Текст книги "Wampum"

Автор книги: Ева Ланска

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Двери лифта раскрылись, словно кулисы в театре перед новым представлением. На лестничной площадке сидел Андрей. В руках у него была дрель. Он был весь покрыт белым слоем асбестовой пыли. Его лицо выражало отчаяние. Соня с недоумением посмотрела на соседа, потом на закрытую дверь в свою квартиру. Дверь в квартиру Андрея была настежь открыта. Из нее валила белая пыль.

– Что случилось? – на всякий случай, Соня подергала за дверную ручку в свою квартиру, чтобы убедиться, что дверь заперта.

– Простите меня, пожалуйста, – Андрей имел жалкий вид. – Я устанавливал домашний кинотеатр, мне надо было просверлить пару дырочек, а стена не выдержала.

Соня смотрела на Андрея одновременно со строгостью и раздражением.

– Какие дырочки? О чем вы говорите? Вы можете мне сказать, что произошло?

– Отвалился кусок стены между нашими квартирами. По-моему, у вас разбилось зеркало.

Соня издала громкий стон и закатила глаза к потолку.

– Час от часу не легче! – она поторопилась открыть дверь в свою квартиру.

– Я возмещу вам убытки. Пожалуйста, не расстраивайтесь. Я куплю вам такое же зеркало или даже лучше.

Соня открыла дверь и увидела громадную дыру в стене между квартирами. Зеркало валялось на полу, расколотое на несколько частей. В воздухе висела белесая пыль.

– Говорят, что это плохая примета, – тихо произнесла девушка, глядя на то, что осталось от ее зеркала.

– Это если посмотреться в него, – Андрей вошел в квартиру Сони без приглашения, на правах виновника происшествия. – Пожалуйста, дайте мне возможность исправить случившееся.

Соня перевела уставшие глаза на запыленного Андрея.

– Как вы себе это представляете?

– Я все исправлю. Я уже позвонил рабочим. Они едут. Пока они будут восстанавливать стену, я съезжу в магазин и куплю вам зеркало. А потом все уберу здесь. – Андрей посмотрел на Соню и вдруг улыбнулся. На запыленном лице, его зубы казались невероятно белыми.

Соне вдруг стало весело. То ли оттого, что ее новый сосед, разгромив ее квартиру, еще имел наглость улыбаться. То ли оттого, что ни один из предполагаемых ею вариантов развития событий, не оправдался. То ли оттого, что последнее время каждый день ее жизни напоминал театр абсурда. То ли оттого, что расстраиваться у нее уже не было сил.

Соня улыбнулась Андрею в ответ.

Павлик снимал небольшую квартиру в доме напротив. С тех пор как Соня переехала в дом на набережной, Павлик искал квартиру по соседству. Это было удобно для обоих. При любой возможности они коротали вечера вместе. Павлик мог позвонить Соне среди ночи после неудачного рандеву и попроситься к ней в гости. Если Соня не могла продрать глаза, чтобы в очередной раз до утра утешать несчастного друга, то Павлик просто забирался к ней в постель и засыпал, уткнувшись носом в ее спину.

Часто Соня приносила DVD с новым фильмом, и они устраивали просмотр у Павлика, развалившись на пушистой шкуре шиншиллы у дивана. Иногда Паша зазывал подругу к себе на постшопинговый показ-дефиле и часами красовался в обновках, выслушивая одобрения и восхищения его безупречным вкусом.

В этот раз Соня пришла к Павлику. Она снимала кроссовки, ожидая пока ее друг закончит телефонный разговор. На нем был черный бархатный спортивный костюм от Dolce Gabana из последней коллекции. Соня достала из пакета бутылку красного вина, несколько упаковок дорогих французских сыров и выложила все на стол. Павлик, увидев это, удивленно поднял брови и поспешно простился с собеседником.

– Гарик, все! Все! Без истерики. Просто расслабься и ничего не делай по этому поводу… Нет! Звонить ему не надо! Соскучится, найдет способ встретиться с тобой. Все, я пошел. Бай-бай, лав! Все, все, не могу. Пока! – Паша отключил телефонную трубку и перевел взгляд на бутылку вина, стоящую на столе.

– Что отмечаем?

– Паш, прости, но это мне. Ты не будешь пить.

Павлик опешил.

– В смысле? А кто ж тогда будет?

– Я. Пить буду я. А ты будешь за мной наблюдать. И если увидишь в моем поведении что-то странное, забей тревогу.

– Какую, блин, тревогу? Что значит «забей»? Ты чего, подруга? – Павел и не думал слушаться Сони, поэтому достал из кухонного шкафчика два красивых бокала. – Такое шикарное вино пить одной жестоко!

– Это эксперимент. Я хочу проверить, нет ли у меня врожденной патологии.

– У кого-кого, так у тебя ее точно нет. Ты же вообще не бухаешь.

– Вот именно. А вдруг у меня патологическая интоксикация?

– Эй, проснись! О чем ты говоришь? Какая интоксикация? Откуда она у тебя, мать? Ты чего? Это у меня вот, что ни вечер, то интоксикация!

– Поэтому сегодня сделаешь перерыв. Открой, – Соня протянула бутылку другу, но он поднял руки и потряс ими, давая понять, что ничего делать не будет.

Павлик вышел из кухни, демонстративно размахивая телефонной трубкой.

– Хочешь напиться в одно рыло, делай это без меня! Очень светски с твоей стороны! – обиженный голос Павлика доносился из комнаты.

Соня взяла штопор и принялась откупоривать бутылку. Через две минуты стараний, она окончательно убедилась в том, что не умела этого делать.

– SOS!

Павлик вернулся на кухню с недовольным лицом. Он взял бутылку и ловко открыл ее.

– Не женское это дело!

– Ох! От кого я это слышу? От мачо в бархатных штанах с золотой вышивкой на попе?

Павлик ничуть не обиделся на замечание подруги, только манерно качнул бедрами и выставил ножку.

– Паш, сядь, а? Не мельтеши. Меня и так тошнит.

Павлик налил в бокал красного вина и поставил его перед Соней.

– Что-то рановато. Если уговоришь всю бутылку сама, тогда, конечно, тошнить тебя будет знатно. Это я тебе обещаю. Я лучше сразу тазик принесу. – Павел отправился в ванную.

– Паш, ну ладно тебе выпендриваться, – Соня остановила друга, взяв его за руку. – Тебе сложно, что ли, побыть со мной? Сколько раз я терпела тебя пьяного у себя в квартире! Теперь моя очередь.

– Ха! Вспомнила! – Павлик сел на стул. – Ты чего? До сих пор страдаешь по своему олигарху?

Соня сделала большой глоток вина и стала причмокивать, пытаясь оценить его достоинства.

– Это хорошее вино? – Соня принялась рассматривать этикетку на бутылке.

– Откуда я знаю, ты ж меня не угощаешь, – продолжал капризничать Павлик.

– Паш, я не шучу. Похоже, у меня проблемы с этим делом. Я должна знать, что от себя ожидать. Если ты увидишь, что я себя начинаю странно вести, пожалуйста, вызови «Скорую». Мне нужно, чтобы врачи зафиксировали возможную аномалию и сделали медицинское заключение. Это важно.

Павлик набрал воздуха в легкие и шумно выдохнул.

– О господи! Что ты меня пугаешь? Откуда я знаю, как ты себя ведешь напившись? Что у тебя «нормалия», а что аномалия. Ты хоть раз была пьяной?

Лицо Сони помрачнело.

– Не знаю.

– Прикол. – Павлик ушел в гостиную. Он не скрывал своего раздражения по поводу загадочного поведения подруги. Он еще не отдавал себе отчета в том, что на самом деле его раздражало то, что Соня так сильно переживала из-за этого придурка Брызоева.

– Ты скоро? – крикнула Соня из кухни.

– Сейчас. Музыку включу, – Павлик включил музыкальный центр, и квартира наполнилась тропическим голосом Цезарии Эворы.

Андрей стоял в наушниках у окна в своей спальне в полной темноте. Он держал в руке пистолет-радар, направленный в сторону окон квартиры Павлика. От радара-прослушки отходил провод к специальному записывающему устройству.

В квартире Сони орудовала бригада рабочих, вооруженных разнообразными инструментами. Это были переодетые работники ФСБ. Они быстро и ловко прорубили пространство между квартирами и теперь устанавливали в него окно, которое из Сониной квартиры ничем не отличалось от обычного зеркала.

Один из сотрудников технической службы крепил камеру видеонаблюдения, со стороны квартиры Андрея. В работе было задействовано девять человек, поэтому процесс шел быстро и слаженно.

Андрей был настроен на получение максимального объема информации, и не только в связи с полученным приказом. Ему самому было важно докопаться до истины, получить ответы на бесконечное количество вопросов, ежедневно возникавших у него в голове.

С тех пор как Андрей прочел упоминания о своем начальнике в личном деле объекта, он стал осторожничать и «фильтровать» свои доклады Максиму Александровичу. Он собирал информацию по крупице, не позволял ни одной детали уйти от своего внимания, но многое еще оставалось неизвестным. Когда Соболев накануне получал «разнос» от начальника, он не счел нужным оправдываться. Он не стал объяснять, что с момента своего назначения на дело он не потерял ни минуты, что успел узнать о ближайшем окружении объекта, что не только установил личность Павла Шарапова, но и узнал о его месте жительства, выследив его. Соболев знал адрес Петра Львовича, знал, что Соня регулярно ходит к нему на сеансы психоанализа. Соболев хотел во всем разобраться сам, и только потом все рассказать в рабочем отчете.

Теперь Андрей стоял у окна и слушал «кухонный» разговор друзей детства.

Соня пила уже второй бокал вина. Павлик смотрел на нее, подперев подбородок рукой.

– Может, все-таки закусишь? – Павлик кивнул головой в сторону тарелки с нарезанным сыром.

Вместо ответа Соня глупо улыбнулась.

– Знаешь, Сонь, вот у нас с тобой у обоих судьбы такие непростые. Что ты в детстве натерпелась, что я… Тебе даже, я думаю, побольше дерьма перепало. Но я все равно тебе завидовал. Мне всегда казалось, что ты справляешься с трудностями лучше меня. Ты как-то всегда держалась. Не раскисала, что ли? И удар ты держать умеешь. И ответить можешь. Сколько всего ты пережила, и ничего тебя не сломило. А теперь как будто что-то такое стряслось, что ты пережить не в силах…

Улыбка медленно сходила с Сониного лица, пока не превратилась в жутковатую гримасу. Она толкала пальцем тарелку с сыром, заставляя ее крутиться.

– А может, это предел? – наконец произнесла Соня пьяно-низким голосом. – Может, мои ресурсы иссякли? Имею я право устать? Имею я право разозлиться?

– Ты злой не выглядишь. Ты выглядишь грустной.

– А что такое грусть, как не форма сдержанной агрессии?

Возникла долгая пауза. Соня и Павлик погрузились каждый в свои мысли.

– Я скучаю по нашей молодости, – Павлик раскладывал кусочки сыра на тарелке, придавая им замысловатые геометрические формы. – По нашим вечерам у тебя на кухне. Помнишь?

Вместо ответа Соня ухмыльнулась.

– Нам было по пятнадцать лет, и вся жизнь была впереди. Казалось, что в запасе еще уйма времени. Казалось, можно вот так беззаботно прожить годок-другой. А потом годок-другой вылился в несколько лет. Мы разменяли четвертый десяток, а у нас нет ни семьи, ни квартиры в собственности, ни дома загородного, ни четкого бизнес-плана. Мы жили одним днем. И пятнадцать лет пролетело вмиг. – Павлик дергал ногой под столом. Это был явный признак того, что он нервничал. Он взял Сонин бокал и залпом допил. Соня потянулась за бутылкой и снова наполнила бокал до краев.

– Прости, дружище, но я не стану сокрушаться вместе с тобой. В пятнадцать лет я стала взрослой. В пятнадцать лет у меня был четкий план, и я уже начала претворять его в жизнь.

– Ну да. Если бы у меня были приемные родители, или какие-нибудь родители, или хоть кто-нибудь, кто снял бы мне отдельную квартирку в подростковом возрасте, это тоже помогло бы мне быстрее повзрослеть.

Соня опять ухмыльнулась:

– А ты думаешь, мне ключики от квартирки принесли на блюдечке с голубой каемочкой?

Павлик с недоумением смотрел на Соню, которая вдруг спрятала лицо в свои ладони и затряслась всем телом, издавая непонятные звуки. Павлик никогда не видел подругу плачущей и не на шутку испугался. Но когда Соня снова выпрямилась – стало понятно, что она смеялась. Этот смех вполне можно было принять за истерику, так как ничего смешного на кухне не происходило. Когда Соня немного успокоилась, она произнесла слегка искаженным от смеха голосом:

– Мне только-только исполнилось пятнадцать, когда он меня отымел.

Павлик напрягся, нахмурив светлые брови. Ему вдруг стало страшно. Так страшно, что он не мог пошевелиться. Он продолжал смотреть на Соню, надеясь, что она сейчас скажет, что все выдумала, что это всего-навсего пьяная фантазия. Но Соня молчала, уставившись невидящим взглядом в тарелку перед собой. Терпение Павлика иссякло.

– Кто? – не выдержал он.

Соня перевела тяжелый, опьяневший взгляд. И, вновь ухмыльнувшись, продолжила:

– Дед Пихто! – потом тихо добавила: – Максим Александрович.

Павлик нервно сглотнул.

– То есть как? В каком смысле «отымел»?

– В прямом смысле, мальчик мой. В прямом, – Соня сделала большой глоток вина. – Сколько я себя помню в той семье, столько он меня и доставал.

Эта новая, неожиданная информация выбила Павлика из колеи. Он смотрел на Соню широко раскрытыми глазами, не веря ни единому ее слову. Его мозг отказывался принимать эту информацию. Счастливое время наивного и романтического отрочества не могло быть таким кошмарным.

Он знал, что Соню удочерила приличная семья партийных работников. Зинаиде Васильевне, которая стала приемной матерью Сони, было почти сорок. Она и ее муж понимали, что шансы завести своих детей у них очень малы, и они приютили десятилетнюю Соню у себя в шикарной квартире в центре города.

Павлик часто приходил к ним в гости и радовался от всей души тому, что она теперь живет в заботе и достатке. Конечно, отчасти он радовался и за себя – он, росший в интернате сын сторожа и дворничихи, вхож в элитное столичное общество. Соня приглашала его к ним домой на празднование новых годов. Павлик помнил шикарные наряды Зинаиды Васильевны, которые та надевала к столу. Максим Александрович всегда говорил длинные тосты, торжественно при этом встав.

Речи его были пафосными и косноязычными одновременно. Все присутствующие слушали его, затаив дыхание, силясь понять смысл невероятных речевых оборотов. В кульминационный момент своего спича Максим Александрович достигал такой высокой ноты проникновенности, что каждый раз в углу его правого глаза появлялась скупая мужская слеза. Это всегда действовало на кого-нибудь из гостей – как правило, это были сотрудники по партийному аппарату Максима Александровича, дамы бальзаковского возраста, еще сохранившие в душе романтические грезы, которые они ловко «конвертировали» в надежды о светлом будущем страны, чувствуя свое призвание в том, чтобы быть преданными коммунистическими гражданами. Некоторые из них вынуждены были отворачиваться в сторонку, чтобы украдкой смахнуть слезу. Высоколобые представители сильного пола отводили взгляд, крепко задумавшись над очередным невероятным посылом коллеги, некоторые каламбуры Максима Александровича заставляли их крякнуть, но они тут же брали себя в руки и делали вид, что закашлялись. Максиму Александровичу никто не хотел попасть в немилость. Его знали на работе как жестокого и беспринципного работника, уверенно продвигающегося вверх по карьерной лестнице благодаря своей маниакальной преданности делу и способности вовремя донести на всех и вся.

К своей жене Максим Александрович относился всегда со вниманием, чем рождал некоторую зависть у женской части друзей семьи. Но никто, кроме этой пары, не знал драмы их отношений: с тех пор как некогда хрупкая и субтильная Зина, нажила полные бедра и несколько рыхлых складок на животе, Максим Александрович отказывался исполнять свой супружеский долг, несмотря на то что сам толстел с каждым годом. Отсутствие интимных отношений было главной причиной того, что в этой семье не было детей. Они не могли появиться – по определению.

Павлик был частым гостем в доме Краско. Он видел, что к своей падчерице Максим Александрович проявлял внимание и нежность, которых так не доставало детдомовцам. Несмотря на большую загрузку на работе, отчим старался выкроить хотя бы несколько минут в день для того, чтобы поинтересоваться ее школьными делами, помогал ей с домашними заданиями. Зинаида Васильевна прививала Соне хорошие манеры, учила ее, как надо держаться в обществе. От Сони не требовалось ничего, кроме того, чтобы поддерживать порядок в своей комнате и хорошо учиться.

Паша воспринимал новую семью своей подруги как «зацепку», посредством которой он и Соня могли выбиться в люди, перестать быть изгоями, стать как все, а может, даже влиться в высшее общество. Эта семья была мостом между их неудачным прошлым и столь желанным солнечным будущим.

Он вспоминал, как иногда, в редкие свободные дни, Максим Александрович вместе с ним и с Соней отправлялся в кино. И перед сеансом они пили лимонад в буфете. А потом гуляли неспешно по улицам, изображая сценки из только что увиденного фильма, и Максим Александрович покупал им с Соней у стоящих на углу лоточниц пирожки и мороженое – пломбир или «Лакомку».

Павлик передернул плечами, пытаясь отогнать от себя значение слов, несколько минут назад произнесенных подругой. Невозможно! Просто невозможно, чтобы Максим Александрович…

Соня знала о трогательном отношении своего друга к ее приемным родителям. Она знала, что не склонный никому доверять и открываться, Павлик проникся уважением к семье Краско. Поэтому она не рассказывала ему об ужасах своего отрочества. Она даже придумала легенду, которой придерживалась все эти годы, чтобы как-то объяснить отсутствие связи с ними – чета Краско переехала жить за границу. Соня берегла и так настрадавшуюся психику своего друга.

Постепенно Павлик пришел в себя.

– Он тебя изнасиловал? – произнес он еле слышно, и как будто сам испугался того, что сказал.

Грустная ухмылка опять исказила красивые губы Сони.

– Но почему ты не вернулась?

– Куда? В интернат? Чтобы со мной это сделали тамошние отморозки? – Соня приложилась к бокалу с вином. – Считай, что из двух зол я выбрала меньшее.

Соня смотрела на тарелку с сыром, которая продолжала крутиться под ее быстрыми пальцами. Создавалось впечатление, что Соня погружалась в гипнотический транс. Ее речь была медленной, тон – ровным.

– Сначала я делала вид, что не замечаю, как он подглядывал за мной, когда я переодевалась, когда я принимала ванну. Помню, я втихаря замазывала пластилином все замочные скважины в дверях между комнатами. Мне казалось, что его подглядывающий взгляд везде. Потом я делала вид, что не вижу и не слышу, как он приходил в мою комнату по ночам, садился рядом с моей кроватью и долго пристально смотрел на меня. Я считала, что это моя расплата – та цена, которую я должна заплатить за свою удачу, за то, что меня удочерили, что я не просыпаюсь и не засыпаю в этом ужасном детдоме, не ем ту гадкую еду, не ношу ту мерзкую, синтетическую одежду, не смахиваю с подушки тараканов, не доказываю каждый день, каждый час, что я – крутая, что со мной не надо связываться, что меня обижать опасно. Я поняла, что от Краско мне надо будет сваливать, но я ждала подходящего случая. Я слышала разговоры о том, что Зина и он собираются покупать дачу, и понимала, что мне осталось подождать совсем немного. Я ошибалась. С момента, когда я впервые услышала разговоры о покупке дачи, до момента, когда в их сейфе скопилось достаточное количество «деревянных», прошло два года. И цена моего пребывания в этой семье нешуточно возросла. К пятнадцати годам я отработала домашний уют и расположение Максима Александровича уже по-взрослому. Порой мне казалось, что еще чуть-чуть, и я убью его, прирежу эту жирную свинью и сброшу с девятого этажа. Или придушу его во сне одним из его мерзких лоховских галстуков. Но я терпела. Я слишком долго терпела, чтобы взять и вернуться в интернат или чтобы уйти вот так ни с чем и оказаться на улице.

Павлик ошарашенно смотрел на Соню.

– Я ушла с деньгами, оставив на кухне записку, в которой предупредила, что, если они начнут меня искать, я заявлю в милицию о домогательствах отчима. Они меня не искали. Ну a потом ты все знаешь… Я сняла квартиру в Кунцево, и мы зажили на славу!

Павлик сидел, ссутулившись, и смотрел невидящим взглядом перед собой. Соня вылила остатки вина в свой бокал. Ее движения были замедленны, руки слушались с трудом. Несколько бордовых капель упали на стол, образовав микро-лужицы на стеклянной поверхности. Соню это почему-то развеселило.

– Я ж сама ушла из школы. Получила аттестат после девятого класса и свалила. Потом устроилась на спецкурсы подготовки к универу.

– Сама?! Ты сама поступила в МГУ? Без Краско?! Не может быть! Ты врешь! Это нереально! – Павлик вскочил со стула. Все, что говорила Соня, было невероятно. Нет, нет, он не хотел этому верить.

Соня отвернулась. Ее начинало мутить.

– Открой, пожалуйста, окно. И сядь. Меня опять тошнит.

Павлик распахнул форточку.

– Сама, ни сама… Какая разница? Чего ты так заводишься? – Соня с ногами забралась на стул, обняв руками колени.

Павел заметил, что в хмелеющей Соне проскакивает не свойственные ей грубость и агрессия.

– Перед тем как свалить из школы, я встретила Петра Львовича. Он снимал кабинет в нашей школе для занятий со своими пациентами и был кем-то вроде школьного психолога. Как-то раз он зашел к нам в класс и раздал брошюрки с психологическими тестами, какие-то опросники, связанные с темой скрытой агрессии. Мы все их заполнили и вернули. А через неделю к нему в кабинет пригласили несколько человек, включая меня. Мы все говорили с ним по очереди. Тет-а-тет. Петр Львович предложил мне пройти еще несколько тестов. Я заходила к нему в кабинет все чаще и чаще. Я чувствовала, что рядом с этим человеком я впервые могу быть сама собой. Мне не нужно притворяться. Он меня понимал с полуслова. Когда я притворялась или хитрила, он это сразу же чувствовал. Все это теряло смысл рядом с ним. Он спрашивал, кем я хочу стать. Я говорила, что интересуюсь журналистикой. Он как раз преподавал психологию на журфаке в МГУ. Он и помог мне туда устроиться сначала на подготовительные спецкурсы, а потом в универ. И ты тоже там благодаря ему, собственно, и оказался.

Павел стоял у окна, скрестив на груди руки, спиной к Соне. Он молчал. На кухне повисла долгая и тяжелая пауза. Вечер плавно переходил в ночь, а ночь в раннее утро, а они все говорили и говорили.

– Зачем ты мне врала? Зачем ты создавала эту сказку вокруг своих приемных родителей? Почему не сказала правду? Зачем мне было знать, что твоя великая и могучая приемная семья сняла тебе прекрасную квартиру, предоставляла тебе полную свободу, поддерживала материально и даже мне помогла поступить в институт? Зачем меня-то было сказками кормить?

Соня вместо ответа медленно кивала головой. Ей было грустно и совсем ничего не хотелось объяснять.

– Я не знаю. Не хотела тебя расстраивать… А может, мне самой хотелось так думать. Хотелось верить в то, что я не одна, что рядом со мной есть люди, на которых я могу положиться, которые поддерживают меня, которым я могу доверять.

– У тебя всегда был я.

– Да. Но ты мне как младший брат. Я всегда чувствовала за тебя какую-то ответственность, понимаешь? А мне самой иногда так хочется быть слабой. – Соня опустила голову на руки. Она говорила все медленней и медленней, ее язык заплетался.

– Знаешь, Павличек. Я тебе такую вещь скажу, только ты не падай.

Павлик напрягся. Он не был уверен, что готов выслушать что-то еще подобное. В тайне души он надеялся, что Соня настолько пьяна, что те вещи, о которых она теперь говорит, являются не чем иным, как плодами ее бурной фантазии или последствиями травмированной в детстве психики. Он раньше сталкивался с тем, что алкоголь рождает разные параноидальные галлюцинации. Этот синдром встречался среди успешных бизнесменов с бандитским прошлым. Заработав кучи денег на обмане, они сами панически боялись быть обманутыми, подозревая в предательстве всех и вся. Один его знакомый в сильном подпитии любил рассказывать ужасающие небылицы о том, что его хотят похитить, ограбить или убить, рассказывал, что был в плену у инопланетян и они обещали охранять его бизнес. Бред нес полный, но был настолько в своем рассказе убедителен, что невольно ему начинали верить. С этим горе-бизнесменом все было ясно. Но почему у Сони вдруг открылся дар сказочника, Павел не понимал.

Он силился запомнить все, что видел и слышал в этот вечер. Ведь Соня просила его рассказать, если что-то в ее поведении будет аномально. Не мешало бы все это записать, а то к утру он все забудет, но вставать и идти за ручкой и блокнотом не хотелось, поэтому Павлик оставался на месте.

Соня пьяно улыбалась и смотрела полуприкрытыми глазами другу в лицо.

– Я ни разу не кончала.

Павлик икнул от неожиданности.

– Я даже не знаю, что это такое! – выпалила она и уронила лицо в ладони.

– Так, может, ты просто не догадываешься, а на самом деле у тебя все получается? – робко предположил Павлик.

– Ты меня за дуру держишь или за идиотку? – вспылила Соня, зло глядя на друга.

– Я тебя за алкоголичку-неудачницу держу, – в тон ей ответил Павлик. – Напилась и несет всякую чушь. То ее отчим отымел, то, что такое оргазм не знает. У тебя же столько мужиков было. Они что, все с придурью оказались? Не знают, что такое удовольствие?

– Что ты на меня кричишь! – Соня попыталась встать, но ее зашатало, и она схватилась за стол. – Оглянись, где ты видел мужиков? Все они…

– Ну все, все, – подхватил подругу Павлик, вовремя прерывая поток ее ругательств.

– Спасибо за понимание… – Соня сделала глубокий и шумный вдох. – Паш, налей воды. Что-то мне совсем плохо.

Павлик посадил пьяную Соню на стул и побежал к чайнику.

– Эй, ты держись, – засуетился он. – Подыши, подыши, это пройдет. – Чашка кувыркнулась у него в руках и звонко цокнула о край раковины. – Это пройдет, – пробормотал он, устало опускаясь на пол.

Павлик с ужасом глядел на сидящую перед ним Соню. Она улыбалась и чуть раскачивалась на стуле взад-вперед, взад-вперед.

Как маятник.

Как сумасшедший маятник.

Это не могло быть правдой, нет, не могло. Просто Соня напилась… Она же никогда не пила, и тут вдруг… Это у нее реакция такая, нестандартная. Как там она говорила? Интоксикация. Вот, самое время вызывать «Скорую».

Паша приложил руку ко лбу.

Неужели все это правда? А вдруг его сильная всегда скрытная подруга, неожиданно «расклеившись», впервые пустила его в самые тайные уголки своей души, а он малодушно держится за прежнюю, более удобную и привычную для него версию ее жизни?

У Павла сжалось сердце. Ему стало до боли жаль Соню. Она выглядела такой беспомощной и подавленной, как будто страшная реальность, которая только что случайно сорвалась с ее губ, тяжелым грузом легла на ее плечи.

Он на четвереньках подполз к Соне и взял ее руку в свою.

– Сонь? А, Сонь? Как же ты могла себя дать в обиду?

– Не знаю. Мне как-то за других легче заступиться, чем за себя. Поэтому, наверное, и хожу до сих пор к Петру Львовичу, чтоб с ума не сойти. Хотя это уже не очень-то помогает. Все равно крыша едет. Как у бабки. Как у мамы.

– Постой. Так это тот самый Петр Львович? Твой психоаналитик? – опять удивился Павел.

– Ты что-то, Паша, туповат стал.

– Ты с ним так давно знакома?

– Ну, да. А что, я тебе не говорила?

Павел резко встал, открыл дверцы кухонного шкафа, подвинул большую банку с кофе и достал полупустую пачку сигарет. Нервно закурил.

– Знаешь, Сонь. Я почему-то думал, что ты мне больше доверяешь.

Мысли Сони скакали в голове, не давая сосредоточиться. Несмотря на сильное опьянение, ее мозг работал почти так же четко, как и всегда. Только теперь ей было себя очень жаль. Выпитое вино развязало ей язык и заставило о многом рассказать. Беседа всколыхнула неприятные воспоминания, которые поднялись мутью из глубин ее сознания, как потревоженный слой ила поднимается со дна реки, замутняя прозрачные воды.

– Я тебя очень люблю, Паш. И ты – единственный мой друг. Но я не доверяю ни одному мужику. Прости. Меня они все предавали. Начиная с моего отца.

Павел смотрел в окно, пуская струйки дыма в форточку. Его взгляд упирался в двадцатиэтажный дом напротив.

Андрей сидел на подоконнике за темной тяжелой шторой, не обращая внимания на «монтажников-строителей», которые спешно заканчивали работу. Он видел силуэт Павла, курящего у окна. В комнате Соболева предусмотрительно был выключен свет, и он был уверен, что Павел его не видит. На голове Андрея по-прежнему были наушники, в руке он все так же держал радар. Благодаря лучшей в мире шпионской технике он слышал каждое слово, произносимое быстро хмелеющей Соней, каждый ее шепот и всхлип. И всхлипы эти и ее шепот резали ему уши сильнее, чем самый громкий вой пожарной сирены.

Теперь на кухне было тихо. Разговор двух закадычных друзей прервался. Очевидно, что каждый из них погрузился в свои мысли. Эта пауза дала возможность Андрею немного передохнуть.

Он перевел взгляд на записывающее устройство, маленькая кассета в рекордере теперь хранила все откровения дочери «предателя родины».

Андрей понимал, что не должен был этого знать. И теперь он не представлял, что с этой информацией делать. Такой длительный и подробный экскурс в детство объекта вряд ли был полезен для дела. Андрей пока не видел, как эти сведения помогли бы в поиске сбежавшего ученого. Но в том, что Краско был бы в бешенстве, узнав, что Соболев стал свидетелем интимных откровений Сони, он был уверен.

Андрей быстро достал кассету из рекордера, спрятал ее в карман и зарядил новую. Закрепив радар на подоконнике в рабочем положении, он снял наушники и пошел за сигаретой.

За новой установленной перегородкой в стене было видно, как сотрудники спецслужбы, переодетые в строителей, заканчивали свою работу. Маленький щуплый паренек принес из прихожей небольшой чемодан, аккуратно достал из него шесть хрустальных бокалов – точь-в-точь таких же, какие стояли в серванте. Потом он надел резиновые перчатки, открутил крышку на серой банке с ярко-желтым восклицательным знаком и осторожно, не торопясь, стал обмакивать в содержимое банки заранее прихваченную кисточку и обмазывать краешки принесенных бокалов. Потом он, все так же осторожно и не торопясь, поставил принесенные бокалы в сервант, а Сонины положил в пакет и убрал в чемодан.

В квартиру Андрея зашел полный лысоватый мужчина и начал устанавливать камеру слежения, прикрепив ее к стене, направив объектив с мощной широкоугольной линзой в комнату Сони. Потом он подсоединил провода, идущие из камеры, к DVD-рекордеру и оставил высокую стопку нераспечатанных дисков.

Андрей стоял в дверном проеме своей кухни, курил и наблюдал за действиями коллег в его комнате и в квартире Сони. Он знал наверняка, что, беспрекословно выполняя приказ начальства, эти сотрудники не были посвящены в смысл того, что они делали. Такие правила. Андрей также не имел права ответить на какое-нибудь поручение вопросом «зачем?» Приказ есть приказ. Он не обсуждается. Опытные и профессиональные оперативные работники никогда не позволяли себе задуматься над смыслом тех или иных заданий. Их личное мнение и инициатива приветствовались лишь в тех случаях, когда они помогали успешно и быстро справиться с делом. Излишнее любопытство было наказуемым.