Война уж три десятка лет как кончилась – а мы все приветы получаем, – задумчиво проговорил полковник. – Одна Малодуша чего стоит…

В крохотной деревеньке Малодуша спустя четырнадцать лет после окончания войны на противотанковой немецкой мине подорвался целый класс. Тринадцать четвероклашек и их учительница.

– А батяня твой знатным воякой был в свое время. Я почему такой спокойный? Не стал бы он, например, детонаторы рядом со взрывчаткой хранить. Или мины со взрывателем. Не такой человек Виктор Казимирович.

Я с холодком в груди подумал, что пускай бы так оно и было. Стал бы или не стал Гера Белозор хранить мины вместе со взрывателями или нет – я понятия не имел.

* * *

Пронесло. Мне пришлось расписываться в куче бумажек, обещать явиться в РОВД завтра же и так далее и тому подобное. Хаим, кстати, благоразумно свалил, не дожидаясь дел бумажных и пообещав, что обязательно заглянет сюда в следующее воскресенье – вдруг мы снова найдем что-то интересное. Он имел в виду корявки, конечно.

Вроде как мины с чердака были действительно батины. «Рафик» с милиционерами, приваловский УАЗ и «буханка» саперов укатили уже к вечеру. Я как раз с ужасом смотрел на баню, и думал, что там тоже есть чердак, когда у моей калитки кто-то энергично затопал:

– Германушкаа-а-а! – раздался голос Пантелевны. – Бедлам у тебя уже закончился?

– Закончился, Пантелевна!

– Заходи чай с пирогами пить!

– Зайду, Пантелевна!

Всё-таки дом, в котором живут женщины, очень сильно отличается от холостяцкой берлоги. Даже запах там другой – приятный. Девочки играли на полу с кошкой, которая ловила лапками бантик из бумажки на ниточке. Клавдия Пантелеевна слушала радио, Тася читала газету. «Маяк».

– Так ты у нас, выходит, Робин Гуд? Ловишь по лесам браконьеров? – подняла бровь она, положив разворот с моим материалом на стол.

– Нет, – отмахнулся я и отхлебнул чаю. – Робин Гуд сам был браконьером. Я – шериф Ноттингемский!

И откусил огромный кусок пирога с вареньем, и запил его чаем.

– Шерифа Ноттингемского я сегодня уже видела, – в глазах Таси плясали смешинки. – Такой крупный, видный мужчина, кажется – полковник, да? Так что шериф – это точно не про тебя.

– Тогда я – подлый Гай Гисборн. Странствующий рыцарь и гроза Шервудского леса! – я воинственно взмахнул пирогом.

В общем – отлично посидели, даже история с минами как-то ушла на второй план. А когда я уже собрался уходить, Тася догнала меня в сенях, на секунду прижалась всем телом и прошептала на ухо:

– Не ложись без меня, дети уснут – я приду…

Домой я шел с совершенно пустой головой. По всему выходило – я пропал, окончательно и бесповоротно.