Текст книги "Иллюзия Луны"

Автор книги: Этери Чаландзия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Петька! – гаркнула «тумба», и волчий хвост от резкого движения полетел по воздуху и ударил в лицо. – Слезь с Артема, я сказала! Артем, ты чего ему позволяешь! Ну, смотрите, дождетесь у меня!

Рявкнув в сторону близнецов, душивших друг друга в сугробе, она скользнула взглядом по фигуре Кира и жестом, чудом сохранившимся со времен юности и расцвета кокетства, поправила очки и хвост.

– Я тебе говорю, в районе орудует какая-то банда, – как ни в чем не бывало она вернулась к прерванному разговору. – Нет, не то чтобы я любила бомжей и все такое. Низкие людишки. Алкаши. Сами опасные. Вон, ко мне недавно у метро приставал один типчик. «Теть, дай копеечку, а? Жалко что ли убогому подать?» Сам на костылях, еле ноги переставляет, а как менты появились, так он костыли-то свои подобрал и поскакал, как саранча, с площади. Подлец!

Кир едва заметно кивнул, пряча улыбку. Петька Балерина, веселый бездомный из Подольска. Уж как он жалко свисал со своих костылей, даже профессионалы ценили его мастерство перевоплощения. На самом деле ноги у парня были совершенно здоровые, зато его почки сжигала беспощадная болезнь, и не было ни гроша на лечение и ни одного родного существа на всей земле.

– Но вот чтобы так, голыми руками забить двоих до смерти, – она покачала головой, и волчий хвост запрыгал из стороны в сторону. – Это же звери! Уроды. И откуда только берутся такие?

Кир отвлекся на кошку цвета топленого молока с голубыми глазами и кофейными ушками. Эта красавица выскочила откуда-то из-за забора, брезгливо метнулась прочь от детей, на мгновение застыла, уставившись на Кира бездонными глазами и, не оставляя следов на снегу, скрылась за елью. Тут же на тропинку из-за дерева вышли двое.

– Вы не понимаете, – мимо Кира проплыл мужичок преклонных лет, придерживая под локоть худосочную девицу с длинным носиком и без всяких перспектив, – Россия – аграрная страна. Все, что вы здесь видите, вон, детки играют, саночки, игрушки, все такое, – это пережитки крестьянских забав, и соседи наши по лестничным клеткам поголовно выходцы из рабского сословия, из крепостных. Вы посмотрите, чего они только на подоконниках выращивают! Это же какую память о земле надо иметь, чтобы в банку луковицу совать…

– Так это от бедности, – вступилась за крестьян-горожан бесцветная жертва интеллигентного паука.

– От какой бедности? Я вас умоляю, – взмахнул рукой тот.

Кир только головой покачал. Чтобы поскорей избавиться от чужого присутствия, он прикрыл глаза, погрузился в воспоминания и вновь увидел себя, такого крошечного, под бесконечными бегущими облаками высокого, как потолок бога, неба, на краю земли.

Коршуны, раскинув крылья, висели в невидимых воздушных потоках, а алтайцы смотрели на него своими узкими глазками, в которых ничего толком не удавалось разобрать. На словах жители деревни объяснили, что умер человек, инженер из Москвы. Строил здесь дорогу и помер. Что-то с сердцем. Сегодня приезжает дочь, чтобы забрать тело. Морга в поселке нет, девушка задержалась в пути, короче говоря, не согласится ли товарищ художник слегка… подправить покойника, чтобы он, ну, выглядел, «как человек» к прибытию дочки. Его просят старейшины и главный шаман.

Кир аккуратно и неторопливо вытер свои кисти, разложил их по размеру и, чтобы хоть что-то сказать, поинтересовался, чем старейшины предлагают ему «подправлять» усопшего, пастелью или маслом? Ирония здесь не конвертировалась по причине отсутствия сравнительной системы. В ответ один из них молча достал из-за спин целлофановый пакет с дешевой женской косметикой. Осмотрев тени и румяна, явно с боями отобранные по всей долине, Кир почувствовал себя участником пьесы, в которой все роли уже были распределены – мужчина умер, дочь выехала, алтайцы испортили тело, а женщины расстались с любимыми игрушками. Оставалось подчиниться и разрисовать неизвестного покойника, как живого. Он сгреб пакет и отправился вслед за посыльными к хибаре, одиноко стоявшей на отшибе.

Дальше было все, чего он ожидал, и даже сверх того. Привязанная к изгороди лошадь, чуя смерть, билась и хрипела, собаки выли и метались по двору, в доме было пусто, страшно, и уже во второй полутемной комнате на столе лежал усопший. Кир опомниться не успел, как ему сунули в руки бутылку водки, втолкнули внутрь и поспешно захлопнули дверь.

– Чего ради? – проворчал он, повязывая на лицо платок. – Воняет на соседней улице, а они двери закрывают. Русского духа боятся, нехристи…

Однако большая часть алтайцев была крещеной, и боялся он сам. И покойника, и этого дикого запаха, который, казалось, проникал под кожу, и того, что ему предстояло сделать. Безнадежно, как заключенный, Кир тщетно подергал крошечное окошко под самым потолком. Он отхлебнул водки, поморщился, нащупал в пакете коробочку с пудрой и, косясь куда-то на восток, приблизился к столу…

Об окончании этого дня у него остались самые смутные воспоминания. Кир, никогда не любивший крепко выпить, в пять минут опустошил бутылку, затем локтем высадил хилое стекло в окошке и часа полтора рассказывал покойнику о тщете всего земного. Однако, разглагольствуя, работал не покладая рук, поэтому, когда в дверь постучали, он, заплетающимся языком, но громко и гордо скомандовал:

– Заходи!

Вошли все те же алтайские хлопцы. А может, и другие, Кир и при свете дня, и на трезвую голову не очень-то их различал. Молча встали вокруг стола, подняли его вместе с телом и потащили к выходу. Кир, держась за пустую бутылку, как за последнюю опору, двинулся следом.

Коршуны вращались уже совсем близко, собаки, захлебываясь, брехали в спину, группа местных жителей молча жалась в отдалении, а посреди двора, склонившись над покойником, стояла совсем юная девушка с крышкой гроба в руках и… тихо смеялась. Кир, с трудом отдирая свинцовые ноги от вдруг ставшей такой тяжелой планеты, приблизился, чтобы взглянуть в лицо «безутешной». Оно было прелестно.

Опустив глаза на покойника, Кир оторопел. Ужас ударил сквозь хмель, и Киру мучительно захотелось смыться в степь, оседлать восточный ветер и улететь куда-нибудь за горизонт. Правильное и породистое лицо почившего мужчины было расписано, как физиономия дешевой проститутки. Жемчужные перламутровые тени переливались на веках, алый румянец в пол лица убеждал в том, что разврат бессмертен, а пунцовые губы сложились капризным увядшим бутоном. Кир застонал и с криком «Мама дорогая!» рухнул без чувств под стол.

Позже, уже от Лидии, а это она тогда стояла во дворе, он узнал, чем все закончилось. Покойника занесли обратно в дом, она смыла весь тот кошмар, который в полутемной комнате изобразил пьяный Кир, мертвое тело уложили наконец в гроб и погрузили в машину. Туда же втащили бесчувственного Кира. Мужчины быстро сбегали за его вещами, и вскоре печальная повозка затряслась через горы в направлении краевого центра. Кир окончательно пришел в себя, когда самолет разворачивался в полях над Москвой, заходя на посадку. Воспоминания проступали постепенно, под их грузом он все больше корчился и съеживался в кресле, так что, когда лайнер сел, Кир казался себе беспомощным карликом, забравшимся в гигантские одежды. Глядя на тонкий профиль незнакомой девушки, подсвеченный огнями за стеклом иллюминатора, он думал, что все случившееся в долине никогда не сможет соединить двоих людей. Он ошибался. Возможно, шаманы знали, о чем его просили. А может, и нет. Кто теперь скажет?..

– Простите, у вас прикурить не найдется? – раздалось у него над ухом.

Кир поднял глаза. Перед ним стояла та самая стройная барышня в белой шапочке, но уже одна, без подружки. Снежный мех сверкал на солнце, несмотря на то, что это тоже был убитый кем-то прелестный зверек, на этот раз Киру было его совсем не жаль.

– Да, конечно. – Он встал со скамейки, достал из кармана спички и на мгновение оказался так близко к темным глазам, что смог разглядеть и комочек туши на ресницах, и каплю стаявшего снега, зависшую на виске.

От девушки пахло морозом, сдобой и чуть горьковатым запахом незнакомых духов. Кир затушил спичку и отступил на шаг, чтобы рассмотреть ее с расстояния. Что сказать, незнакомка была хороша.

– Можно? – спросила она, кивнув в сторону скамейки.

– Конечно, – Кир поспешно стряхнул несуществующий снег, и они уселись рядом.

Он тоже закурил, и ветер поволок в сторону уже две струйки дыма.

– А где ваша подруга? – спросил Кир первое, что пришло в голову.

Девушка пожала плечиком.

– Позвонили, дела какие-то срочные, ушла, – она стряхнула пепел. – А вы с детьми гуляете?

– С внуками, – уточнил Кир.

Девушка с неподдельным удивлением посмотрела на него.

– Никогда бы не подумала, – она улыбнулась. – Вы такой…

– Какой? – Кир с удовольствием рассматривал румяные то ли от мороза, то ли от смущения щеки.

– Ну, вы производите впечатление… – девушка постучала сапожками, стряхивая с них снег.

Кир только приготовился задать следующий вопрос, но она продолжила сама.

– Вы не похожи на других…

– …дедов? – улыбнулся Кир.

Девушка с облегчением расхохоталась.

– Да, на дедушку вы точно не похожи, – она покосилась на Кира.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Софья.

– Кирилл Александрович, Кир, – он снял перчатку и протянул ей руку. – Очень приятно.

Ее рука была прохладной и упругой. Испытание для любого мужчины: такая ладонь подсказывала воображению, каким было тело, спрятанное под слоями одежды.

– Ну, скажите, а у вас дети есть? – блуждая в поисках темы для беседы, поинтересовался Кир.

Она качнула головой.

– Нет. Я вообще детей не очень люблю. Простите… – она поправила шапочку.

– Да нет, ничего. А можно узнать, почему?

– Вам правда интересно? – как будто с неохотой поинтересовалась она.

– Конечно!

– Как вам сказать… – девушка покосилась в сторону ревущих от злости близнецов, которые не то что игрушек, снега в сугробе не могли поделить. – Может, инстинкты еще не проснулись, может, еще чего. У меня уже все подружки нарожали детей. Знаете, замужем, не замужем – без разбору. Та, с которой я шла, – у нее вообще двойня. Она их с мамой оставила. Сбежала. «Надоело, – говорит, – только плачут и писают». А чего рожала, спрашиваю? «А как же, – говорит, – все рожают – и я тоже». Предназначение женщины! А я этого не понимаю, нет, ну, правда, – девушка оживилась, забыла о сигарете и, похоже, немного подзабыла и о самом Кире. – Нарожать пятерых детей, даже если они потом самолет захватят, – это нормально, а если я никого рожать не хочу, то я сразу – выродок какой-то.

– Да, не популярная у вас позиция… – пробормотал Кир.

– Вот именно! Недавно по телевизору показывали женщину, и она рассказывала, что не сложилось у нее, никогда не было детей, да она и не очень-то и хотела. Такой шум поднялся! Да как это возможно! Вы чудовище! Орали так, что рекламу поставили. Бог знает что устроили…

– А как же «плодитесь и размножайтесь»? – успел вставить Кир.

– Тогда надо было заселить землю, сейчас, похоже, пора расчищать, – отрезала девушка. – И потом, что-то сам Христос не особенно размножался.

– Христос изменил этот мир, – пряча улыбку, возразил Кир.

– А почему вы думаете, что я не изменю его? – без всякого смущения она посмотрела ему прямо в глаза.

В ее словах было столько обиды и искренней уверенности, что Кир решил не разочаровывать ее и промолчал. В стороне от них, разогнавшись с моста под горку, прогрохотал полупустой трамвай.

– Странный разговор у нас получился, – наконец пробормотал он.

Девушка усмехнулась.

– Все в этой жизни странно. А то, что вы, весь такой неотразимый, выгуливаете здесь своих… внуков, это разве не странно? Я ведь к вам не за спичками подошла, вы же понимаете…

Несколько минут оба, думая о своем, молча смотрели на кувыркающихся в снегу детей. Тем временем на деревянной горке, стоявшей в стороне, случился казус. Визжащая малышня дружно скатывалась в снег по обледеневшему желобу, стараясь поскорее отползти в сторону пока очередная тушка не обрушится сверху. И тут какой-то несчастный толстый мальчик застрял на самом верху в домике-скворешнике. Его гримасничающая физиономия виднелась в окошке, но, несмотря на собственные усилия и неослабевающий напор и визг сзади, мальчик не мог ни отступить, ни скатиться с горки. Взрослые, занятые своими разговорами, не отвлекались на детские вопли, для них это был привычный фон жизни.

– Так, Софья, – скомандовал Кир, вставая. – Не знаю, что у вас в голове делается, но сейчас пойдемте, надо растащить эту команду, пока они там не передавили друг друга.

Девушка кивнула, они направились к горке и приступили к спасательной операции. Кир пытался выцарапать из узкого проема застрявшего наверху мальчика, а Софья одного за другим сводила вниз по лесенке детей. Наконец, потеряв три пуговицы и оторвав карман, несчастный толстячок вырвался из узкого проема и спикировал к подножью горки. Тут же на него сверху высыпалась группа неучтенных ревущих карапузов, а со всех сторон уже бежали перепуганные родители утирать носы и разводить еще больший рев. Кир с девушкой переглянулись и отступили.

Они оба запыхались, растрепались и выглядели не лучше метавшейся по снегу малышни. Ее белая шапочка сбилась, темные волосы в беспорядке разметались по плечам, шарф Кира был весь в снегу, пальто перекосилось. Улыбаясь, они принялись приводить друг друга в порядок, поправляя одежду и стряхивая снег.

– Мне кажется, все у вас будет в порядке. Встретите хорошего человека, влюбитесь, выйдете замуж, и все произойдет само собой. – Кир привычным движением поправил девушке волосы и надвинул на лоб шапку. – Вы еще совсем молодая, злости много, а себя не знаете. Через несколько лет сами будете гулять здесь с коляской, вспоминать свои пламенные речи и смеяться…

Кир не успел договорить. Софья взмахнула рукой, явно собираясь сказать в ответ что-то резкое, но оступилась, и Кир инстинктивно подхватил потерявшую равновесие девушку. И словно в распахнутое пальто влетела горячая птица: Кир через одежду почувствовал все ее тело, ее запах, прерывистое и теплое дыхание. Рот с искрящимися на нем снежинками был совсем рядом, совсем близко, стоило чуть приблизиться и осторожно прикоснуться губами к алой ягодной пленке ее губ и прильнуть к ним, сдерживая мощную волну просыпающегося в теле желания… Софья закрыла глаза. Кир обхватил стройное тело, голова закружилась, всего один миг отделял его от поцелуя, как вдруг… все остановилось.

Стих шум улицы, и в наступившей тишине отчаянно заколотилось сердце. Как безумный, Кир посмотрел в сторону детской площадки.

– Дети… – прошептал он.

Их нигде не было.

Глава девятая

Вынырнув из обморочной трясины, Инга обнаружила себя в больничной палате. Само по себе это не расстроило и не обрадовало ее. По сосудам растекалось мощное успокоительное, и оглушенное сознание парило над реальностью. Недавние события остались где-то позади, заняв свое место в узком и темном коридоре воспоминаний. Дверь в него захлопнулась, и Инга спокойно лежала, рассматривая пошлые акварели на стенах и прислушиваясь к своим ощущениям.

Они были странными. Ингу почти не оставляла уверенность в том, что она бодрствует, но вот это «почти» слегка смещало акценты. Ей казалось, что стоит чихнуть – и она взлетит над кроватью, нахмуриться – и снег за окном пойдет сильнее и гуще, посмотреть на входящего в палату – и он споткнется о взгляд, как о препятствие. Все это забавляло и пугало одновременно. Инга уютно завернулась в одеяло и легла на бочок так, чтобы видеть окно. Она вспомнила точно такие же морозные узоры совсем на другом стекле.

Однажды много лет назад они с отцом остались на выходные на даче. Дом был старый, скрипучий, с ажурным крыльцом, окошками в кружевных наличниках и печкой с изразцами. Настоящий сказочный теремок. Отец работал тогда над оформлением романов Александра Грина, и маленькая Инга, перебирая пахнувшие краской иллюстрации, воображала себя то Ассоль, то Руной Бегуэм, то Дези Гарвей. На белой оштукатуренной стене возле кровати она нарисовала свои алые паруса, и, когда подступали сны и начинали слипаться глаза, кораблик принимался плясать на карандашной волне, и вот уже гигантский просмоленный бок тяжелой шхуны надвигался из сумерек, заполняя все пространство комнаты. Хлестали на ветру отяжелевшие от воды снасти, бушевал шторм, и дикие крики чаек мешались со свистом мистраля. Наутро Инга чувствовала соль на губах и находила на полу упругое перо, выпавшее из крыла морской птицы.

Она любила их квартиру в городе, но загородный дом, который по сходной цене сдавала крошечная, похожая на мышонка старушка, обожала. Здесь чай из самовара, настоянный на листьях черной смородины, казался волшебным зельем, паучок, затянувший темный угол прозрачной паутиной, – колдуном-оборотнем, здесь половицы скрипели под ногами невидимых царевен, и в пламени печи плясали призрачные тени.

Днем они обычно уходили далеко в бескрайние поля по слабым, едва заметным в глубоком снегу тропинкам. Инга обожала, когда отец брал ее на руки и подбрасывал высоко в небо. Белая земля летела вниз, и Инге казалось, что она, как птица, парит над снегами. Румяные, разгоряченные, накувыркавшиеся в сугробах и набегавшиеся по спящему лесу, в котором между темных ветвей мелькали желтогрудые синицы или восхитительные черно-белые сороки, они возвращались в свой теплый дом. Кир доставал вкуснейший борщец, потомившийся в печке, нарезал мягкий пористый хлеб с хрустящей корочкой, наливал себе запотевшую стопочку водки, а Инге – брусничного морсу, и они садились обедать. Голодная и веселая, она с аппетитом уплетала нехитрые яства, с восторгом поглядывая на отца. Инга уже умела сравнивать и понимала, что не только для нее Кир самый красивый и сильный на свете. Она часто замечала внимательные и восхищенные взгляды, которыми женщины провожали его высокую фигуру. Видела, как они заглядывают ему в глаза, смеются его шуткам, улыбаются при его приближении. Ничего еще не понимая, Инга улавливала наэлектризованную атмосферу вокруг него, но она не волновалась, Инга была уверена, что отец всегда будет с ней.

В тот зимний вечер на даче они сидели, обнявшись, на диване, обитом голубым китайским шелком. Инга гладила пальчиком вышитых аистов и стрекоз, а отец рассказывал истории о зеркалах и стеклах. О том, как в далекой Италии, в городе, стоящем на зеленой воде, мастера плавили песок и получали прозрачные пластины. Подмастерья покрывали их серебром, и вот уже рыжеволосые красавицы-горожанки с удивлением рассматривали свои отражения, гадая, бог или дьявол выглядывает на них из таинственных, как воды Адриатики, глубин. Воображая себя белокожей принцессой, чьи ребра стиснуты тесным корсетом, а кудри развеваются во влажном воздухе, Инга постепенно погружалась в дремоту, и мерцание отражений волшебного стекла, и шепот, и плеск волн в каналах сопровождали ее на пути в сон.

Когда Кир взял ее на руки, она тихо заворковала, прижалась к нему и приготовилась нырнуть в свою кровать. Однако отец пересек комнату, вышел в прихожую и вскоре они оказались на прохладной и полутемной веранде. Инга недовольно запыхтела, приоткрыла глаза и вдруг в одно мгновение проснулась. Все еще обнимая отца за шею, она подалась вперед и прижалась носом к стеклу. Инга молчала, почти не дышала, не шевелилась. И было от чего. В саду, в свете больших свечей сверкали и переливались стеклянные принцы и принцессы, волшебницы и феи, невиданные зверьки, длиннохвостые птицы, каскады цветов, гномы, эльфы, тролли… Словно под старыми спящими яблонями, раскрылись ворота в другой мир, и он ждал Ингу.

Отец тепло одел и укутал ее, и они вместе вышли в волшебный сад. Часы летели, постепенно слабели свечные фитили, а Инга все кружила по снегу, танцуя с эльфами и выгуливая павлина с прозрачным опереньем. Она так и не поняла, когда заснула – на улице в разгар морозного бала или дома на своей подушке. Всю ночь она гуляла по облакам, и тролли придерживали шлейф ее платья, сотканного из росы и солнечных лучей…

Утром она первым делом подбежала к окну. Прозрачные гости исчезли, и снег, выпавший за ночь, скрыл все следы. Отец рассказал за завтраком о волшебнице, прилетевшей накануне ночью в их двор, но Инга точно знала, что это был волшебник, знала, кто он и как его зовут, все слушала, слушала и только крепче прижималась к Киру, готовая поверить любому его слову и сохранить в тайне свои догадки.

Много позже она узнала, что в соседнем поселке несколько художников организовали выставку ледяной скульптуры. Кир договорился с ними, и на одну ночь их двор превратился в настоящую зимнюю сказку…

Внезапно дверь в палату скрипнула и приоткрылась.

– Толь! А Толь! Ты здесь, что ли? – просунулась внутрь растрепанная женская голова.

– Умер Толя, – зачем-то мрачно произнесла Инга.

– Ой, батюшки святы, мать пресвятая Богородица, спаси, сохрани и помилуй, – скороговоркой пролепетала незнакомка и поспешно скрылась.

Инга легла на спину, уставившись в невысокий серый потолок. В последнее время она все чаще возвращалась в прошлое. Инга знала, что, когда и как она сделала для того, чтобы ее жизнь вильнула в произвольно выбранном направлении. А здесь, в больничной палате, которую она для смягчения положения вещей назвала палаткой, больше и делать было нечего, кроме как вспоминать. И Инга вспоминала, перебирала в памяти все мелочи, оставшиеся за бортом ее дрейфующей к неизвестной цели жизни.

Странное дело, но Инга совсем не спешила покинуть этот дом, стоявший в окружении парка, который многие по старинке называли сумасшедшим. Более того, она даже радовалась возможности отлежаться и отсидеться за этими казенными стенами. Задавшись вопросом почему, она неожиданно быстро получила ответ. Ей некуда было идти. Виктор умер, отец и муж давно стали чужими, ее собственный дом был пуст, а дети… нет, вот об этом у нее сейчас точно не было сил думать.

Инга беспокойно заворочалась на кровати. Память, как волна, тут же подкинула воспоминания о ярком свете, о фигурах в белом, бродящих на периферии зрения, о страхе и тоске, не отпускавших ее до того момента, пока в медленном обратном отсчете не растворилось все: резкие запахи, приглушенные звуки, чужие голоса и грохот собственного сердца. «Десять, девять, восемь, семь…»

Инга встрепенулась. Нет-нет… Это ловушка. Нельзя гадать, как бы оно все повернулась, если бы однажды она не…

– Ну, что, Инга Кирилловна, – пожилая веселая медсестра бесцеремонно вплыла в палату. – Как самочувствие? Настроение? Аппетит? Хотите кушать? Сегодня тетя Фима такие котлетки сделала, пальчики оближете. Принести вам, пока свежие? А то нельзя же, столько лекарств, и все на голодный желудок. И постель у вас чего-то сбилась, давайте-ка я вам ее подберу.

Она принялась поправлять одеяло вокруг Инги.

– Вот так, вот так… Ничего, полежите немного, отдохнете, через пару недель будете как новенькая. Ой, нежное вы поколение, что говорить… Чуть что, сразу с катушек срываетесь… Батюшка ваш, Кирилл Александрович, звонил. Интересовался, как вы тут. Такой обходительный мужчина… Сказал, заедет, спрашивал, чего привезти. А голос у него такой бархатный, я слушала и прямо таяла… Ах! – она отмахнулась от своих страстей и вдруг с испугом уставилась на пациентку. – Ой, мамочки, Инга Кирилловна, чего это вы? Инга Ки…

Глаза Инги закатились, наружу вывернулись белки, она захрипела, забилась, пена показалась у ее рта, и долгий, дикий крик вырвался у нее из груди.

– О, господи ты боже мой, – медсестра выбежала в коридор. – Антон Тимофеич! Антон Тимофеевич! Девочки, врача, быстро, в пятнадцатую. Опять началось. Антон Тимофее-еви-и-ич…

– Вы, Гаврила Петрович, в школе плохо учились. О чем мы говорим! Какая такая семья!

Два опрятных старичка сидели на остановке, как будто в ожидании транспорта. Однако автобусы и маршрутки подъезжали и отъезжали, а пожилые люди все продолжали препираться.

– Человечество произошло от братоубийцы, – продолжал тот, что в светлом стеганом пальто. – Каин убил Авеля, и пошло-поехало. Откройте любую газетку – это ж читать страшно: «Зарубил мать топором за то, что на водку денег не дала», «Отравила семью сестры из-за двухкомнатной квартиры», «Застрелил собаку, потому что громко лаяла»… Это что же за люди такие? Человек – это союз земного и божественного. А где в этих подонках Бог? А?.. Что вы говорите, Гаврила Петрович?

– Я ничего не говорю, Семен Васильевич, – поморщился, дождавшийся наконец своего слова собеседник. – Вы же, как заведенный, рта открыть не даете. А я вот что думаю: вы так кипятитесь, а себя вспомните, в 53 году при живой жене кто завел себе любовницу? Что отмахиваетесь?

– А кто не без греха? – пошел в атаку Семен Васильевич. – Вы, Гаврила Петрович, вообще морковку воровали с колхозных полей. А Господь и вам говорил «не укради», и вы знали это. Так что не надо. Тот, на ком пятна нет, вчера родился. И уже завтра в чем-нибудь обязательно оступится.

Оба отвлеклись на сильный шум, поднявшийся на проезжей части. На большую дорогу из переулка выезжали «жигули», тяжелый руль крутила пожилая женщина с гордо поднятой головой. Великодушно игнорируя возмущенный вой сигналов и оскорбительные крики мужчин, она неторопливо выводила свое авто из придорожной грязи. Со стороны казалось, что дама слепа, глуха и совершенно бесчувственна к происходящему, но когда она уже заняла свое место на дороге и общая скорость потока в этом месте свелась к нулю, из окна автомобиля высунулся средний палец руки в красной вязанной перчатке. За этим пальцем, как за знаменем, продолжая оглушительно гудеть, весь кортеж с черепашьей скоростью направился в сторону Яузы. Семен Васильевич только головой покачал. Непонятно, одобрял он или осуждал смелую женщину.

– Вообще, ерунда все это… – неожиданно произнес он. – Человек глуп, пуст и несовершенен. Никчемный, бесполезный, уродливый, бесталанный, тупой, кривой, идиот, гнида, хам, сволочь…

– Эй, эй, Семен Васильевич! – приятель схватил разошедшегося пенсионера за локоток. – Я понял, понял, успокойтесь! Так и до инфаркта недолго. Люди сволочи – большое дело! Но ведь бывают и исключения…

– Ага, – постепенно успокаиваясь, проворчал Семен Васильевич. – А вы их сами-то видели?

Гаврила Петрович собрался было подтвердить или опровергнуть слова приятеля, но так и остался сидеть на вдохе, с открытым ртом и вытаращенными глазами. Заметив эту странность, Семен Васильевич проследил в направлении ошеломленного взгляда Гаврилы Петровича и сам застыл, вжавшись в скамейку.

Прямо на них бежал высокий и плотный мужчина. В развевающемся на ветру пальто он был похож на гигантскую черную бабочку, мечущуюся в тупиках Таганских холмов. Его пальто было разорвано в плечах и забрызгано жидкой грязью по подолу. Чудом проскочив между прохожими, он, словно слепой, всем телом ударился о прозрачную пластиковую стену остановки и невидящим взглядом уставился на онемевших пенсионеров.

– Гаврила Петрович, что это? – пролепетал Семен Васильевич.

– Это… – начал было Семен Васильевич. – Это…

Он замолк на полуслове. Как завороженный, старик смотрел в глаза незнакомцу и не мог оторваться. Они были полны такого страдания и ужаса, что внушали не сочувствие, а страх.

– Дети… Дети… – он оторвался от своей опоры и шагнул внутрь под крышу. – Вы не видели?.. Дети… Двое… Мальчик поменьше и девочка… Шапочка с помпоном… Шарф полосатый… Не видели?!!

Старики словно онемели.

– Двое детей?.. Девочка и мальчик поменьше… Пальто темное… У мальчика комбинезончик… Что? Нет?! – вдруг он сорвался в страшный крик и схватил за воротник одного из стариков. – Что вы головой трясете? Я не понимаю ничего! Что? Не видели? А кого-нибудь вы видели?!! Никого?! Вообще никого?! Да как же вы живете, если вы никого вокруг себя не видите?!!

Кир отступил от бесполезных перепуганных стариков. Он бежал вперед, не разбирая, где мостовая, а где проезжая часть. Сугробы, дома, вывески на фасадах, лица людей – все металось и раскачивалось, а он никак не мог найти точку, ту дверную ручку, тот взгляд или стену, за которые можно было бы зацепиться, встать и ощутить твердую почву под ногами и ясную мысль в голове. Ничего не выходило.

Пряча глаза и отворачиваясь, мимо спешили прохожие, не задерживаясь, совсем рядом, но словно в другом измерении. В двух шагах проносились автомобили. Дома наплывали как скалы, многократно увеличенные лица эстрадных певцов ухмылялись с афиш, Кир тяжело дышал, почти задыхался и уже догадывался, что не в этом, а в каком-то другом мире потерял детей. Город сомкнулся вокруг него квадратом переулков и площадей, и Кир понял, что квадрат-то черный. Та самая икона супрематизма, намалеванное смесью из гуталина, дегтя и дерьма нулевое измерение вывалилось из плена холста и раскрылось в трехмерном пространстве воротами в Никуда, где Никто и Нигде ждали одного испуганного и слабого человека…

Кир осмотрелся. Он стоял под темным сводом арки. Из внутреннего двора навстречу ему трусил пес. Бездомный, помятый, утомленный одиночеством, холодом и голодом, он поднял унылую морду и с тоскливым безразличием глянул на человека. Кир машинально сунул руку в карман. В глазах пса на мгновение вспыхнул интерес, драный хвост качнулся из стороны в сторону, но вынырнувшая на поверхность ладонь была пуста. Пес свесил голову, вздохнул и, держась холодной стены, потрусил куда-то на север. Кир отер со лба горячий пот. В отличие от собаки, ему надо было двигаться на юг…

Когда он ворвался во двор собственного дома, уже темнело. Железная дверь подъезда ударила в спину, лифт оказался занят, и Кир, понимая, что не в силах ждать, спотыкаясь и пропуская ступени, побежал вверх. Сердце шумело, в висках стучало, и он чувствовал, что силы уходят. Кир ушел с улиц, отступил, когда понял, что город не отдаст детей.

Громыхнув замками входной двери, Кир ворвался в прихожую.

– Настя! Настя! – выкрикнул он в темноту неосвещенного коридора.

Кир с трудом стянул сдавивший горло шарф, кое-как отделался от рваного пальто, задел вешалку, сшиб все, что стояло на столе, промахнулся мимо выключателя, и, тяжело дыша, продвинулся в сторону гостиной.

– Настя, – на этот раз его голос прозвучал тихо и беспомощно.

Пока Кир был занят, пока он бегал по улицам, искал, кричал, звал, хватал за руки бесчувственных прохожих, страх забавлялся с ним, гоняя из угла в угол, из подворотни в подворотню, через дорогу, вверх по мосту, вниз на площадь и обратно. Но здесь, в тишине пустой квартиры, Кир без сил и надежд скулил от нахлынувшего отчаяния.

– Настя… – он сполз по стене вниз. – Настя…

С тихим скрипом открылась дверь гостиной, и в темноте коридора образовалась узкая щель белого дневного света. Кир прижал мокрые от пота ладони к груди, пытаясь через плоть, кровь и фабричную ткань одежды добраться до самого сердца, поймать, сдавить его в ладонях и заставить наконец замолчать.