Текст книги "Тайны Кремлевского централа. Тесак, Фургал и другие. Громкие дела и «Странные» смерти, в российских тюрьмах"

Автор книги: Ева Меркачёва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– А ребенка нет со мной, – плачет Юлия в телефонную трубку, прижавшись к стеклу в комнате краткосрочных свиданий. Она сама худенькая, маленькая, выглядит, словно подросток. – На следующий день после родов меня привезли обратно в СИЗО. А его положили в инфекционную больницу. И все, с тех пор я не видела его. Месяц прошел. Сотрудники – спасибо им – звонят в больницу периодически. Но там уже не хотят ничего отвечать, типа замучили расспросами. А мне надо каждый день знать – жив ли малыш, все ли с ним в порядке?

Молоко у Юлии пропало почти сразу же, что неудивительно. Сейчас она в обычной камере, не в той, что специально оборудована для мамочек с детьми.

Вообще как можно разлучать мать с только что родившимся ребенком? Но это, увы, обычная практика. Роженицу возвращают в СИЗО сразу после родов (редко когда оставляют на два дня), а ребенок проводит в больнице без нее минимум 10 дней. Это время – самое важное, как считают специалисты.

– Материнская депривация приводит к эмоциональным нарушениям как у женщины, так и у ребенка, – говорит клинический психолог Наталья Комиссарова. – А они ведь связаны. Во-первых, для женщины не видеть первые дни жизни своего ребенка – огромный стресс, в результате которого возникают проблемы с лактацией, что впоследствии наносит вред ребенку. Как правило, женщина не только не видит ребенка, но и не знает ничего о его состоянии, что и бесчеловечно, и сбивает важные для ребенка физиологические процессы.

Во-вторых, в будущем у ребенка может появиться склонность к агрессии и тревогам, отсутствовать или быть недостаточно развита эмпатия и чувство привязанности. Дети, которых сразу после рождения разлучают с матерью, сильнее подвержены нарушениям психического развития, то есть у них может быть замедленным, например, речевое развитие. Также наряду с психическим развитием существует риск возникновения интеллектуальных нарушений.

Да и вообще, разве это по-человечески – наказывать ни в чем не повинное дитя, ангела, пришедшего в наш мир, отнимая у него мать?

У ФСИН на это есть свой ответ: держать конвой несколько дней с одной заключенной непозволительная роскошь. А оставить ее без охраны нельзя по закону. Совет при президенте по развитию гражданского общества и правам человека отправил обращения и во ФСИН, и в Минздрав, чтобы они совместно придумали выход. Вот предложение Министерства здравоохранения: создать при домах ребенка в женских колониях специальные палаты для рожениц. Оно, что уж скрывать, никуда не годится. Домов ребенка при женских колониях немного, они не в каждом регионе, и при СИЗО таких учреждений вовсе нет. К тому же малышу в первые дни требуется полноценный осмотр всех необходимых специалистов, что можно сделать только в больнице.

СПЧ предложил один из возможных вариантов решения проблемы. Поскольку в каждом регионе есть один родильный дом, принимающий женщин-заключенных, его необходимо оборудовать запираемой палатой, из которой невозможно было бы сбежать. Это позволило бы матери находиться со своим ребенком, пока тот проходит необходимые процедуры.

Недавно был случай, когда арестантка на второй день после родов в СИЗО стала спрашивать у сокамерниц: «А я точно родила? Это мне не приснилось?» Еще одна, когда через 2 недели наконец привезли младенца, отказывалась верить, что это ее ребенок. Думала, что его подменили на другого, чужого.

Вообще, рожают заключенные не так часто. Вот на сегодняшний день в СИЗО № 6 всего девять мамочек с младенцами. И даже если выставить конвой для каждой из них – разве государство не может позволить себе это? Разве это дороже, чем какой-то стол для чиновничьего кабинета (недавно на сайте госзакупок в одном из регионов появился лот стола за 5 миллионов рублей)?

Нам приводят заключенных женщин-врачей. Сначала акушера-гинеколога Юлиану Иванову, потом ее коллегу Лилию Панаиоти. Помните, это громкое дело о торговле младенцами от суррогатных матерей? Медицинское и правозащитное сообщества считают его абсурдным. Из-за этой истории рожденные малыши до сих пор не могут воссоединиться со своими биологическими родителями. И вообще, из-за возбуждения уголовного дела пострадали совершенно не связанные с ним семьи, у которых дети были рождены на территории России благодаря программе суррогатного материнства (а это примерно тысяча младенцев в год).

– Я в СИЗО уже четыре месяца, – говорит Панаиоти. – За все время только один раз приходил следователь и провел допрос. Больше никаких следственных действий. А суд продлевает и продлевает меру пресечения. Зачем мы, врачи, здесь? У нас у всех дома есть собственные дети, которые ждут.

Акушер-гинеколог Юлиана Иванова рассказывает, что даже адвоката к ней не пускает следователь.

– В сентябре я еще решила сменить защитника, – говорит Иванова. – Новый адвокат попыталась пройти ко мне в СИЗО, но ее не пустили. И до сих пор ее не пускают, хотя прошло уже столько месяцев. Что говорят? Якобы есть обращение руководителя следственной группы, который запрещает встречу с новыми адвокатами без разрешения следователя. Мой адвокат пыталась такое разрешение получить, но следователь не отвечает ни на звонки, ни на письма. Это вообще законно?

Конечно, нет! Закон говорит: никакого разрешения следователя не нужно.

А сами акушеры-гинекологи сказали членам ОНК, что хотели бы в женском СИЗО оказывать гинекологическую помощь заключенным. «Тогда в нашем аресте был бы хоть какой-то смысл, – заметили они. – Тут ведь почти всем женщинам нужна такая помощь».

Иванова и Панаиоти – врачи с многолетним опытом и стажем, помогли вылечить только бесплодие тысячам женщин. Но закон запрещает использовать труд одних заключенных в СИЗО во благо другим.

Малыши рождались и будут рождаться, каким бы уголовным преследованиям ни подвергались их родители (заслуженно или нет). Но если мы живем в демократическом правовом государстве, то не должны позволять следственному катку проезжать по детям. Хорошо бы, чтобы пленум ВС по мерам пресечения обязал суды каждый раз выяснять и сопоставлять интересы следствия с интересами несовершеннолетних детей обвиняемых. И не помещать пап и мам в СИЗО, если это лучше обеспечит права детей на медицинскую помощь и развитие рядом с родителем.

«Телефонная пытка» для женщин

Заключённые единственного в Москве женского СИЗО написали в начале 2021 года коллективное письмо в Госдуму и Совет Федерации. Женщины-арестантки рассказывают о пытке. Она выражается в том, что им запрещено звонить домой, детям. Они просят депутатов и сенаторов помочь.

Тему звонков и свиданий, которые по-нынешнему нынешнему законодательству полагаются только с разрешения следствия, мы поднимали не раз. И все же пронзительное письмо женщин раскрывает проблему (они ее называют «кровоточащей») с новых сторон.

«Ежегодно ФСИН тратит колоссальные средства на борьбу с запрещенными в СИЗО мобильными телефонами, – пишут арестантки. – Но никто не задает вопрос о причинах проноса мобильников и не предлагает альтернативы людям, содержащимся в учреждениях. В подавляющем большинстве случаев запрещенные средства мобильной связи используются заключенными не для продолжения преступной деятельности, а как единственный способ общения с родными и близкими. Отсутствие этого общения в течение подчас всего периода заключения (который может быть весьма продолжительным) ведет к нарушению социальных связей людей, вина которых еще не доказана. А даже если человек виноват, цель пенитенциарной системы исправить его, вернув в общество полноценным членом, а не окончательно разорвать его связь с семьей, сделав нецелесообразным сам факт возвращения».

Не так давно как раз в женском СИЗО № 6 произошла показательная сцена. У одной из сиделиц нашли мобильник, вызвали на комиссию, где принимается решение о наказании. А она сразу заявила: «Карцера не боюсь. Отсижу, вернусь в камеру и снова буду искать возможность раздобыть телефон. У меня дома трое детей. Я должна знать, как они, и говорить с ними». Членам комиссии было не по себе после ее слов. Законное право наказать у них есть, а вот моральное? В итоге женщина все равно попала в карцер. И такие истории, увы, стали обыденностью. Средняя цена мобильника в московских СИЗО равна сегодня 40 тысячам рублей, но люди зачастую предпочитают экономить на продуктах, но только иметь телефон.

«Разумным компромиссом могло бы стать предоставление начальником СИЗО разрешений на телефонные переговоры по аналогии с тем, как реализованы эти процессы в исправительных колониях», – предлагают женщины.

Напомним, что в ИК осужденные пользуются таксоматами, звонят по картам. Причем, обычно каждый связывается таким образом с близкими не реже раза в неделю.

В своем письме женщины пишут, как сейчас следователи пользуются своим правом на запреты, как манипулируют этим. Арестантки называют это пыткой.

«Человеку, находящемуся в крайней степени отчаяния, предоставляется выбор: пойти на сделку со следствием путем самооговора, получив взамен телефонный разговор с детьми, или же долгие годы находиться в СИЗО без возможности общаться с родными и близкими».

Женщины пишут из-за решетки, как искусственно затягивают период предварительного следствия, используя это в качестве давления. То есть те, кто еще мог бы продержаться без звонков несколько месяцев, уже не выдерживают, когда счет идет на года. Кстати, следователи между собой говорят, что женщины первые ломаются, не имея возможности позвонить детям, и идут на сделку.

Это проблема тысяч людей за решеткой и многих тысяч, которые ждут их на воле.

Коллективное письмо адресовано председателю Госдумы Вячеславу Володину и председателю Совета Федерации Валентине Матвиенко (копия есть в СПЧ и ФСИН).

В Госдуму был внесен законопроект, который это изменит: согласно ему, заключенные смогут звонить самым близким (родителями, супругам и детям) без санкции следователя. Более того, члены СПЧ дважды просили президента его поддержать, но пока он даже не прошел первое чтение. Тянут. Недавно Минюст дал ответ: требуется заключения на законопроект правительства РФ. Такой простой, казалось бы, документ, и как много он заставит изменить в работе следствия. Какой будет потерян рычаг для манипуляций! Нужно будет или другой искать, или научиться качественнее работать. К 2024 году законопроект так и не был рассмотрен.

Глава 4 VIP-арестанты

Лучший тюремный библиотекарь Никита Белых

«Мы видим, что перед нами арестант, и этого слова достаточно, чтоб поднять со дна души нашей все ее лучшие инстинкты, всю эту жажду сострадания», – говорил Салтыков-Щедрин.

Великий писатель имел самое непосредственное отношение к тюрьмам: был членом Попечительского совета мест заключения Рязани. В те времена на земле рязанской среди арестантов были известные чиновники, военные, писатели и художники.

Именитые заключенные сегодня в Рязани есть, как и тогда.

Мы с Андреем Бабушкиным в качестве членов СПЧ держим путь в колонию в Клекотках Рязанской области в один из майских дней 2019 года.

«Вид городской тюрьмы всегда производит на меня грустное, почти болезненное впечатление… Стены сообщают невольную дрожь всему существу», – Салтыков-Щедрин.

– Вот у нас в некоторых колониях такие яблоневые сады цветут! А воздух какой! Чисто, как в санатории тут, – убеждает меня с серьезным лицом глава рязанского УФСИН Валерий Семенов (он сам когда-то продал квартиру в Москве и поселился под Рязанью).

Его слова покажутся особенно ироничными после того, как проедешь по адской, состоящей из сплошных колдобин и ям, дороге от Рязани до поселка Клекотки, где расположена колония. Если машина маломощная, то велик риск наглухо застрять в рязанской грязи.

Но мы, слава Богу, прорвались. И вот перед нами поселок Клекотки – маленький настолько, что, по сути, начинается и заканчивается забором колонии.

Вместо яблоневых садов – много-много рядов колючей проволоки. Вышки, бетонные конструкции напоминают о том, что колония – не обычная, а строгого режима, и люди здесь в основном «мотают» срок за тяжкие и особо тяжкие преступления.

Около входа на КПП стоит огромная собачья будка, стилизованная под избушку. Здесь вообще многое «по-деревенски». Но на санаторий точно не похоже.

Почти все постройки в колонии № 5 – старые. Даже свежий ремонт не смог их осовременить. Нет ни крытого спортзала, ни спортивной площадки на свежем воздухе. Не оказалось в колонии даже клуба, так что все мероприятия проходят в столовой. В отрядах нет горячей воды, не хватает унитазов в туалете (там постоянно живая очередь). А ведь про эту колонию не раз говорили, что она едва ли не самая лучшая и прогрессивная в регионе. В чем же этот прогресс?

– Когда я сюда пришел, она точно была худшая, – вспоминает начальник и показывает фото, на которых запечатлено жутчайшее состоянии зоны. – Это было в 2009 году. Заключенные и сотрудники ходили по территории исключительно в резиновых сапогах. Канализации не было, поэтому стояло зловоние. В столовой и на пищеблоке все было в плесени и грибках. Осужденные спали в холодных сырых помещениях.

И смотрите, что сейчас. Все ведь познается в сравнении. Я считаю, что наша колония пусть не передовая, но стабильно средняя.

В колонии действительно все хоть простенько и скромненько, но идеально чисто. Кругом асфальт, кустарники, все выбелено-выкрашено.

Театр начинается с вешалки, а колония строго режима – с. доски почета. Чей портрет, вы думаете, я там увидела среди прочих? Никиты Белых. Но вот он и сам встречает нас как ответственный за мероприятие – проведение членами СПЧ (Андреем Бабушкиным и автором этих строк) лекции для осужденных.

В черной тюремной робе и кепке бывшего губернатора-демократа не узнать. Но по сравнению с тем, как он выглядел в «Лефортово», перемены явно к лучшему. Похудел, ходит без трости и не хромает. Улыбается: «Вот так и сидим. Хорошо или плохо – сложно сказать. Как есть».

«Нам слышатся из тюрьмы голоса, полные силы и мощи, перед нами воочию развиваются драмы, одна другой запутаннее, одна другой замысловатее», – Салтыков-Щедрин.

На момент нашего визита (май 2019 года) здесь было 1172 осужденных.

– Средний возраст 25–35 лет, – рассказывает начальник ИК Ибрагим Фаттулаев. – В основном сидят за убийства, грабежи, разбои и наркоторговлю. Сроки большие, есть такие, что получили по 20 и больше лет. Но что важно – у нас тут так называемые первоходы, то есть совершившие преступление впервые. Они не так криминализированы, у них еще нет всяких «понятий», не разорваны социальные связи.

В колонии отбывают наказание граждане почти двух десятков стран, включая Африку (нигериец Сильвестр Екрос получил 10 лет за торговлю каннабисом, за решеткой изучил русский и болтает на нем без остановки).

Есть тут один бывший министр сельского хозяйства региона и два зама губернатора – Рязанской и Кировской областей. Все работают. К слову, в рязанской колонии трудоустроены больше 600 осужденных. Это очень много по сравнению с другими зонами. Арестанты в основном шьют, занимаются деревообработкой и сельским хозяйством (свиньи, козы, огороды и т. д.)

– Шью спецодежду, получаю в месяц 4 тысячи, – говорит заключенный Александр, которого мы застали за швейной машинкой.

Уже потом многие признаются, что работа – это способ как-то отвлечься и занять себя. Время быстрее проходит, да и у администрации будешь на хорошем счету. Самые большие трудоголики дают сверхнорматив выработки и попадают на доску почета. Еще им полагаются всякого рода поощрения, включая дополнительную посылку. Но лучшая награда – когда человека по решению суда переводят на другой режим, а точнее, в колонию-поселение. Такие случаи редки, но они есть. А еще начальник УФСИН Семенов обещает «за ударный труд и примерное поведение» отпускать в отпуск за пределы исправительного учреждения.

– Уголовно-исполнительный кодекс это позволяет, – рассказывает Семенов на этой нашей встрече с арестантами колонии. – В регионе будет проводиться эксперимент. Есть уже первые ушедшие в отпуск и вернувшиеся из него благополучно. В вашей колонии три кандидата на получение отпуска. Если все будет хорошо, то это станет постоянной практикой.

Сотни осужденных в робах расположились на деревянных скамьях и слушают «сказки про отпуск устами гражданина начальника». Видно, что не особо верят, но им так хочется хотя бы помечтать о поездке домой.

«А будет ли амнистия?» «А почему закон день за полтора не распространяется на строгий режим?» «Почему суды дают большие сроки?» Эти вопросы адресованы нам, членам СПЧ.

Мы проводим небольшое статическое исследование. Четверть осужденных считают себя невиновными. Треть уверены, что им дали слишком большой срок.

– Мне следователь переквалифицировал грабеж на разбой, – рассказывает один арестант из зала. – Пояснил – чтобы точно до суда дело дошло, не развалилось. А судья не стал менять статью на более мягкую. И вот мне дали 14 лет.

– А в моем деле из обычной драки сделали «покушение на убийство», получил 11 лет, – жалуется второй.

Пожилой больной заключенный поднимается, пытается что-то сказать, но не может – плачет. Наконец передает листок бумаги, где написано, что он предприниматель Борис Савченко, о котором когда-то писал «МК», и что он благодарен газете за эту честную публикацию. Мужчина получил 10 лет за самооборону, отсидел уже 8…

В рязанской колонии есть те, кто получил срок по совсем уж странным делам. Один из них – Валерий Пирязев. Он осужден подмосковным судом за кражу металлической бочки, которую оценили в 5,5 тысяч рублей. Сначала ему дали два года условно, но потом заменили это наказание на 1,5 года колонии строгого режима. Он тут единственный, кто сидит с таким маленьким сроком, да еще за столь незначительное преступление.

В колонии № 5 есть люди очень нездоровые. Всего 63 человека с психическими отклонениями, из которых 13 бывают буйными в определенные периоды (их вывозят в больницу).

– Раньше в колонии было в год по два-три убийства, – рассказывает начальник. – Сейчас ни одного. Но, должен признаться, на меня как-то напал осужденный. Это было в 2016 году. Как это произошло? Арестант по фамилии Гриценко во время личного приема бросился меня бить. Я отскочил, но травмы получил, лечился потом. А он психически неуравновешенный, прошел Чечню, за решетку попал за то, что соседа по лестничной площадке расстрелял. Когда я спрашивал его потом, зачем на меня напал, ответил: «Был голос свыше, он приказал».

И все же прогресс (да еще какой!) в колонии есть, и связан он с библиотекой, которую возглавил Никита Белых. Еще в «Лефортово» он говорил, что, если уж получит срок, хотел бы работать за решеткой библиотекарем.

Меньше чем за год число посетителей библиотеки колонии выросло вдвое и сейчас равно 670. То есть теперь постоянно берут книги больше 60 % осужденных колонии (лучший показатель по стране). Библиотечный фонд благодаря новому библиотекарю достиг 9,5 тысяч книг.

– Немного не дотягиваем до международной нормы – 10 книг на одного заключенного, – говорит Белых. – Есть, над чем работать.

2019 год он объявил годом отечественной литературы в ИК-5, повесил список 40 писателей, с которыми познакомит заключенных во время него. Каждую неделю – новый автор, его портрет и биография, подбор цитат и афоризмов (все это вывешивается на красиво оформленном стенде) и конкурсы. День нашего визита «выпал» на Бориса Пастернака. Кто-то из заключенных выжег на дереве его профиль. А еще, благодаря Белых, осужденные вышивают литературных героев, бисером. Говорит: «Из хлеба поделки делать неприлично уже. Так что у нас в ходу бисер и специальный скульптурный пластилин».

– Организовал несколько раз игру «Что? Где? Когда?». Так вот, один все время выигрывал. И вдруг я его застал за тем, как он побежал звонить родителям (по легальной связи, это разрешено), чтобы у них спросить ответ на вопрос. Я был возмущен до глубины души! Хотел дискредитировать все его победы. У него фамилия такая благородная – Пушкин, а он. Или вот на другом конкурсе один описал в стихах все свое уголовное дело. Бред получится.

Первое время Белых со своими идеями наталкивался на непонимание среди осужденных. Но те вскоре привыкли к его кипучей деятельности, потянулись. Сейчас он самый популярный человек во всей колонии.

По выходным проводит турниры по настольным играм, составляет рейтинги лучших шахматистов и шашистов, научил арестантов игре «Имаджинариум». Еще заключенные, благодаря ему, делают макеты техники времен Великой Отечественной, пишут стихи и диктанты.

– Провел Тотальный диктант! Писали его 50 человек из 10 стран. Я сам готовился к его проведению несколько дней, тренировал голос, дикцию. Результаты так себе. Восемь человек, которые написали лучше других, получили поощрения. А так общий уровень грамотности невысокий. Только 9 процентов с высшим образованием. Тут сидят люди, которые делают ошибки даже в фамилии президента, которому регулярно пишут письма («ПутЕну»).

Сама библиотека на вид совсем деревенская. Читальный зал представляет из себя две соединенные парты, за которыми стоят три старых стула. Но вся эта убогая обстановка украшена с душой. В центре стоит доска, на которой каждое утро Белых пишет фразу на латинском с переводом. Приучает спецконтингент к прекрасному.

«Что скоро делается, скоро и гибнет» было написано на доске в день нашего визита.

И ассортимент книг более чем достойный, есть уникальные издания. Сын Солженицына Ермолай прислал книгу, которой ни у одной другой тюремной библиотеки точно нет, – «Крохотки».

– Прошу вас написать методические рекомендации по ведению библиотечного дела для всех тюремных библиотек, – обращается к нему член СПЧ Андрей Бабушкин. – Ваш опыт бесценен в этом смысле, и его надо распространять на всю страну.

Бабушкина поразили и конкурсы, и рост количества читающих (люди берут одновременно по нескольку книг, причем, даже те заключенные, кто на воле вообще не читал).

– Я идеалист, есть еще над чем работать в библиотеке, – скромничает Белых. – Но твердую «четверку» себе ставлю. Хочу создать общественную организацию «Тюремные библиотеки России». Вот у меня некоторые книги представлены во множестве экземпляров (скажем, «Спартака» целых 12), я бы мог их переслать в другие колонии. Помощников, жалко, у меня нет. Присылайте сюда Гайзера и Маркелова.

«Как ни говорите, а свобода все-таки лучшее достояние человека», – Салтыков-Щедрин.

Пока экс-губернатор суетится с книгами, подбирая стопку для очередного читателя, я отвлекаю его философскими вопросами, цитируя периодически Салтыкова-Щедрина.

– Никита Юрьевич, согласны с писателем, который утверждал, что в России воровство не победить? «Если я усну и проснусь через сто лет, и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют».

– Вы про меня? – поднимает глаза от книг Белых. – У меня желания не было украсть не потому, что я хороший и правильно воспитанный мальчик. Я для себя рассматривал работу губернатором Кировской области как некий этап в карьере. Если бы мне было 60 или 70, у меня ничего за душой не было, и я понимал, что это последняя работа. Я бы хотел сказать, что даже и в этом случае, на самом деле – не знаю. Но мне было 33, и планы были грандиозные. Я точно не собирался мараться. Тут же история про то, что «визгу много, шерсти мало». И ставить все на карту, когда есть совсем другие перспективы.

– А все-таки можно ли в современной России занимать пост на госслужбе и не нарушать закону?

– Вообще невозможно не нарушать закон, занимая любой пост, не только государственный. Потому что есть разные трактовки этого закона. При желании можно найти основания для возбуждения уголовного дела на абсолютно любого человека – не важно, на государственной он должности или нет.

– Выходит, были случаи, когда вы сознательно преступали закон, понимая, что иначе нельзя?

– Я не считаю, что в том конкретном случае, за который меня посадили, я преступил. А вообще таких вещей, которые можно расценить как нарушение, – вагон и маленькая тележка. Приведу пример. В соответствии с правилами бюджетной системы, если ты деньги в течение года не использовал, ты должен отправить обратно. И не понятно, получишь ли ты их потом еще. И чиновник зачастую подписывает акт выполненных работ заранее, под честное слово. Столько можно уголовных дел завести на этой почве! Таких ситуаций было у всех полно. Губернатор сам в таких случаях подписи не ставит, но его замы – да. И губернатор точно знает, что такое происходит. И ему могут вменить, что, зная, он не предпринял никаких усилий остановить нарушение. При той вольной трактовке нашего законодательства все это тянет на ОПГ[20]20
   Организованная преступная группа. – Прим. ред.


[Закрыть].

– Вы имеете в виду новый закон, который ужесточил ответственность для оргпреступности?

– Новый закон про ОПГ – это дополнительная дубина для силовиков.

– Раз уж вы про «оружие». На вас тут в колонии никто не пытался напасть? Не устраивали «темную»? Тут ведь и психически нездоровые есть…

– Те, кто не дружит с головой, в библиотеку не ходят. Нет, никто не нападал. С местными АУЕ[21]21
   Решением Веховного Суда РФ от 17 августа 2020 года общественное движение «АУЕ» признано экстремистским и его деятельность на территории Российской Федерации запрещена.


[Закрыть] находил тоже общий язык. Осужденные уважают за конкретные вещи. К примеру, наладили контакт с посольствами разных стран, чьи граждане отбывают наказание.

Недопонимания были в начале. Были моменты, когда мои новации не нравились. Я вот по 5–7 минут по радио дайджест новостей читаю. Так сначала говорили: «На фиг это надо! И так стоим на построении долго, а тут еще лишние пять минут.» А сейчас подходят, просят сами, чтобы я чего-то рассказал.

– Была у вас в отряде, видела ваше «ложе», туалет. Вы, как бывший губернатор, к другому комфорту привыкли. И как сейчас все эти лишения?

– После двух лет «Лефортово» – нормально. Там тоже горячей воды не было, так что я отвык от нее. Это все-таки колония, не курорт.

– Но вот кровати в отрядах стоят близко, наверное, храп соседей мешает спать?

– Я сам храплю и ничего не слышу. А так встаю в 6 утра – и на работу. И там до отбоя. Так что в отряде я просто переспал, и все.

– Депрессия, тоска-печаль не накатывали?

– Ну, конечно, накатывали. Потому так важна работа, чтобы ты занят был постоянно. Если бы не библиотека, пошел бы на сельское хозяйство. Сейчас бы рассказывал вам, как у нас выросли надои, какое поголовье, урожайность. Я могу заниматься чем угодно. Но больше пользы я, наверное, могу принести именно в библиотеке. Надеюсь, уже принес.

– Кстати, вы потеснили кого-то, чтобы занять эту должность?

– Нет, тут формально числился человек библиотекарем. Но он не работал. Мне же за свою работу не стыдно. И получаю я тут больше всех, наверное, – 11 тысяч рублей.

– Много вам пишут?

– Количество корреспонденции, что получаю, равно тому, сколько вся зона вместе взятая получает.

– Ну и на здоровье, как я понимаю, не жалуетесь?

– Был гипертонический криз. Но в больнице почувствовал себя хуже. Там нельзя ходить, тупо лежишь на кровати. Месяц пролежал, и у меня еще больше давление стало скакать. Я человек действия. Сюда приехал с костылем, а через месяц бросил. В больнице снова взял костыль. Но вот там пришла новая мысль: хочу стать донором. Вообще хорошо бы, чтобы кровь для донорства сдавали заключенные. С одной стороны, больным помогут, с другой, донорство само по себе полезно, с третьей, администрация всегда будет знать, что арестант-донор точно не пьет алкоголь и не принимает наркотики.

– Мысли по поводу освобождения посещают? Чем займетесь?

– Я все воспринимаю философски. Сегодняшнюю свою жизнь за решеткой – как важный, пусть и неприятный опыт. Я четко знаю – в любом случае выстою. Стану мудрее, обрету понимание в каких-то вопросах. Значительная часть жизни впереди, и я войду в нее с новыми компетенциями и новым отношением. Я не знаю, чем буду заниматься – преподаванием, бизнесом, общественной деятельностью. Многие деятели проходили через тюрьму, и я пройду. Но если б вы знали, как хочется на свободу!

Алексеи Улюкаев, «единственным зэк, кто жил по закону»

Почти семь лет назад экс-министр экономики России Алексей Улюкаев, проведя свою первую ночь в СИЗО, сказал фразу: «Не нужно лить по мне слезы. Это просто такой эпизод моей жизни. Я его переживу».

И он пережил. Все годы, проведенные в колонии города Твери, он писал стихи. И вот не так давно вышел (на свободу) Улюкаев и вышел (из печати) сборник его стихов «Тетрадь в клетку».

Тюрьма его не сделала хуже, не исковеркала и не сломала. Но сейчас это не совсем тот Улюкаев, который был «до». Однако его деликатность, интеллигентность и воспитанность, равно как и умение иронизировать над собой, остались при нём.

«Я хороший поэт, который зачем-то влез в министры»

«Если слева закат Европы тебя слепит,

Если справа теснят раскосые богдыханы,

Если сверху течет арктических вод Аид,

Значит ты в России и будешь, давясь стихами,

Точно волчьей желчью, выкрикивать панегирик

Этой мерзлой почве, где панство не приживется,

Где всегда на ногах по четыре гири,

Где плюешь в колодец.

И всё-таки пьешь из колодца».

Мы встретились с Улюкаевым летом 2023 года за чашкой кофе в его кабинете в Фонде экономической политики (он там главный научный сотрудник). По суду, слава Богу, научных степеней пока не лишают, так что Алексей Валентинович – профессор, доктор экономических наук.

– Алексей Валентинович, выглядите вы очень хорошо, но кажется, что-то во внешности изменилось.

– Вот смотрите (Достает три своих книги стихов. – Прим, автора). На обложках мои фото в разные периоды. Заметно, как менялось лицо?

– Да. Оно становилось серьезнее. Морщины – глубже.

– Ну вот и ответ. На лице.

– Давно хотела спросить (ещё с тех пор, как узнала от вас в СИЗО, что вы написали к моменту ареста уже не одну книгу стихов): когда вы начали сочинять?

– Как положено, в возрасте молочно-восковой спелости – то есть лет в 16.

– И про любовь как положено?

– Про любовь, конечно, но не только про любовь. И про бессмысленность бытия уже там было. Писал с 16 до 26–27 лет. Потом стихи прекратились. Другие сферы интересов появились. Я тогда публицистикой начал заниматься (наступало преддверие «перестройки», много чего можно было говорить и писать). Первая публикация была в «Неделе». Потом много публиковался в «Московских новостях» (когда Егор Яковлев был главным редактором). Работал в журнале «Коммунист». Кстати, я член Союза журналистов СССР с 1988 года. Писал в основном об экономике, иногда с политическим уклоном. Не до стихов стало.

Ну а потом стал «большим начальником» и перестал писать вообще (только нормативные акты готовил). Читать тоже практически прекратил в это время. И лишь где-то в 2009-2010-м вдруг, неожиданно для себя начал опять писать.