Текст книги "Юность, опаленная войной"

Автор книги: Эугениуш Червиньский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Гражданин хорунжий, разрешите передать в ваше распоряжение. Это экипаж самого богатого в городе немца...

Пока Яцкий докладывал, хорунжий стоял по стойке "смирно", сохраняя притворно серьезный вид, но как только ефрейтор закрыл рот, хорунжий вместе со всеми залился безудержным смехом. Затем многозначительно подмигнул старшине:

– Выходит, что теперь я должен ездить на этом катафалке. Ну и выдумал же ты, Яцкий... Но ты прав: на войне надо иногда и посмеяться...

И опять собравшиеся в кучу бойцы покатываются со смеху.

Дождавшись полевых кухонь с обедом, отправляемся снова в путь. А катафалк так и остается посреди мостовой. Ни Рыхерт, ни Яцкий больше на катафалке не ездили, однако возницу с тех пор злые языки прозвали "катафальщиком".

Движемся в направлении Сыпнева. Другие дивизии 1-й армии Войска Польского ушли вперед, а наша находится во втором эшелоне. По дороге то и дело встречаются брошенные хозяевами дома, бродит беспризорный скот. Издалека доносится приглушенный расстоянием грохот орудий. Под вечер добираемся до Сыпнева. Артиллерийская канонада понемногу стихает, и мы устраиваемся на ночлег.

На следующий день утром 7-й и 9-й пехотные полки вступают в бой. Повсюду на огневых позициях полно орудий, недостаток в которых мы ощущали в предыдущих боях. Новый день начинается с необычного оживления в батальонах полка. Забегаю в свою прежнюю роту за новостями, однако никто ничего толком не знает. Правда, ходят слухи, что их направляют в тыл противника со специальным заданием. Вернувшись в свой взвод, я рассказал обо всем услышанном хорунжему Рыхерту.

– Что, в тыл? Сейчас все узнаю! – решительно заявляет он.

Но слухи подтверждаются, о чем свидетельствует невеселое выражение лица хорунжего. Оказывается, первый батальон следует в Гожув Велькопольский, второй – в Жепин, а третий – в Иновроцлав.

– А мы?– беспокоятся разведчики.

– Будем бить немцев здесь,– коротко бросает хорунжий.

– Одни, без пехоты?..– качает с сомнением головой подхорунжий Дуда.

– Нечего переживать. Кроме нас остаются штаб полка и все самостоятельные подразделения,– подбадривает нас Рыхерт.

С улицы доносятся отрывистые команды и топот множества ног. Пехотные батальоны нашего полка покидают Сыпнев. Выходим во двор. Погода сегодня прекрасная: впервые за несколько дней выглянуло солнце, температура чуть ниже нуля. Но на душе у бойцов взвода разведки отнюдь не радостно.

– Когда теперь увидимся?– разочарованно спрашивают они.

После полудня на улицах поселка снова началось какое-то оживление – это специальные подразделения – артиллерии, минометов, противотанковых ружей и даже обе роты автоматчиков передаются в качестве средств усиления 7-му и 9-му пехотным полкам.

На следующий день, после того как мы приняли на себя охрану штаба полка, в расположение нашего взвода заглядывает командир части подполковник Гжегож Самар. Хорунжий Рыхерт докладывает, что бойцы занимаются чисткой оружия.

– Ну, как дела, разведчики? – спрашивает подполковник.

Воцаряется гробовая тишина.

– Почему повесили головы? Может, еще заплачете?

– Плакать не собираемся, гражданин подполковник...– нерешительно говорю я,– но нам все же кажется, что о нас забыли...

– Ребятам нужна более конкретная работа,– поясняет хорунжий.

– А разве это не конкретная работа – охранять штаб вблизи линии фронта? Ведь несение караульной службы– тоже боевое задание. Кстати, об этом говорится во всех уставах. Вы, наверное, уже слышали, что довольно большой группе немцев удалось вырваться из окруженной Пилы? Они наверняка попытаются прорваться к своим, и не исключено, что как раз на нашем участке. Вот тогда и у вас будет конкретная работа. Но независимо от этого я попрошу начальника штаба найти для вас, как вы говорите, что-нибудь посущественнее. Идемте со мной,– обращается он к Рыхерту.

Хорунжий вскоре возвращается.

– Я только что был в штабе полка и знаете, что видел? Угадайте,– с порога заявляет он и, не давая нам времени на раздумья, продолжает: – Наш офицер по снабжению подпоручник Мечислав Обедзиньский вместе с двумя бойцами взяли в плен девятнадцать фрицев!

– Откуда он их столько набрал?! – удивляется сержант Дучиньский.

– Возвращался из штаба дивизии, а гитлеровцы обстреляли его автомашину. Ребята не растерялись: выскочили из машины и открыли огонь из автоматов по избе, откуда стреляли немцы. А потом бросили пару гранат, и фрицы, подняв лапки вверх, вышли из дома. А мы сидим здесь сложа руки... – заканчивает он с горечью.

Спустя два или три дня после этого происшествия охрану штаба принимает от нас взвод саперов, а мы перебираемся в красивое кирпичное здание. В нем намного удобнее, а все наши обязанности сводятся теперь к охране дома и присмотру за своим собственным хозяйством.

Сегодняшнюю ночь спим крепко, хотя со стороны расположенного невдалеке от нас фронта монотонно грохочет артиллерийская канонада. Бодрствуют только наружные посты.

"Та-та-та!" – раздается вдруг у самого дома треск автоматов. Со звоном вылетают стекла из окон, во всех комнатах, словно осы, жужжат пули.

– Тревога! Тревога! – запоздало кричат часовые.

Быстро хватаем оружие, с которым ни один из нас ни на минуту не расстается, и занимаем огневые позиции у окон. Кто-то уже дает длинную очередь. К нему присоединяются другие. По комнатам распространяется резкий запах сгоревшего пороха.

– Черт побери, надо же им было нарваться на нас,– слышится в этом треске голос командира.– Часть бойцов останется оборонять здание, а остальные обойдут немцев с тыла. Нельзя терять ни минуты, пока еще темно,– решает он.

Первым вылезает через окно сам Рыхерт, за ним – Тасчук, Ян Заёнц, я, Гладзюк и еще несколько разведчиков. Хорунжий ведет нас садами, и спустя некоторое время мы уже в тылу у немцев.

– Разведчики, за мной! Ура!– кричит хорунжий и пер-вым бросается в атаку.

– Ура-а-а! – подхватываем мы и длинными очередями поливаем застигнутых врасплох немцев.

Мы бежим рядом с капралом Гладзюком и, когда из кустов неожиданно выскакивает рослый гитлеровец, словно по команде поднимаем автоматы и почти одновременно стреляем. Склонившись над убитым, мы видим на черных отворотах его шинели знаки СС.

Вдруг из-за сарая выскакивают еще двое эсэсовцев и попадают под огонь Рыхерта и Заёнца. Один из фашистов успевает крикнуть:

– Помогите! Помо...

Гитлеровцы не выдерживают нашей стремительной атаки и удирают в сторону близлежащего леса. Вдогонку им летят очереди из наших автоматов. Из здания выбегают его защитники. Все вместе мы наконец справились с теми немцами, которые пытались оказывать сопротивление. Итоги закончившегося боя весьма впечатляющи. Девять эсэсовцев стоят с поднятыми руками и покорно смотрят на победителей. Сразу куда-то исчезли их спесь и самоуверенность.

Двое бойцов уводят в штаб полка пленных, остальные прочесывают окрестности. Только в саду они успели насчитать семь трупов в эсэсовской форме.

Такие результаты боя не только свидетельствовали о смелости и находчивости разведчиков, но и явились той конкретной работой, о которой мы мечтали.

Проходит половина февраля. Подразделения нашего полка на три-четыре дня сменяют 7-й пехотный полк, расположенный под Надажицами. Уже на следующую ночь на наш взвод разведчиков и роту автоматчиков нападают с тыла немцы, как позднее выяснилось, силой до роты. Фашисты сумели вплотную подойти к нашим окопам и забросать их ручными гранатами. Главный удар приходится *на роту автоматчиков. Некоторым гитлеровцам даже удается ворваться в наши окопы. Немцы идут напролом – свои совсем рядом. Часть из них прорвалась через наши окопы и исчезла в ночной темноте. Но наш огонь был весьма эффективным – меткие очереди сразили более десятка фашистов, примерно стольких же ранили. В роте автоматчиков пострадали только трое.

Нас снова переводят во второй эшелон, и мы размещаемся в небольшой деревушке Броды возле Надажиц. В то время когда остальные соединения 1-й армии Войска Польского преодолевают Поморский вал, 3-я пехотная дивизия имени Ромуальда Траугутта, состоящая из двух полков, ведет оборонительные бои. Мы, разведчики, несем караульную службу возле штаба полка или прочесываем близлежащую местность и считаем эту работу не менее важной, чем участие во фронтовых боях.

Колобжегская победа

Подходит к концу первый месяц тяжелых боев за древние польские земли. Завтра первое марта. В подразделениях полка идут разговоры о новом наступлении. Хотя до Балтики еще далеко, мы при каждом удобном случае распеваем:

Море, наше море,

Верно будем тебя охранять...

Мы поем о море, но, откровенно говоря, подавляющее большинство из нас никогда его не видело.

И вот первое марта наступило. Ранним утром слева от нас загрохотала польская артиллерия. В небе появились самолеты с бело-красными шашечками на фюзеляжах. Правда, были минуты, когда казалось, что фронт почти затих, но это обманчивая тишина. После небольшой паузы все начиналось снова. От адского грохота закладывало уши. Это главная ударная группировка 1-й армии Войска Польского, сосредоточенная на левом фланге, перешла в наступление. Под мощным ударом затрещал передний край немецкой обороны.

А мы, недоукомплектованный 8-й пехотный полк, по-прежнему находимся во втором эшелоне дивизии. Правда, нам передали дивизионный учебный батальон, но это по сравнению с другими пехотными полками, каждый из которых состоит из трех батальонов, неравноценная компенсация.

На следующий день после полудня началось и у нас оживление. Обозные следят за погрузкой вещей. Каждый хочет взять с собой как можно больше – и то, к чему привык, и то, что может когда-нибудь понадобиться. Однако неумолимые контролеры придирчиво, со знанием дела определяют, что нужно взять с собой, а что следует выбросить. Ненужное, с их точки зрения, барахло они неумолимо сваливают в придорожный ров, а о .том, чтобы погрузить его тайком, не может быть и речи.

Вечером выступаем. Полки, находящиеся в огневом соприкосновении с отступающим противником, преследуют его, не давая возможности организовать оборону на новом рубеже.

На следующий день мы уже в Чаплинеке, раскинувшемся на берегу озера, которое в это время еще покрыто льдом. Изредка вспыхивает сильная перестрелка – это наши подразделения подавляют оставшиеся огневые точки фашистов. К сожалению, мы еще не принимаем участия в боях. Покидаем Чаплинек и движемся в направлении на Полчин-Здруй. Впереди – прилегающий к дороге лес, откуда доносится пулеметная и автоматная трескотня. Вдруг из леса ударяет очередь, а просвистевшие над головой пули вынуждают нас покинуть шоссе. Старший сержант Ян Полец и сержант Альфред Малиновский быстро устанавливают противотанковое ружье. Янек с минуту целится и нажимает на спусковой крючок. Грянул выстрел. Альфред вставляет новый патрон. Бойцы пехотных подразделений развертываются в цепь. Автоматные очереди трещат беспрерывно, пока мы достигаем опушки леса. Из-под развесистой ели встают двое немцев и покорно поднимают вверх руки. Наши подбегают к ним, быстро разоружают, а гитлеровцы лишь обреченно твердят:

– Гитлер капут!

Наше движение продолжается. По пути мы встречаем несколько подвод с гражданским населением. Увидев нас, они останавливаются. Все женщины без исключения одеты в брюки или черные юбки. В руках они держат белые флажки и понуро смотрят в землю. Мужчины предусмотрительно поднимают вверх руки. Только дети с порозовевшими от мороза щеками с любопытством разглядывают неизвестную им форму.

– Видите, как старо выглядят их бабы...– нарушает тишину известный сердцеед капрал Шляхта.

– А ты бы хотел, чтобы они к встрече с тобой накрасились? – обрывает его Заёнц.

Вскоре на горизонте возникает очередная деревня. Еще немного усилий – и мы вступаем на булыжную мостовую. Вокруг ни души. Распахнутые двери домов скрипят от ветра и хлопают о косяки. Останавливаемся на ночлег.

Я развожу огонь в печи, а сержант Владислав Пентковский задумчиво играет на гармошке. Едим консервированное мясо, пьем кофе. Становится теплее. Вдруг с улицы доносятся громкий смех и возгласы женщин. Часовой во дворе разговаривает с девушками, на левом рукаве у которых виднеются бело-красные повязки.

– Наконец-то мы свободны! – радуются они и, перебивая друг друга, рассказывают о своей тяжелой жизни на принудительных работах у немецких бауеров.

– За то, что вы освободили нас, каждый заслужил поцелуй.– И одна из девушек, блондинка, по очереди целует разведчиков.

– Милости просим, заходите к нам в гости,– галантно приглашает капрал Шляхта.

– Идемте, девчата! У них, слышу, гармошка, вот и потанцуем в честь такого праздника,– охотно соглашается блондинка.

Гармонист раздвигает мехи трофейного аккордеона, а разведчики, опережая друг друга, приглашают девушек на танец. Кружатся в ритме вальса пары, а те, кто не танцует, скандируют:

– Мало, мало...

Гармонист не успевает передохнуть, как его снова просят сыграть что-нибудь. И все же усталость берет свое.

Утром выступаем в северном направлении. Стрельба все еще где-то далеко. Идем, как всегда, впереди главных сил нашего куцего полка. Нас приветствуют только что освобожденные соотечественники. Сколько радости светится в их глазах, когда они видят нас! Все чаще попадаются подводы с немецкими беженцами. Мужчины небриты, грязны и панически всего боятся, женщины тоже не блещут особой опрятностью. Наконец-то и им довелось познать невзгоды и лишения скитаний.

Балтика приближается с каждым часом. Мы снова продвигаемся в авангарде нашей колонны. Если впереди ничего подозрительного не видно, садимся на велосипеды и резво крутим педали.

Перед нами, рядом с дорогой, поросший кустами пригорок. С оружием наготове направляемся к этому пригорку и прочесываем кусты.

– Осторожно, ребята,– шепотом предостерегает бывалый ефрейтор, лодзянин Францишек Лукасевич, и показывает на проходящий невдалеке овраг. Преодолеваем его и видим впереди нас в полутора километрах идущую по дороге в нашем направлении группу людей. Кто они – различить пока невозможно. Лошади, опустив головы, тащат нагруженные доверху обозные подводы. Снимаем оружие с предохранителей и ждем, пока подойдут подразделения нашего полка.

– Наверняка немцы. У всех на голове каски,– делюсь я своими наблюдениями.

– Ты прав,– поддакивает подхорунжий Дуда.

– Надо предупредить наших,– оборачивается Лукасевич, ища глазами связного.

– Видимо, вырвались из окружения. Силы, правда, неравные, но попытаемся застигнуть их врасплох,– коротко оценивает подхорунжий наши возможности.

– Я уже их пересчитал. Ровно двадцать три человека. Арифметика простая: трое па каждого разведчика. Немцы уже в нескольких шагах от пригорка.

– Хенде хох! – кричит подхорунжий.

– Хенде хох!– вторим ему мы.

Ошарашенные, немцы послушно поднимают руки вверх, не проявляя даже малейшего желания оказать сопротивление.

– Всем солдатам бросить оружие! – с ужасным акцентом приказывает по-немецки Лукасевич.

Гитлеровцы поспешно выполняют его распоряжение. Мы выскакиваем из кустов. Выставив вперед автомат, подхожу к толстому немцу и, ткнув его в живот, знаками объясняю, чтобы он расстегнул пряжку ремня с надписью: "Gott mit uns"{10}. У пояса висит кобура с пистолетом.

– Слушаюсь! – щелкает каблуками немец и быстро снимает ремень.

Я поспешно расстегиваю кобуру – и в руках у меня великолепный вальтер.

Подходят основные силы нашего взвода. С ними идут несколько связистов. Передаем им пленных, а сами садимся на велосипеды и едем дальше.

8 марта вступаем в деревню Росченчино, неподалеку от Колобжега, откуда доносится непрерывный артиллерийский гул. Должно быть, там сейчас идут тяжелые бои... Однако нам до города еще довольно далеко. Полевые кухни совсем забыли про нас, и мы, полагаясь лишь на свою находчивость, вшестером отправляемся на поиски продовольствия, даже не доложив хорунжему. Входим во двор какого-то богатого хозяина. Дом – кирпичный, из окоп видны расположенные поблизости поля с островками тающего снега и лужами воды. Интуиция не подвела – кладовка действительно забита продуктами. Проворно опустошаем банки, а во дворе пискливо тявкает дворняжка.

– Посмотрите кто-нибудь, на кого это она лает? – обращается к нам капрал Шляхта.

– Со стороны поля сюда движется группа немцев,– докладывает Сокол.

Не дожидаясь приказа, быстро занимаем позиции у окон, выходящих в поле. Немцев в три раза больше, чем нас. Кроме того, они лучше вооружены. Двое идущих впереди несут даже ручные пулеметы, а у нас их вообще нет. Рассчитывать придется на толстые стены дома и на помощь товарищей.

Уже слышна чужая речь, и вот из-за угла сарая появляются немцы. Они останавливаются у сваленных возле забора бревен. Некоторые усаживаются на них, снимают каски и вытирают рукавами пот с лица.

– Пора...– шепотом предлагаю товарищам.

Поднимаем автоматы, однако мгновением раньше нажимает на спусковой крючок Шляхта. Сраженные его меткой очередью, падают на землю двое немцев. Через разбитые стекла окон долетают крики и стоны:

– Помогите! Не стреляйте!

Мечущиеся по двору немцы послушно бросают оружие и поворачивают головы в нашу сторону. Выставив вперед автоматы, выходим во двор. Смотрим на небритые лица немцев, на их бегающие от страха глаза, на дрожащие в коленях ноги. На поле боя лежат восемь мертвых и раненых фрицев. Забираем у всех личное оружие и отводим пленных в штаб. Там нас сразу же окружают товарищи и забрасывают вопросами.

Радуемся первой победе, одержанной на подступах к Колобжегу.

– Мы еще себя покажем, когда вступим в бой за Колобжег,-обещаем мы, вдохновленные сегодняшним успехом.

Из первых военных сводок узнаем, что немецкий гарнизон упорно обороняет город, объявленный крепостью. Ни на минуту не смолкает артиллерийская канонада. Днем над городом поднимается густой черный дым, ночью – кровавое зарево пожаров.

Первой из нашего полка в бой за Колобжег вступает батарея 120-мм минометов. Вместе с 7-м пехотным полком она переправляется через реку Парсенту и наносит удар по Лемборскому предместью. Другие подразделения вводятся в бой лишь 10 марта на стыке между 7-м и 9-м пехотными полками. Среди них и наш взвод разведки. Перед выступлением командир напоминает:

– Возьмите побольше гранат.

– А сколько их надо иметь, гражданин хорунжий? Уж и так все карманы забиты ими, и еще мало? – допытывается Лукасевич.

– В уличных боях артиллерия не всегда сумеет развернуться и помочь – и тогда вся надежда на гранаты. Берите и не рассуждайте!– приказывает Рыхерт.

Подвешиваем гранаты к поясу, а те, у кого имеются трофейные вещевые мешки, запихивают по нескольку гранат и в них.

Приближаемся к городу. Со всех сторон грохочут пулеметы. Огонь алчно пожирает здания. Вдоль дороги, по которой мы идем, лежит множество убитыхрусские, поляки, немцы.

Останавливаемся возле обгоревших, еще дымящихся зданий. Здесь лежат трое раненых бойцов из 7-го полка, возле них хлопочет санитар.

– Куда ранили? – спрашиваем одного из них.

– В ногу.

– Ясно, а где?

– Недалеко отсюда, у костела. Остерегайтесь снайперов на крышах.

– Крепко держатся фрицы?

– Дерутся как черти. Приходится с боем брать каждый дом, да что там говорить, даже каждый сарай...– тихо добавляет другой.

Подходит неизвестный нам офицер и показывает хорунжему Рыхерту, куда нам надо идти.

– Дойдете до дороги, не задерживайтесь, а перебегайте на ту сторону, к двухэтажному белому дому с двумя балконами. Там еще наши, а дальше уже немцы...

Держим путь в указанном направлении. Треск пулеметов и разрывы гранат слышатся совсем рядом, над головами устрашающе свистят пули.

– Наверное, обнаружили нас, вот и устроили концерт,– ворчит кто-то сзади.

Однако никто не поддерживает разговора. В голове роятся самые мрачные мысли. Вот и дорога, а за ней – белый двухэтажный дом с балконами.

– Перебежками, по два-три человека – на другую сторону! – приказывает командир взвода.

Благополучно преодолеваем мостовую. Раз только затрещала пулеметная очередь, но пули просвистели мимо,, отбив в нескольких местах штукатурку у дома, к которому мы бежим.

Ночь, а видно как днем. Артиллерийский огонь с обеих сторон не прекращается ни на минуту. Клубится дым, из горящих зданий вылетают снопы искр. Мы спускаемся в подвал, стаскиваем к одному из окон найденные ящики, и Сокол устанавливает на них ручной пулемет. Здесь чувствуем себя почти в безопасности. Приходят бойцы из подразделения, захватившего дом, угощают нас трофейными сигаретами и расспрашивают о нашей части. Охотно отвечаем на их вопросы. В заключение визита "хозяева" дома жалуются на трудности с питьевой водой.

– В каждой квартире имеется водопровод, но вода почему-то не течет... Правда, во дворе стоят лужи, но пить из них не советую,– объясняет капрал с длинными казацкими усами.

– Не то, что у нас. У каждого крестьянина во дворе колодец с журавлем. А какая вода! – чмокает губами Сокол.– Особенно приятно, ребята, пить ее, когда возвращаешься с поля,– расхваливает он свои родные края.– Тогда...

"Трах!" -ударяет в наш подвал немецкий снаряд. От мощного взрыва здание сотрясается до самого основания,– видимо, безопасность в подвале действительно относительная. И будто прочитав паши мысли, к нам заглядывает обеспокоенный хорунжий Рыхерт, окидывает взглядом наше хозяйство:

– Неплохо устроились... Даже из корабельных орудий вас здесь не достанешь. Пожалуй, я с вами останусь. Завтра пойдем в атаку, а теперь установите дежурство у пулемета, остальным – спать.

Усевшись на полу, пытаемся уснуть, но артиллерийская канонада не умолкает всю ночь. Утром глаза у всех красные от недосыпания. А по двору уже расхаживают новые гости – бойцы роты 82-мм минометов и орудийный расчет 45-мм противотанковой пушки. До завтрака нам предстоит захватить соседний дом на противоположной стороне улицы. Минометчики откроют огонь, а когда мы поднимемся в атаку, расчет пушки будет подавлять прямой наводкой огневые точки противника.

"Плюм-плюм!" – подпрыгивают стволы минометов.

– Отлично, ребята! – хвалю их.

– Мало мин, а то бы мы показали! – обнажает в улыбке стальные зубы высокий сержант.

Вдруг все вокруг оживает. Со всех сторон трещат автоматы. Артиллеристы выкатывают за угол здания свою пушку и тоже открывают огонь.

– Приготовиться к атаке! Достать ручные гранаты! – доносится взволнованный голос Рыхерта.– За мной!

Первым выскакивает сам хорунжий. За ним бежим мы, стреляя на ходу по окнам дома, который нам предстоит захватить. Артиллеристы тоже ведут огонь из своего маленького орудия. Хорунжий поднимает вверх гранату. Широкий замах, как у хорошего косаря,– и брошенная граната влетает в окно. Дом содрогается от взрыва, оконная рама с треском падает на тротуар. Где-то на верхнем этаже в последний раз захлебнулся пулемет.

– Кидайте гранаты в окна! – старается перекричать шум сражения хорунжий Рыхерт.

Бросаем гранаты и подбегаем к стене дома. Несколько секунд выжидаем. "Бум-бум!" – доносятся из глубины дома взрывы.

– Влезаем через это окно! Подсадите меня! – кричит офицер.

Спустя пятнадцать минут весь первый этаж в наших руках. В угловой комнате, возле пробитого в стене отверстия, лежат разбитый нашими гранатами немецкий пулемет и его расчет. Двое товарищей не спускают глаз с двери, ведущей во двор, а Рыхерт, словно кошка, крадется на второй этаж. Следом за ним еле успевает Гладзюк. Замираем в ожидании. Командир поднимается все выше и выше и исчезает за поворотом лестницы. В соседних помещениях тишина, только противно хрустит под ногами разбитое стекло, да на последнем этаже разъяренно лает гневными очередями пулемет.

На лестничной площадке третьего этажа – дыра в стене, через которую можно пройти в соседнее здание. Командир приказывает мне и еще троим разведчикам ликвидировать расчет немецкого пулемета, а сам с оставшимися бойцами пролезает через дыру в соседний дом.

– Ребята, разделимся на пары. Я с Лукасевичем полезу наверх, а ты, Шляхта, вместе с Ясиньским будешь прикрывать нас сзади. В случае необходимости придете нам на помощь,– распоряжаюсь я.

Осторожно, стараясь не шуметь, останавливаемся возле единственной двери, ведущей на чердак. Оттуда доносится грохот пулемета. Нажимаю на дверную ручку – закрыта.

– Что будем делать? – нервничает Лукасевич.

С минуту я беспомощно смотрю то на товарища, то на массивную дверь.

– Давай немецкую гранату с деревянной ручкой. Она откроет любую дверь лучше всякого ключа,– вдруг приходит мне в голову спасительная мысль.

Я беру гранату и подхожу к двери. Хотя эта работа и не требует особых усилий, чувствую, как на лбу выступает пот. А пулемет на чердаке все поливает огненными очередями наших бойцов.

– Дай какой-нибудь шнурок...

– Нет у меня никакого шнурка.

– Тогда бинт...

Лукасевич разрывает прорезиненную упаковку немецкого индивидуального пакета и протягивает мне его содержимое. Быстро привязываю гранату к дверной ручке, чтобы она случайно не упала, выворачиваю из рукоятки металлический колпачок – на шелковом шнурке повисает небольшой фарфоровый шарик.

– Спустись пониже и приготовь еще одну гранату,– советую я ефрейтору.

Придерживая корпус гранаты, дергаю за шарик и бегом, перескакивая через две ступеньки, спускаюсь вниз. Считаю про себя: "Сто двадцать один, сто двадцать два... сто двадцать семь..." И в это время раздается оглушительный взрыв. Лестница наполняется дымом и пылью, а в ушах возникает устрашающий звон.

– За мной! – кричу я товарищу и мчусь по ступенькам, ведущим на чердак.

Бежать тяжело: задыхаемся от едкого дыма и известковой пыли, под ногами похрустывают щепки разбитой двери. На ходу снимаю с предохранителя гранату. В проеме двери виден чердак, наполненный клубами дыма.

– Бросай! – кричу я, и мы оба швыряем по гранате.– Бросай влево от входа, а я – вправо!

Снова летят на чердак гранаты, и дом содрогается от взрывов.

– Ну что, полезли? – спрашивает Лукасевич.

– Рано. Там сейчас и так ничего не видно. Подождем, пока пыль осядет,объясняю я товарищу, а самому не терпится увидеть результаты нашей работы.

– Вряд ли кто остался в живых... Не стреляют.

– Подождем.

– Эй, есть здесь кто-нибудь? – спрашивает Лукасевич и на всякий случай повторяет вопрос по-немецки. Чердак хранит молчание.

– Что-то не подают признаков жизни. Наверняка готовы,– пытаюсь успокоить себя и товарища.

– Тс-с-с! Кто-то кашляет. Слышишь? – шепчет Франек.

– Слышу...

Направив ствол автомата в ту сторону, откуда доносится кашель, нажимаю несколько раз на спусковой крючок. Снова прислушиваемся – тишина. Пыль почти осела. Осторожно пролезаем через проем двери на чердак и на всякий случай даем несколько коротких очередей по темным углам. В крыше напротив двери выбито несколько черепиц. Возле образовавшейся дыры лежит немец. Я склоняюсь над ним – он мертв.

– Не может быть, чтобы он был здесь один. Ведь кто-то кашлял. Наверняка не он...

Настороженно осматриваемся по сторонам.

– Слышишь, где-то звонят? Наверное, телефон! – снова почему-то шепчет Франек.

Резко оборачиваюсь назад. Возле дымохода, рядом с телефоном, лежит немец в морской форме. Лукасевич снимает трубку, и я отчетливо слышу:

– Ганс, алло, Ганс, проклятие...

– Пусть себе зовут Ганса,– смеется Франек, кладет трубку на рычаг и зовет меня: – Посмотри, здесь еще одна дыра...

Подхожу к дымоходу и обнаруживаю еще одно большое отверстие в крыше.

– Ну и вид отсюда открывается! – Я даже присвистнул от восхищения.– Если бы не дым, отсюда можно было бы увидеть Балтику...

– Да, действительно... Смотри-ка, вон там, на крыше, немцы! – приводит меня в чувство своим восклицанием ефрейтор.

– Зови сюда Сокола с ручным пулеметом. Мигом! – приказываю я, а про себя раздумываю: "Немцы закрыли наглухо дверь чердака. Значит, из дома в дом они перебегают по крышам. Надо будет доложить об этом командиру взвода".– Сокол, займи позицию возле этой дыры,– говорю я, когда тот появляется на чердаке,– и внимательно следи за крышами соседних домов. Здесь только что звонил немецкий телефон. Могут нагрянуть "гости". А ты,– обращаюсь я к Лукасевичу,– приведи сюда Шляхту и Ясиньского. Надо как следует приготовиться к обороне. Ну, отправляйся!

– Неплохо придумали фрицы. Мы их ищем внизу, а они лазят по крышам. Послушай, а где телефон, о котором ты говорил? – интересуется Сокол.

– Там, за дымоходом.

– Провода обрезал?

– Нет, а зачем?

– Как это зачем? А вдруг нам придется покинуть чердак? Вернутся фрицы и снова воспользуются им. Пойду отключу,– не перестает тараторить он.– Ну и дали вы им прикурить. Когда первый раз трахнуло на чердаке, я подумал: наверняка кого-нибудь из наших уже нет в живых...

– Хватит болтать! – обрываю я на полуслове пулеметчика и приказываю: Лучше подготовь огневую позицию. Возле разбитого немецкого пулемета лежат мешки с песком, притащи их сюда. А вы, ребята,– обращаюсь к остальным,– выньте по одной черепице и наблюдайте за крышами.

– Будет сделано. А что с нашими? Где командир? – расспрашивает Ясиньский.

– Вот ты иди к командиру и доложи, что мы находимся на чердаке. Передай, что отсюда можно по крышам перебраться в соседние дома.

– Я?! – переспрашивает Ясиньский.

– Ты! – повторяю решительно.

Вижу, как паренек бледнеет и топчется в нерешительности – он всего на два года старше меня.

– Один?

– Шляхта, отправляйся вместе с ним искать хорунжего Рыхерта.

– Пошли! – машет тот рукой Ясиньскому.

Сокол оборудует огневую позицию, а Лукасевич тем временем рыщет по чердаку. Спустя минуту радостно восклицает:

– Ребята, консервы нашел!

– Неси сюда! – Сокол, как всегда, первый, когда речь идет о еде.

Открываем обе найденные банки и ложками начинаем уплетать холодные свиные консервы.

– Неплохо было бы раздобыть где-нибудь хлебушка,– говорит с полным ртом Лукасевич.

– Да, что-то давно нам его не давали...– вздыхает Сокол.

– Смотрите, по крыше идет немец! – показываю товарищам.

– Это снайпер. Движется в нашу сторону. Встречу его, когда подойдет поближе,– решает Сокол и ложится за пулемет.

– Видимо, их встревожило молчание Ганса и они решили выслать связного, чтобы проверить, что с ним,– прикидывает вслух Лукасевич.

Немец, по-видимому, не в первый раз пользуется этим путем, поскольку держится на крыше довольно уверенно, не обращая внимания на сильный встречный ветер, который яростно развевает полы его шинели. На какое-то время его закрывает стена.

– Надо было раньше стрелять, а то что-то долго не показывается...

– Появился! Вон там, правее той высокой трубы,– успокаивает Лукасевич капрала.

– Сокол, только одну очередь, не больше...– обращаюсь к пулеметчику.

– Будет сделано, гражданин старший сержант!

Он крепко прижимает к плечу приклад, на минуту задерживает дыхание и медленно нажимает на спусковой крючок.