Текст книги "Красный"

Автор книги: Эва Хансен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Да ради бога!

Ларс поднимает мою голову за подбородок, с изумлением вглядывается в лицо:

– Ишь как заговорила. Пора принимать меры.

Боковым зрением я замечаю, что Свен выскальзывает из комнаты и плотно прикрывает дверь. Вовремя, потому что мерой, конечно, оказывается поцелуй. Ларс знает, чем меня взять, знает, в чем я не смогу сопротивляться. Одна рука охватывает спину, вторая затылок, чтобы не убрала голову. Но я и не собираюсь этого делать. Губы ласковые и настойчивые одновременно. А в голове мелодия, но вовсе не «Шторма», а «Таинственного сада» Ловланда.

– Чем ты сегодня занималась?

И я вдруг действительно бросаю вызов:

– Пыталась разузнать все, что можно, о хозяине этого дома Ларсе Юханссоне.

– Зачем?!

– Интересно же.

Несколько мгновений он снова внимательно изучает мое лицо. У меня достает сил не покраснеть и даже не спрятать глаза. Что страшного в том, что я интересуюсь? Не будет оставлять одну почти на полдня.

Не знаю, что уж там углядел Ларс, но он недоверчиво хмыкает:

– Ну и что же тебе рассказали?

– Да много всякого…

– Судя по тому, что ты еще здесь, не слишком страшное?

– Я не из пугливых.

– Да-а?.. Проверим. Ты сегодня берсерками-то занималась?

– Да.

– Проверю.

– Да, господин учитель.

Что происходит с Ларсом, не понимаю, но при слове «господин» он почти взрывается:

– Не смей произносить этого при мне!

– Хорошо, не буду.

– Через полчаса жду тебя в библиотеке.

У себя в комнате я снова стою, прижавшись спиной к стене (это становится привычной позой для раздумий). Что за непостижимый человек? То ласковый и даже нежный, то бешеный, то насмешливый, то грубый. Он может играть на скрипке для себя арию Каварадосси или подхватить «Шторм» Вивальди, а может быть нетерпимым, почти злым. Прекрасно знает культуру викингов, психологию берсерков, но в его гардеробной женские тряпки сумасшедших расцветок с кружевами, накладные груди и косметика.

Он не убийца, потому что действительно был весь тот день на острове, но на вопрос, мог ли убить, я не решусь дать однозначный ответ. Вот только что, когда он взбесился из-за единственного слова, я вполне могла поверить в это. Занимается ли Ларс БДСМ до сих пор? Наверняка, хотя на общие встречи не ходит и Свену не рассказывает. Связывает? Тоже наверное.

Я могу со спокойной совестью доложить Анне и Оле, что, хотя Ларс и знаком с погибшей Кайсой Стринберг, даже когда-то занимался с ней вместе этой самой Темой, к ее гибели не причастен. Но к разгадке тайны под именем Ларс Юханссон я не приблизилась и на миллиметр, даже на микрон. Скорее, напротив – стала еще дальше. Не убил, но мог убить? Благороден, но безжалостен? Ласков, но жесток? Любитель оружия викингов и скрипки, обладатель стальных мускулов и корсетов в кружевах.

У него, как сказал Свен, немало грехов на душе. Что это за грехи? Этот человек прячет свои мысли, эмоции, свою жизнь от всех, даже если она на виду. Сумею ли я разгадать тебя, непостижимый Ларс Юханссон? Пустишь ли ты меня в свою душу, приоткроешь ли туда дверь хоть чуть?

Я вспоминаю слова Свена о «том случае» и понимаю, что у Ларса Юханссона еще немало секретов. Жаль, не спросила Свена о Жаклин. Она явно полоумная. Ларс утверждал, что обвиняла не его. А кого? Хотя какое мне дело? Может, «тот случай» к ней и имеет отношение? Но расспрашивать опасно. Свен сказал, что все, что захочет, Ларс расскажет сам.

Я вспоминаю, что Оскар тоже знаком с погибшей Кайсой. И от этого легче и спокойней не становится. Анна сказала, что если не сам Ларс, то кто-то из его окружения мог убить девушку. Черт возьми, ну почему нельзя просто жить, любить, ссориться, в конце концов, просто разругаться вдрызг, почему убийство, и убийство ли это все же? Что, если умениями Ларса воспользовался Оскар? Считать ли самого Ларса в таком случае виноватым? Нет, нельзя, разве можно винить мастера, сделавшего клинок, в том, что этим клинком убиты люди?

Так ничего и не решив, я отправляюсь в библиотеку к загадочному Ларсу Юханссону, который изводит себя по ночам в малой гостиной, играя на рояле и скрипке.

Ларс с удобством расположился у единственного кресла, стоящего перед камином. При моем появлении он разводит руками:

– Tarse venientibus ossa.

О, эту фразу на латыни я знаю, это любимая поговорка дедушки! «Кто поздно приходит – тому кости», говоришь?

Я с сокрушенным вздохом киваю:

– Dura lex, sed lex (Суров закон, но это закон).

Брови Ларса ползут вверх, он протягивает ко мне руку:

– Такая покорность и такое знание латыни не могут не тронуть. Иди сюда, я подвинусь. И объясни, откуда ты знаешь латынь.

Вот так, и у меня есть чем удивить! Я сама скромность, а потому остаюсь на краешке своего кресла. Не объяснять же ему, что этими двумя фразами мои познания латыни и ограничиваются.

Рука Ларса хватает за лодыжку:

– Стащить тебя за ногу? Иди сюда.

Подчиняюсь приказу не без удовольствия.

– Ты всегда такая строптивая?

Я только хмыкаю.

– А как покорности добиться?

– Только лаской.

Сказала и покраснела. Опасные игры, опасные разговоры, но нам обоим нравится. Вопрос только в том, чем все закончится и как скоро.

– А разве я не ласков? Уж так стараюсь, но ты сама ко мне в спальню не приходишь, меня не приглашаешь…

С этими словами он сажает меня к себе на колени, правой рукой обхватив меня за спину, а левой, не теряя времени, ныряет под рубашку.

– Ларс!

– Да, дорогая?

Обезоруживающее «дорогая»… Он словно чуть удивлен и озабочен моей реакцией одновременно.

– Почему ты меня так боишься? Если бы я не мог держать себя в руках, давно бы изнасиловал, но я же держу. Нет, чтобы оценить усилия…

Его рука по-хозяйски играет с моей грудью.

– Ларс, перестань, пожалуйста.

Я умоляю не потому, что боюсь его, я боюсь себя.

– Неприятно? – мурлычет он мне на ухо.

Я задыхаюсь и от движения пальцев, и от шепота.

– Приятно.

– Тогда терпи. Я сейчас еще целовать буду. – Пальцы уже расстегивают рубашку. – А будешь сопротивляться, совсем раздену.

Теперь над моей грудью колдуют его губы. Не знаю, как долго длится сладкая мука, противиться которой у меня нет никаких сил. Невольно я выгибаюсь дугой от избытка ощущений. Его пальцы берутся за пояс джинсов…

Вдруг он резко пересаживает меня на пол и почти бросается к камину – подкладывать полено.

– Вот как опасно заниматься латынью с сексуальным маньяком…

Опомнившись, я торопливо застегиваю рубашку. Не оглядываясь, понимаю, что он излишне долго возится с камином, вороша и вороша поленья.

Когда Ларс возвращается к креслу, он уже взял себя в руки. Как жаль…

– Ты любишь Хуго Альвена?

– Шведскую рапсодию?

– Не только. – Ларс вдруг хитро прищуривается: – Сходи, оденься-ка потеплей, это надо слушать на берегу. Встретимся внизу, только надень свитер и носки. Ты сегодня уже обедала, тащить на руках будет тяжело. Иди, иди.

Что за непостижимый человек! Серьезность вперемежку с насмешкой и лукавством. И это после страстных поцелуев моей обнаженной груди!

В своей комнате я тихонько трогаю грудь, которая продолжает гореть. Конечно, мне до смерти хочется, чтобы он перестал сдерживаться, но не скажешь же ему это прямо в лицо? К тому же цель моего визита… несколько иная… Черт бы побрал эту Анну и Оле! С другой стороны, если бы не они, я никогда не встретила бы Ларса Юханссона.

Я вздыхаю: неизвестно еще, к чему эта встреча приведет. Поиграет со мной, как с котенком, и выбросит за дверь. Как он сказал, восемь дней и ни днем меньше? А через восемь будет другая? Я с тоской вспоминаю, что этот срок заканчивается совсем скоро. Но что я могу поделать, не вешаться же ему на шею? Если повешусь, спокойно снимет, развернет в сторону причала и поддаст рукой, чтобы быстрей бежала к яхте.

Я ничего не могу поделать ни чтобы подтолкнуть Ларса, ни чтобы остаться рядом с ним надолго.

Одеваюсь и спускаюсь вниз. Ларс ждет меня с наушниками в руках.

– Перчатки взяла? И шапку надень.

Строго проследив, чтобы я была укутана от ветра, он ведет меня на улицу. Ветер без снега, но весьма ощутимый. Ларс машет рукой обеспокоенному Жану:

– Мы на часок, постоим на мысу.

Рядом с Ларсом я готова час мерзнуть на ледяном ветру даже полуголой. Он крепко берет меня за руку и действительно приводит на самый мыс.

Порывы ветра вздымают волны. Сегодня погода явно не для плавания. И не для стояния на мысу. Пока не холодно, но я понимаю, что за час просто околею, несмотря на свитер и капюшон.

– Вот здесь. Наушники…

Одни мне на голову, вторые ему, я поняла, что слушать мы будем одно и то же. Ларс расстегивает свою куртку и прижимает меня к себе спиной, укутывая. Я зачем-то храбрюсь:

– Мне не холодно.

Его рука приподнимает мой наушник.

– Тебе неприятно, когда я обнимаю?

– Приятно. Я думала, ты решил меня согреть.

– И это тоже.

В наушниках начинает звучать музыка.

– Это четвертая симфония Альвена, «На краю архипелага». Слышала?

Я слышала, но никогда вот в таких условиях, когда свищет ветер, в лицо летят мелкие брызги от разбивающихся о камни волн. Руки Ларса запахнули на мне его куртку и крепко обнимают, его подбородок касается виска, я чувствую это сквозь ткань капюшона.

В наушниках словно из небытия возникает женский голос. Далеко-далеко… такое ощущение, что он слышится из-за того острова, что виден на горизонте… Ларс прав, то, что написано в море, надо слушать там же. Конечно, Альвен писал не прямо в море, но его душа в это время точно парила над волнами. Никакие лучшие залы с самой замечательной акустикой не способны передать ощущение, которое рождается при согласовании звука и волн. Мало того, природа словно подчиняется аккордам из наушников – когда нужно, ветер вдруг затихает и море у ног лишь слегка перекатывается, играет водой, а потом, согласно звукам, взрывается и швыряет на камни очередную волну, которая разбивается тысячами отдельных капель. При каждом таком приступе неистовства в лицо летят ледяные брызги, вода под ногами пенится от ярости… Я жадно вдыхаю эту ледяную морось всей грудью, ноздри раздуваются, тело напрягается, словно отвечая на вызов ветра и моря.

А потом музыка снова успокаивается, переливается, и послушный ей ветер улетает неистовствовать на другие острова. Я тихонько смеюсь…

– Что?

– Там, – я киваю в ту сторону, куда умчался ветер, – включили позднее? Ему нужно успеть побушевать и там?

Каким-то чудом Ларс понимает, о чем я, видно, думали об одном, усмехается:

– Сейчас вернется…

И правда, за мгновениями затишья следует новый штурм, потом снова все стихает… Так раз за разом. Я действительно не понимаю эту фантастику: ветер и море послушны музыке, или Хуго Альвен писал ее, наблюдая то же, что видим и мы, слыша это же неистовство?

А когда в конце и музыка, и волны доходят до высшей точки кипения, я выпрямляюсь, не просто противясь, а бросая вызов стихии, и… и то, и другое стихает, «склоняясь» передо мной. Затихают и вода, и аккорды…

Потрясенная до глубины души, невольно замираю. Все подчинилось моей воле, или Альвен волшебник, способный предугадать, что понадобится девушке, стоящей на ледяном ветру на мысу во втором десятилетии двадцать первого века?

Некоторое время мы стоим молча, даже шевелиться не хочется. Потом Ларс вздыхает:

– Пойдем в дом.

И тут выясняется, что я легко запрыгнула следом за ним на большой камень, а как слезть обратно, не представляю. Ларс протягивает снизу руки:

– Иди ко мне.

Храбро сваливаясь ему в объятия, слышу похвалу:

– Молодец. Учись доверять мне во всем. Замерзла?

– Нет.

– Тогда быстрей в дом, чтобы этого не случилось. Если есть вопросы, задашь их перед камином.

Место перед камином в библиотеке стало нашим любимым. Ларс подает бокал красного вина и присаживается рядом. Как обычно, мы на полу, это ближе к огню и почему-то удобней больших мягких кресел. Я тешу себя мыслью, что в больших креслах мы сидели бы удобно, но далеко друг от дружки, а так рядом, и что Ларсу это приятно. Обо мне и говорить нечего.

– Ну, что чувствовала?

– Ларс, это колдовство какое-то. Ветер и море подчинялись музыке?

– Молодец, заметила главное. Знаешь, об этой симфонии твердят, что она эротическая, и еще много всяких глупостей. А я знаю другое: сколько бы ни слушал ее на берегу, всегда одно и то же – музыка и море сливаются. Как это происходит, не понимаю, но происходит.

– Фантастика. В конце словно прикрикнула на море и… все успокоилось.

Он смеется:

– Не успокоилось, смотри, что творится.

За окном действительно началась снежная круговерть.

– Но оно же притихло!

Глаза смеются:

– Ну, выйди, прикажи еще раз.

Выходить совсем не хочется. Огонь камина приятно согревает, в руках бокал с превосходным вином, рядом Ларс…

– То-то же.

– Только не говори, что это ты организовал временное затишье!

В ответ хохот:

– Думаешь, не могу? О, ты даже не подозреваешь, как много я могу, особенно когда мне нужно совратить одну строптивую девчонку…

Конечно, я покраснела от слова «совратить».

– Господи, с кем связался… – И мотает головой: – Все равно! Давай заниматься викингами. Завтра заявится Мартин, вообще не до чего будет.

При этих словах его рука беззастенчиво ныряет под мою рубашку и гладит спину. Если честно, мои мысли несколько далеки от викингов… и даже Хуго Альвена с его морской симфонией… А тут еще какой-то Мартин…

– Кто такой Мартик?

Ларс откровенно морщится в ответ, я понимаю, что этот Мартин для него не самый приятный гость.

– Ты не слишком его жалуешь?

В глазах Ларса мелькает что-то не очень хорошее:

– Это такая сволочь, которую даже на тот свет не берут из брезгливости, чтобы ад не загадил.

– Зачем же приглашаешь в дом?

– Кто приглашает? Его не выгонишь. Разве денег дать, чтобы поскорей убрался. Придется…

Мы намерены говорить об оружии викингов.

Ларс снова раскрывает фолианты…

Я вдруг решаюсь задать вопрос:

– Как ты думаешь, мастер, создавая клинок, должен нести хоть какую-то ответственность за его использование? Я понимаю, что он не виноват, что оружие использовали, например, для убийства, но он же не мог не понимать, что оно будет именно так использовано?

– Ты прекрасно знаешь, что на этот вопрос ответа нет. Человечество никогда не сможет однозначно ответить, виноват ли создатель оружия в гибели людей от этого оружия.

– Человечество не может, а ты для себя можешь? – В его глазах что-то такое, чего я почти пугаюсь, и быстро добавляю: – Если не хочешь, можешь не отвечать.

– Нет, почему же? – Ларс ворошит поленья, подкладывает еще одно и садится, прислонившись к креслу, задумчиво глядя на огонь. – Человек обязан отвечать за все свои поступки, даже совершенные по глупости.

Я не знаю, что говорить. Ларс сидит, глядя на огонь, молчит, и я понимаю, что он там, в своем мире, бесконечно далеком от меня. Мне до дрожи хочется провести рукой по его волосам, но я знаю, что, если только прикоснусь, он отбросит мою руку. Нет, он не пустил меня в свою жизнь, даже не позволил к ней приблизиться… Все, что было за эти дни, всего лишь видимость, мираж.

И вдруг…

– Знаешь, сегодня меня вызывали в полицию. Уже второй раз.

– Почему? – осторожно, боясь что трепетный огонек доверия погаснет от любого неосторожного слова.

– Расспрашивали о шибару…

Внутри у меня все замирает, готовясь рассыпаться огнями фейерверка, потому что он счел возможным говорить о себе. Но фейерверк не зажигается, напротив, в следующее мгновение я падаю в преисподнюю.

– Я убил человека.

Мир рухнул, просто перестал существовать. Может, кто-то и оставался жить на этом свете, и даже был счастлив, но мой мир погиб.

Значит, все-таки Анна и Оле правы в своих подозрениях, красавец и умница Ларс убийца. Хочется закричать: «Нет! Не может быть!», но он же сам только что признался. Мрак, охвативший меня, густой и непроницаемый, он почти осязаем. Внутри растет паника, нет, я не боюсь, что последую за Кайсой, но боюсь утонуть в этом мраке. И как тонущая отчаянно пытаюсь барахтаться.

Мысли расталкивают пелену, пробираясь к свету. Вопреки всем подозрениям, вопреки его собственному заявлению я НЕ ВЕРЮ, что Ларс убийца. Конечно, сейчас он скажет, что пошутил, это такая дурацкая шутка, чтобы меня испугать, вроде той, что была в первый день с книгами. Это проверка, как я сразу не поняла? Ларс проверяет мою способность не впадать в панику…

Сейчас он скажет, что пошутил… скажет…

Но Ларс молчит, ничего не опровергая и не объясняя.

Не знаю, сколько времени мы так сидим, я потеряла счет минутам. Полено почти прогорело.

Ларс вдруг поднимает голову и тихо просит:

– Линн, иди к себе…

– Извини, я не хотела…

Он не дает договорить.

– Иди к себе, Линн.

– Я возьму скрипку?

– Что?

– Я возьму ту скрипку, на которой играла?

– Да, бери.

В его голосе легкое изумление, но я уже не обращаю внимания, мне тошно. Тошно от понимания, что, если и была тоненькая ниточка, связывающая нас с Ларсом, она только что оборвалась. Оборвала ее я сама своим ненужным любопытством.

Не глядя на него, выхожу из библиотеки, плотно прикрываю за собой дверь. Почти на цыпочках спускаюсь в малую гостиную, но вместо того, чтобы взять скрипку и отправиться к себе, как сказала, сажусь за рояль и начинаю тихонько играть «Таинственный сад» Рольфа Ловланда. Сначала совсем тихо, чтобы не разбудить… А, собственно, кого? Ларс в библиотеке, там тяжелая дверь, ничего не слышно, а Свен ушел к себе… О том, что может появиться Жаклин и снова начнет угрожать, почему-то не думается. К тому же еще не поздно, часов девять вечера, спать рано.

Если явится Ларс или услышит Свен, извинюсь и уйду, а завтра обязательно уеду, не нужно мне никаких восьми дней.

Но дверь в гостиную плотно прикрыта, ни Ларс, ни Свен не появляются, я играю, уже не боясь, так, как это требует душа. Пальцы, конечно, подзабыли, играла вообще с месяц назад, а эту сказочную мелодию и вовсе давно, но папа прав, когда поет или плачет душа, струны тоже поют или плачут…

Рояль не скрипка, я владею им только как сопутствующим инструментом, то есть, как школьница, но это же не концерт…

Происходящее в моей собственной душе и моем сознании недоступно моему же пониманию. Ларс признался, что он убил человека. У меня нет никаких оснований этому не верить, тем более, я знаю кого и даже как, видела фотографию трупа. Чтобы убедиться в его виновности или невиновности я приехала сюда, да и вообще с ним познакомилась. Теперь знаю, что виноват, и… не верю в это! Почему? Потому что он умопомрачительно красив, что я тону в его стальных глазах, что ему нравится мое тело?..

Я понимаю, что в подобных вещах просто так не признаются, если это не была дурацкая шутка, то возводить столь страшную напраслину на себя Ларс просто не мог. И чем же занимается мой изощренный ум? Потрясающе, но он ищет… оправдания! Я цепляюсь за мелькнувшую мысль, что Ларс сказал «человека». Да, он же не сказал «девушку», «Кайсу» или что-то подобное? А может, этот человек был преступником! Люди разные…

Здравый смысл напоминает, что Ларса вызывали в полицию.

Даже собственному здравому смыслу можно возражать. Ну и что, что вызывали и даже дважды, отпустили же! Правильно, убийц не отпускают, а если и отпускают, то только когда обвинения не доказаны. Сознание хватается за эту соломинку, за эту травинку между голых отвесных скал в надежде удержаться. В конце туннеля появляется крохотная световая точка, в глубине души я понимаю, что это самообман, светлячок, а не выход, но отказаться даже от светлячка просто не могу. Иначе незачем жить.

Я не пианистка и репертуара, подобного скрипичному, у меня нет, чаще играю по памяти несколько любимых произведений и кое-что с листа. Уходить не хочется, и я заглядываю в лежащие на рояле ноты. Это произведения из репертуара Ричарда Клайдермана. Обожаю этого голубоглазого красавца! Он так легко играет, кажется, сейчас взлетишь вместе со звуками. У Клайдермана обычно грустные произведения, особенно если это Поль де Сенневиль. Безумно красивые и грустные. Самое подходящее для моего настроения.

Сборник легко открывается на странице с «Браком по любви», который часто называют «Весенним» или «Осенним» вальсом Шопена. Видно, хозяин частенько грустит под эту музыку. Интересно, а мне можно? Я тихонько…

Я отвожу душу, тихонько изливая ее слезы в чудесной мелодии. Потом следует «A Comme Amore», тоже грустная музыка.

Когда затихают последние звуки, решаю, что пора уносить ноги, потому что, если кто-то придет, все настроение будет испорчено. Беру скрипку, открываю дверь в холл и замираю на пороге, потому что рядом с дверью прямо на полу, прислонившись к ее второй половике спиной, сидит Ларс.

Я просто не знаю, что делать или говорить. Ларс поднимает голову, в глазах что-то такое, чего я понять просто не в состоянии.

– Ты хорошо играешь…

– Спасибо.

Он молчит, не шевелясь, мне остается только уйти к себе. Но скрипку я не выпускаю из рук.

Моя нога уже встает на нижнюю ступеньку лестницы, как сзади вдруг раздается тихое:

– Ее звали Маргит…

– Кого? – спрашиваю почти шепотом, не очень понимая о чем речь, но страшно боясь спугнуть откровение, которое предчувствую.

– Это было семь лет назад. Я нарушил первую заповедь топа: нести полную ответственность за боттома, связал нижнюю и оставил, понадеявшись на других…

Второй раз за вечер я переживаю шок. С трудом проглотив вставший в горле комок, выдавливаю из себя:

– Ты об этом убийстве говорил?

– Да, конечно. Иди спать, Линн.

Я послушно бреду к себе, пытаясь осознать услышанное.

В комнате широкая полоса лунного света, погода наконец решила побаловать нас ясным небом. Скрипка в моих руках еще долго плачет, рассказывая об умирающем лебеде, о несчастной любви, о тоскующей душе…

* * *

Удивительно, но ни сестра, ни отец Кайсы в ее квартире не появились, словно погибшая их вовсе не интересовала.

Вангер несколько раз перечитывал записи, сделанные наспех, когда осматривал вместе с Бергманом место преступления (тогда казалось, что это просто несчастный случай), но ничего интересного не находил. Ни-че-го… Так бывает у глухих дел, которые либо раскрываются вдруг, когда уже ничего хорошего не ждешь, либо не раскрываются никогда. У Дага было неприятное предчувствие, что на сей раз второй вариант.

Квартира Кайсы принадлежала муниципалитету, оттуда прислали запрос, можно ли освободить ее, сдав вещи на склад хранения, чтобы поселить других нуждающихся.

– Интересно, они сообщают новым жильцам, что случилось с прежними?

Вангер хмуро покосился на Фриду:

– Конечно, нет. Соседи расскажут в красках. Но, думаю, тем, кто туда переедет, выбирать не приходится, дом не слишком богатый, соседи пенсионеры и такие же малоимущие. К тому же в Стокгольме так много домов и квартир, где когда-то совершено преступление, что трудно выбрать некриминальное в прошлом место проживания. Да и в остальных городах тоже. У человечества тяга к лишению жизни себя или кого-то. Ты уверена, если живешь в старом доме, что в нем никто не умер или не повесился?

Фрида внимательно изучала Дага, произносившего эту тираду. Тот удивленно приподнял брови:

– Что?

– Никогда не слышала от тебя столь долгой речи. Что случилось?

– Ничего, – мотнул головой Вангер. – Меня удивляет, почему отец и сестра не забрали или не выбросили вещи.

– Хорошо, что не выбросили, мы можем еще раз посмотреть.

Даг с интересом вгляделся в лицо Фриды:

– Ты-то чем довольна?

Девушка рассмеялась:

– Это наших повешенных не касается. Это личное.

– Парень?

Глаза Фриды лукаво блеснули.

– А что?

– Ничего.

Вангер почувствовал легкий укол в сердце, он не мог представить Фриду в чьих-либо объятьях, хотя прекрасно понимал, что молодая, симпатичная, задорная девушка не будет одна. Но понимать не значит смириться. Он гнал от себя эти собственнические мысли, ведь не имел ни малейшего права ревновать даже просто как приятельницу. То, что Фрида носила кофе и булочки, а теперь вот работает с ним в паре, вовсе не означает, что она обязана отчитываться или спрашивать совета, как сестра. Но мысли не прогонялись.

Даг досадовал на себя, теперь весь день будет думать о причине веселости Фриды вместо того, чтобы думать о деле.

Управляющий компанией, встречая их, явно нервничал, кивал, беспрестанно вытирал взмокшую шею платком, ахал и охал, но толка от него было мало.

Уже в квартире Фрида покачала головой:

– Ну и родственнички, даже не зашли в квартиру! Почему они не поинтересовались ни тем, что от нее осталось, ни вообще ее жизнью?

– Помнишь, сколько всего наговорила ее сестра?

– Даг, а ты помнишь, как ее зовут?

– Черт, не помню. Фрекен Стринберг и все.

– Тоже хороши.

Вангер дернул щекой:

– Давай смотреть, хватит укорять себя, тогда мы думали, что Кайса повесилась.

Чистенько, но бедненько, ничего нового обнаружить не удалось, однако Фрида прихватила с собой пару альбомов с фотографиями, которые лежали в спальне:

– Посмотрю на досуге. Фотографии помогают понять человека.

Снимки действительно кое-что подсказали…

Детских не было совсем, только лет с шестнадцати. Вангер тоже заглянул через плечо Фриды, но снимки были обычными – под девизом «Здесь был я». И что за страсть у людей фотографироваться на фоне разных достопримечательностей? Словно без этого напоминания они не в состоянии понять, что сфотографировано.

Сейчас уже мало кто собирает снимки в альбомы, предпочитают хранить в компьютерах или мобильниках, это чревато – вместе с утерянным телефоном или вышедшим из строя диском теряется и множество фотографий. Но теперь сами фотографии ценят куда меньше, это когда-то бабушки и дедушки, посадив внуков рядом с собой в большое кресло, часами могли показывать выцветшие снимки и рассказывать кто есть кто на них.

Фрида подумала, что, будь у Кайсы дети, они вряд ли знали бы, как выглядят ее отец и мать, и даже сестра. Честно говоря, странно выглядят. Сестра, которая приходила после ее гибели, столь серая курица, что и не запомнишь. Отец немногим лучше, мрачный, молчаливый тип, но сестра хоть была разговорчивой, а отец больше трех слов не произнес. Нет, целых пять:

– Здравствуйте. Где расписаться? До свидания.

Богатый словарный запас, ничего не скажешь.

Даг вернулся за свой стол, его вовсе не интересовало, как выглядела Кайса, когда ходила в Музей корабля Васы.

– Даг, смотри, кто-то не хотел, чтобы знали, что он знаком с Кайсой.

Действительно у фотографии оторван правый край, от правой фигуры осталась только часть рукава. Кто же стоял рядом с Кайсой в музее? И кто фотографировал?

Снимок сложили пополам и по сгибу оторвали… Парень, с которым Кайса рассталась? Так бывает, когда бывшего милого жестоко разрисовывают на фотографиях, даже выкалывают глаза и пририсовывают рога, а бывает, вот так отрывают, чтобы и не вспоминать. Глупо, лучше уничтожить всю фотографию, ведь линия отрыва всегда будет напоминать того, кто был на снимке рядом.

Но Фрида возразит:

– Нет, там была девушка, но знаешь, что странно…

– Ну, теоретик ты мой, что еще нашла?

– Смотри, с одной стороны они совсем близко, с другой под ручку не взялись.

– Какое это имеет значение?

– Большее, чем ты думаешь.

Даг присел, понимая, что сейчас услышит ознавательную лекцию. Фрида ходячая энциклопедия, причем, ее знания, будучи теоретическими, оказываются очень полезными на практике.

– Еще раз и понятно.

Фрида кивнула.

– По тому, как близко держатся люди друг от друга, зная о ситуации в тот момент, можно наверняка сказать о степени их близости.

– Кайса лесбиянка?

– Не думаю, но я не о том. Вспомни любую очередь или транспорт, например, метро. Если есть возможность, люди норовят отодвинуться друг от друга, причем, это совершенно определенное расстояние – от метра до трех.

– Конечно, особенно в час пик.

– А ты уютно чувствуешь себя в транспорте, когда на тебя со всех сторон наседают? Неуютно, для удобства людям и нужны те самые один-три метра. Это называется социальным расстоянием, то есть, комфортным расстоянием между чужими людьми.

– Понял. Ты права. И что?

– Вторая дистанция личная – от метра до полуметра. Это если приятели, хорошо знакомые, те, кто не боится показаться неприятным, не боится, что от него отстранятся. И совсем маленькая дистанция от полуметра и ближе, когда чувствуют запах, дыхание, даже тепло тела, особенно как на этом снимке – в теплое время года. Это интимная дистанция, она позволительна между теми, кто спит друг с дружкой, либо между родственниками.

Вангер замер, присев сначала, он уже давно поднялся и навис над Фридой, разглядывая снимок, и почти касаясь ее виска щекой. Девушка не отодвинулась. Допускала его в свою интимную зону? Даг почему-то смутился, чего с ним раньше никогда не случалось.

– Но на фотографиях невозможно стоять на расстоянии метра.

Фрида внимательно посмотрела на вернувшегося на свой стул наставника, казалось, она не заметила его порозовевшие уши и легкое смущение. Кивнула:

– Конечно, но они и не стоят в метре друг от дружки, хотя отодвинуться есть куда. Они рядом, совсем рядом, и все же врозь. Когда близкие люди, особенно девушки, так фотографируются, одна почти наверняка подхватит вторую под руку, чтобы удобней стоять. Но Кайса даже чуть отвернута от своей соседки, хотя против интимной дистанции не протестует.

– Почему ты уверена, что это девушка, а не парень? Может, приревновала, поссорились, или вообще парень чужой?

– Чужого парня она обязательно подхватила бы под руку, свой, если уж фотографируется, приобнял бы ее саму. Я не знаю парней, которые, поссорившись с девушкой, стали бы терпеливо ходить с ней по музею и сниматься на фоне корабля Васы. Да и парень маловат. Кайса невысока – метр шестьдесят пять, у стоящей рядом фигуры локоть практически на том же уровне, если человек не урод, то рост где-то сто семьдесят сантиметров.

– Хорошо, уговорила, это девушка. Может, и правда, лесби?

– Может. А может сестра.

– Та самая?

– Да, о ней-то мы и забыли.

– Черт, я даже не спросил тогда ее имени, но она оставила телефон, чтобы сообщили, когда можно будет забрать тело сестры. Сейчас найду… – Вангер принялся лихорадочно перебирать бумаги на столе.

В его вечной свалке были свои преимущества – ничего не выбрасывалось, а просто лежало горами, зато при необходимости любую бумагу можно раскопать. И стикер с телефоном сестры убитой тоже нашелся.

– Звони, ты умеешь разговаривать с людьми, – Вангер подал записку Фриде, потому что терпеть не мог телефонные разговоры, говорить, не видя собеседника, для него каторга.

Трубку не брали долго…

– Фрекен Стринберг? Попросите к телефону фрекен Стринберг, пожалуйста. Нет такой? – Фрида чуть помолчала, видно выслушивая чью-то тираду, потом кивнула: – Извините, вероятно, я ошиблась номером. Еще раз извините.

Даг порадовался, что звонил не он.

– Что?

– Морг.

– Что?!

– Она посмеялась над тобой, Даг. Дама сказала, что студентки часто дают навязчивым поклонникам этот телефон.