Текст книги "Предрассветные призраки пустыни"

Автор книги: Эсенов Рахим

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Кто туда ездит? – засмеялся Таган. – Джунаидовские сыновья! А им все равно, что Иран, что Туркестан, что Коран, что языческие идолы Лат и Минат… Им лишь бы власть да деньги!

Ашир стоял рядом с отцом и видел, как менялось лицо Курре, как ненависть желтым пламенем вспыхнула в глазах, но тут же угасла: с Таганом было одиннадцать красноармейцев. Курре сник, воровато отвернулся.

– Ты, как всегда, прав, Таган, – вздохнул притворно одноаульчанин.

– Одумайся, Курре! – отъезжая, проговорил Таган.

В памяти Ашира стояло униженное, усталое лицо Курре. Отец с досадой хлестнул камчой танцующего скакуна и поскакал в степь, Ашир и другие всадники помчались следом.

Дороги, которые вызвали в голове Ашира эти воспоминания, далее совсем разбежались. Близился уже полдень. Завиднелись развалины древнего городища – Шехрислам. Барханы дышали одуряющим зноем. Ашир погонял ишака, но казалось, что он вовсе не движется, топчется на одном месте. Унылой и однообразной была местность.

Наконец-то Ашир все-таки добрался до опаленных солнцем полуобвалившихся крепостных стен Шехрислама, сделал привал. Повсюду валялись обломки керамики древних кувшинов, пиал, светильников, чаш. Некогда ярко-синие, бирюзовые, зеленые, желтые, теперь поблекшие и тусклые, они напоминали о дали веков и грозных бурях истории. Где-то здесь, быть может, у этой груды черепков, пролилась кровь его отца…

У самых ног Ашира валялся потрескавшийся, но еще целый кувшин, украшенный черной росписью глазури. Он очистил сосуд от налипшей глины и поразился мастерству древнего умельца, искусно нанесшего и летающих птиц, и всадников, и женщин, провожающих в дорогу своих сыновей. Кто этот мужественный мастер, осмелившийся в глухое средневековье, в пору разгула мракобесия и фанатизма бросить вызов религии – изобразить людские лица? Да еще в Шехрисламе – городе ислама!

Древний город, вообще седая старина всегда поражали воображение Ашира, манили своей таинственностью и загадочностью. Цитадель вольных огузов – предков туркмен, – стоявшая на караванных дорогах, возникла еще в девятом веке как столица области Языр. Один из крупных торгово-ремесленных центров Северного Хорасана связывали пути-дороги с Хорезмом и Индией, Персией и Аравией, Афганистаном и Китаем.

В двенадцатом веке эти стены слышали звон мечей отважных огузов, восставших против деспотичного султана Санджара, видели его поражение, бегство и плен. Центурии Шехрислама, создаваемые по образцу древнеримского войска, при Хинду-хане, правителе Языра, ходили походами на Хорезм, но после смерти его султанша Турхан-хатун интригами и кознями присоединила область к Хорезму. В боях с иноземцами Шехрислам познал цену победе и верности, предательству и измене.

Полуденную жару Ашир переждал в тени Западной цитадели древнего городища, а к вечеру, когда над степью взвились жаворонки – вестники наступившей прохлады, – он двинулся в путь. Он ехал не останавливаясь до поздней ночи, пока не скрылась луна, щедро поливавшая бледным светом дорогу, петлявшую среди барханов. Не разводя огня, Ашир перекусил зачерствевшим хлебом, головкой лука, запивая холодной водой, и прикорнул у теплого верблюжьего бока.

Проснулся он с рассветом. Едва развиднелись очертания близлежащих барханов, Ашир снова пустился в путь. Унылая дорога опять медленно потащилась под копытами ишака, лениво бредшего по песку.

До колодца Кирпили оставалось километров пять-шесть. «Через часик с лишним буду там», – подумал Ашир и тут же почуял запах конского пота. Ветер дул с севера. Следом донесся храп лошади, звяканье стремени. Чуткие уши Ашира расслышали какие-то едва уловимые шорохи.

Всадники появились внезапно из-за барханов. Ашир насчитал десятерых. Вооруженные, в лохматых тельпеках, надвинутых на глаза, они неслись вскачь. Ашир вглядывался в них – ни одного знакомого лица. И тут же несказанно обрадовался, что не захватил с собой оружия, мысленно благодаря предусмотрительность своих командиров. «Оно тебе только повредит, – наставлял Чары Назаров, – обуза лишняя, улика против тебя. Ты же идешь с мирной миссией, вроде как бы парламентером, а парламентеры оружия с собой не берут».

Всадники, спешившись, плотным кольцом обступили путника. Они были так близко, что он хорошо разглядел их загорелые лица, чувствовал резкий запах немытых тел. Значит, давно мотаются в песках, если их таким душком проняло. За спинами басмачей торчали дула английских винчестеров, а у одного – видно, онбаша, вожака десятки, – из-за широкого шерстяного кушака выглядывала рукоятка оголенного маузера. Кони сухие, гладкие, а вид у седоков отдохнувший. «Они или с Кирпили, или ночевали где-то вблизи, даже не успели лошадей заморить», – отметил про себя Ашир. В том, что перед ним басмачи, он ничуть не сомневался.

– К-кто такой? – слегка заикаясь, спросил один из всадников, не отвечая на приветствие Ашира.

– Человек! – улыбнулся Таганов.

– Не смерди, человек! Отвечай, если не хочешь остаться здесь навеки! Что везешь?

– Трус лишь дома для брани откроет рот, вне наживы не знает иных забот. Робкий к жадности склонен, морит он скот, смелый склонен к щедрым затеям всегда.

– Ты, кретин, в своем уме?! Что ты болтаешь?

– Стихи…

– Что-что?!

– Стихи, говорю, стихи Махтумкули.

– А Махтумкули молитве покаянной тебя не научил? – всадник решительно сорвал с плеча винчестер.

– Эй, Сапар, не торопись! – сказал со смешком онбаш, отведя рукой винтовку товарища. – Успеем еще.

Он, повернувшись к Аширу, спокойно спросил:

– Куда путь держишь, парень?

В острых глазах онбаша – вожака десятки – мелькнули озорные огоньки: то ли он потешался над своим незадачливым товарищем, которого высмеял этот незнакомый парень, то ли по молодости бравировал своей властью.

– В Кирпили, мой Кемине, – ответил ему в тон Ашир.

– Это я – Кемине?! Почему? – прыснул от смеха онбаш.

– Да потому, что ты, видать, человек веселый, а веселые добры… Таким был Кемине, ученик великого Махтумкули.

– Ну а Сапар, по-твоему, какой человек? – расплылся в широкой улыбке онбаш.

Лесть – оружие разведчика, и она, даже не очень тонкая, уже расположила басмача к Аширу. Таганов немного помялся, как бы не решаясь ответить.

– Ну, ну, не бойся, давай!.. – смеясь, загалдели басмачи.

– Если вы так хотите, скажу… Знаменитый Сары-бахши говорил: «Злость человека заключена в пятках. Да, да, в пятках. Когда он серчает, злость бросается к сердцу… Оттого он становится зол вдвойне. Высокий, рослый человек – добродушен. Пока злость дойдет до его сердца, она растечется по всему телу… И от зла останется один пшик! А низкорослые – те желчны… Из-за малого роста у них расстояние от пяток до сердца небольшое… Как разозлится, злоба враз и у сердца, негде желчи разлиться…» Так и Сапар ваш, маленький, наверно, потому злой, а онбаш высоченный – он добрый и веселый!..

От дружного гогота басмачей кони испуганно запрядали ушами.

– Где это было видано, – продолжал Ашир, – чтобы человек человеку не отвечал на приветствие? Ведь «салам алейкум» от Аллаха, не от человека. Я с ним здороваюсь, а он мне – «Кто ты такой?». Да ты хоть будь самим пророком Сулейманом, поздоровайся сначала…

Долго еще потешалась десятка над незадачливым Сапаром-Заикой, видно, постоянным объектом розыгрышей этих молодых парней, томившихся от безделья, скучавших по живому человеческому слову, ядреной шутке. В том Ашир убедился после.

– И что ты там, на Кирпили, забыл? – спросил онбаш, не переставая пытливо, с теми же смешинками в глазах разглядывать Ашира.

– Я еду к вашему сотнику Хырслану…

– Откуда ты знаешь его? Почему ты думаешь, что мы с Кирпили?

– Знаю! Еще знаю и Мовляма. Он мой земляк, из одного аула…

– Ты конгурец? Как тебя зовут?

– Я Ашир, сын Тагана…

– Комиссара Тагана? – Сапар злорадно ощерился и, обращаясь к вожаку, сказал: – Ты что милуешься с этим змеенышем? К бархану его – и баста!

– Эй, Сапар, путаешь, – ответил Ашир, – мой отец был командиром кавалерийского эскадрона…

– Все равно большевик!.. Свинья белая или черная – не одно ли то же…

Не успел басмач договорить, как Ашир схватил его за грудь, приподнял и, чуть подержав в воздухе, шмякнул оземь. Да так, что у оскорбителя лязгнули зубы. На уголках губ показалась кровавая слюна – видно, Сапар прикусил язык.

Таганов спохватился, но поздно. Кто-то обозленно выхватил длинный нож и бросился к Аширу, готовый прикончить обидчика, но онбаш повелительно остановил его.

– Говоришь «был». А что, отца твоего нет в живых? – спросил он.

– Еще не прошло и года, – Ашир кивнул головой. – Память отца свята, и я никому не позволю… Вы хоть на куски порежьте меня. А теперь ведите к Хырслану. Я к нему по делу. Очень важному! А потом делайте со мной, что хотите…

До Кирпили добрались быстро. Ашир переживал за свою выходку. Это была его первая ошибка. «И надо же было сорваться, – досадовал он на себя. – Что бы Касьянов сказал? По крайней мере по головке не погладил бы… Меня могли прибить, а главное – дело завалил бы. Хорошо, вожак десятки попался рассудительный… Понял меня… Вот она, та спасительная случайность, о которой говорил Касьянов. На ней далеко не уедешь…»

В юрте, куда ввели Таганова, пахло дымом, паленым мясом, потом. У очага сидело человек девять – аксакалы. В центре на тощих подушках полулежал грузный мужчина средних лет. Лицо свирепое, изрытое оспой. Ашир догадался – Хырслан-бай, басмаческий сотник. Сидевшие величали его сердаром.

– Кто ты и что забыл здесь? – спросил рябой.

Ашир назвался и сказал:

– Я хотел бы поздороваться с Сары-ага, с твоим отцом, Хырслан… Он не знает меня, но зато должен помнить моего отца, Тагана, с которым в голодный год ходили в Иран… И еще я пришел к своему другу Мовляму… Его мать ждет. Она при смерти. Кто знает, сколько еще протянет… Плачет, сына зовет…

Кто-то завозился рядом, вздохнул. Лишь сейчас Ашир разглядел сидевшего у дверей Мовляма, сумрачного, задумчивого.

– Сходи напои моего коня, – приказал Хырслан, досадуя, что Мовлям услышал этот разговор.

Мовлям нехотя вышел. Хырслан насупился:

– Докажи, что ты не змея и у тебя нет жала… Может, подослан пронюхать, где мы живем?

– Не верь змеенышу, Хырслан-бай, – поддакнул один из аксакалов, – он же шпион, его отец верой и правдой служил Советам…

– Пронюхивать нечего, – ответил Ашир, – в Бахардене любой мальчишка знает, что Хырслан со своей сотней остановился у колодца Кирпили.

– Да? – Хырслан удивленно вскинул брови. – Много красных солдат привел Чары Назаров в Бахарден?

Ашир мотнул головой – мол, ему не известно.

– Три дня в пути был, ничего не знаю.

– Зато мы все знаем, Аллах нас не покидает, – усмехнулся басмаческий главарь. – Хотите нас выловить, но ничего не выйдет!

– Послушай отца, сынок, – перебил его тщедушный старик в нарядном хивинском халате. – Незнаком мне этот юнец, зато весь род его отца до седьмого колена знаю… Гость он наш, а гость свят по обычаям предков… И с заклятого кровника волос не упадет, если придет гостем в дом туркмена. Не тронь парня, он же брат Джемал, твоей жены… Неужели ты забыл, сынок? И я тебе рассказывал, что ты родился в юрте, подаренной нам Таганом. А по обычаям…

– Сейчас не до обычаев, отец! – раздраженно бросил Хырслан. – Пожалеем его, а он нас не пощадит. Не он, так другие.

И приказал, багровея:

– Уберите его отсюда!..

Ашира отвели в другую юрту, выставили снаружи охрану.

Темнело быстро. Ночь тянулась бесконечно долго. Ашир вслушивался в ночные звуки басмаческого стана – приглушенные людские голоса, блеяние овец, цокот конских копыт на соседнем такыре, шарканье широких стоп верблюда, беспрестанно тянувшего из колодца тяжелую бадью из сыромятной кожи, наполненную водой.

«Неужели сестра моя стала женой Хырслана? – думал Ашир. – Этого бездушного бандита. Он же слушать меня не хочет. Не в юрте же отсиживаться послали меня! Надо вырваться отсюда любой ценой, упросить Сары-ага, отца Хырслана… К людям! Только бы утра дождаться…»

Ашир не знал, что в эти часы старый Сары-ага рассказывал сыну и аксакалам давнюю историю, приключившуюся с ним на земле Ирана. Разве можно забыть тот страшный год? Людей долины Кесе Аркача косила голодная смерть, нагрянувшая после неурожая. Дайхане оставляли родные края, переселялись на берега рек Мургаба, Амударьи, уходили в Иран, Афганистан.

Два закадычных друга Таган и Сары в поисках хлеба подались за горы, в Иран. По дороге, чтобы не умереть с голоду, нанимались к баям, пахали, косили, пасли чужих овец… Лишь на третий месяц они добрались до Гумбет-Хауза, что в Туркменской степи, где живет воинственное племя иомудов.

Друзья остановились у местного мираба, распределителя воды на всю округу, некогда гостившего в Конгуре. Жили у него два дня. На третий услышали, что по аулу Гумбет-Хауз ходит глашатай и созывает всех на байский той. Местный феодал по случаю рождения долгожданного наследника закатил большой пир. Той так той. У туркмен принято идти на торжество всем: и родным, и близким, и соседям, и односельчанам, незнакомым и даже случайным прохожим. Всех примут как желанных. Мираб пошел на праздник сам и повел с собой своих гостей. Ну какой же той без гореша – национальной борьбы в кругу перед гостями?

Друзей потянуло туда, где собрались пальваны – борцы со всей Туркменской степи. Народу привалило тьма: болельщики, любители, а кто просто от скуки пришел поглазеть на празднество… По кругу, переваливаясь с боку на бок, как балованное дитя, расхаживал босоногий ражий детина. Бревно бревном – ни обнять, ни обхватить. В узких туркменских штанах, в расшитой рубашке навыпуск. По правилам гореша первым выходил пальван, которого в округе еще никто не одолел. Красномордый судья состязаний зычно объявил: «Кто выйдет бороться с Баллы-пальваном? Кто? Выходи!..»

Прокричав второй, третий раз и убедившись, что никто не желает схватиться с Баллы-пальваном, судья заключил: «Нет никого? Люди, слышите?! Приз присуждается нашему непобедимому Баллы-пальвану».

Он подал любимцу публики дорогой кумачовый халат и шерстяной кушак. Тот нарочито небрежно сграбастал пятерней подарки и под восхищенными взорами зрителей горделиво зашагал на место. На круг важно вышел второй пальван. Тоже здоровяк, но чуть ладнее и тоньше Баллы. Опять судья кричал как заведенный. Народ беспорядочно гомонил, но выйти на круг никто не решался. Тогда-то Сары и Таган зашептались. У Тагана, вначале опешившего при одном виде Баллы, зачесались руки. Ведь во всем Кесе Аркаче за ним укрепилась слава лучшего борца.

Мираб, заметив блеск азарта в глазах Тагана, сказал: «Я вижу, моих гостей уже пленил кейф гореша… Не хотите ли силами помериться?» Таган промолчал. Таков неписаный этикет: за борца принято говорить близкому другу.

«Да, если позволит наш гостеприимный хозяин», – ответил Сары.

Мираб переговорил с судьями-эминами. Те одобрительно закивали головами. Таган не поверил своим ушам, когда трижды огласили его имя, даже откуда он родом и какого племени… Он, сбросив с себя халат, остался в просторной латаной рубашке. Кто-то хихикнул: «А пальван-то в драных штанах! То бишь рубашке…» На остряка зашикали.

Собравшиеся невольно залюбовались упругой, будто вколачивающей гвозди походкой Тагана. А когда он умело и профессионально обхватил противника, так что тот завертелся на месте, толпа застыла в ожидании. Но короткая схватка разочаровала людей, ожидавших увидеть интересное, захватывающее зрелище. Миг – и Таган будто играючи повалил соперника. Тот, поспешно поднявшись с земли, багровый от злости, запальчиво бросил: «Да-да-вай еще раз!»

Но вмешался Сары и увел Тагана на место.

Побежденный, которого во всей округе одолевал лишь могучий Баллы, не унимался: «Я выставляю свой собственный приз… Пусть гость из долины Ахала схватится со мной еще разочек!..»

Судьи праздника стали советоваться с хозяином тоя. Тот высокомерно заявил, что не нуждается в приношениях побежденного пальвана, и сам выделил еще один щедрый приз – пусть только Таган согласится. Таган, получив добро Сары, вышел на круг и снова легко положил на землю иомудского борца.

Девять лучших пальванов Туркменской степи не устояли перед силой и мастерством борца с равнины Ахала. Его колени ни разу не коснулись земли. Из девяти схваток Таган вышел победителем.

Сколько ни взывали судьи к толпе, никто больше не решился бороться с Таганом. Тогда обескураженные устроители тоя захотели выставить против Тагана богатыря Баллы. Сары, взглянув на набычившегося великана, тихо прошептал другу: «Ох, не одолеть тебе такую гору, не одолеть!..» Он категорически запретил Тагану выходить на бой. Но болельщики неистовствовали: «Что, кишка тонка, пальван из Ахала?! Выходи, трус!» Не скрывали свою злость даже эмины, обычно невозмутимые и бесстрастные: «Приехал какой-то ахалинец, положил всех наших пальванов и хочет уехать победителем!» Публике было обидно за своих поверженных любимцев.

«Сары, позволь, я схвачусь с Баллы, – не утерпел Таган. – Видишь, народ нами недоволен. Что они подумают о нас? Все-таки мы не у себя дома… И нечестно как-то получается: всех поборол, а с Баллы не выхожу. Надо встать и признать себя побежденным или бороться!.. Повалит так повалит… Зато после не буду терзаться, попрекать себя всю жизнь: „Вот надо было выйти, может быть, одолел бы…“»

«Да ты посмотри, какая он громадина! – вздохнул Сары. – Рук не хватит его обхватить… Ну, Аллах с тобой, иди, Таган!»

«Ничего, у него кушак крепкий», – и Таган, разувшись, вышел на середину. Долго водили пальваны друг друга по кругу. На какие только уловки не пускались… Силой, уменьем, хитростью они были под стать друг другу. В своем доме, говорят, и стены помогают: толпа подбадривала своего кумира, а Тагану улюлюкала. Вдруг она взревела: пальваны оба повалились, как подрубленные чинары, одинаково коснувшись земли боками. Ничья! Но судьи слукавили, присудили победу Баллы. Разгорелся спор. Сары, доказывая правоту, горячился, бегал от бая к судьям, обращался к людям, но те ратовали за Баллы: своя рубашка ближе к телу.

«Послушайте, люди, послушай ты, бай-ага, и вы, судьи! – вмешался мираб. Его голос дрожал. – Гость у туркмен почетнее отца, свят по нашим обычаям… Эти два текинца, вы знаете, мои гости. Сейчас вы кровно обижаете и меня и гостей… Все видели, что была ничья. Слов нет, пальваны достойные, боролись как львы. Но азарт игры застелил дымом ваши глаза, лишил рассудка… Если вы откажете в справедливости, я по праву хозяина дома возвращаю все честно завоеванные Таганом призы и покидаю с гостями этот той, этот дом и уношу в своем сердце обиду… Вы оскорбили моих гостей, значит, и меня оскорбляете вдвойне».

Толпа застыла в ожидании. С места поднялся бай и взмахнул рукой: «Эй, народ! Я объявляю ничью. Никто не победил. Но пусть пальваны борются до победы».

Народ загудел – не то одобрительно, не то осуждающе. Борцы сошлись на кругу вновь. Долго и изнурительно пытались они одолеть один другого, сомкнувшись в железных тисках. Не раз, тяжело переводя дыхание, разжимались, расходились в разные стороны, чтобы схватиться снова и снова. Когда у Тагана, казалось, силы были на пределе, он, совсем отчаявшись, приподнял противника и волчком закружился с ним на одном месте. В тот миг он вспомнил, что еще дома так же победил одного могучего пальвана, до тошноты не переносившего кружения. Баллы оказался таким же: у него на третьем обороте закружилась голова.

«Я даже не знаю, как я его повалил, – рассказывал после Таган своему другу. – Чувствую, подкашиваются ноги, сам валюсь. Думал, все, хана мне… Смотрю, Баллы подо мной лежит, сопит, морщится… Одолел-то я его еле-еле! Силен шайтан, как слон!»

Болельщики Баллы встретили победу Тагана гробовым молчанием, кто-то обозленно выкрикивал обидные слова. Молчали посрамленные судьи. Аксакалы, сочувственно провожая взглядом униженного поражением Баллы, удивленно покачивали мохнатыми тельпеками: «О, как можно такую скалу свалить?!» Они ждали, что скажет бай. Тот молчал.

«Бай-ага! – сказал мираб. – Ты помнишь свои слова, когда у тебя родилась девятая дочь?»

«Помню! – достойно ответил хозяин тоя. – Я поклялся, что на тое моего первенца пальвану, победившему Баллы, выставлю приз – юрту из белой кошмы, два верблюда, десять овец».

«И десять мешков зерна», – напомнил неугомонный мираб.

«Да! Я от слова своего не отказываюсь», – раздраженно добавил бай.

Таган и Сары возвращались домой богачами. Многочисленные братья и сыновья мираба проводили гостей по территории Ирана до самой туркменской границы. Еще в дороге Таган по-братски поделился с другом всем, что имел, отдал ему юрту, половину всех призов, поровну поделил овец, зерно. В той белой юрте родились и выросли сыновья Сары-ага – Кака, Дурды, Хырслан, ставший ныне сотником в басмаческом отряде Джунаид-хана. Оборотистый Сары сумел приумножить свои богатства, у него появились тучные отары овец, стада верблюдов, табуны коней, но он не забыл доброты Тагана, и теперь, когда в их стан пришел Ашир, ему хотелось как-то по-человечески отблагодарить сына друга юности.

Утром в юрту, запыхавшись, вошел Сары-ага. Он принес горячую лепешку, а вчерашний вожак, онбаш Атали, – чайник чаю и чашку верблюжьего чала. Ашир едва прикоснулся к еде.

– Неужели вы забыли моего отца, Сары-ага? – спросил Ашир.

– Что ты, что ты, сынок?! – замахал руками старик. – Аллах свидетель… Аллах не простит мне такого. Да не властен я здесь. Верблюд стареет, сначала теряет силу, а потом и власть. Поводырем его становится верблюжонок. Хырслан тут всему голова. Но я упросил его. Согласился он отпустить тебя с миром… Уходи, сынок, пока Хырслан не вернулся… Чего доброго еще передумает… Не хочет он допустить тебя к Джемал, она не здесь живет, на далеком колодце…

– А где тот колодец?…

– Не знаю… Сам Хырслан еще ночью уехал… С вечера приезжали сюда Нуры, сын Курре, ты его знаешь, и какой-то красивый джигит по имени Черкез. Они были с поручением от Эшши-бая, сына Джунаид-хана. Но Хырслан не стал их слушать, выпроводил. Тогда заявился сам Эшши-бай. Где-то поблизости выжидал со своим отрядом. Нет бы самому сразу прийти, а то все с какими-то выкрутасами… Мой сын не хотел ехать, да попробуй от Эшши-бая открутиться. Как коршун… Такой же въедливый, как Джунаид-хан. Хырслан поехал невеселый. Или помирится, или Джунаид отдаст его в руки своего палача Непеса Джелата… О, Аллах! В этом неправедном мире не ведаешь, что уготовил тебе день грядущий. Так что, сынок, собирайся в дорогу. Мовлям тебя проводит.

– Погоди, – сказал Ашир. – Ты, Сары-ага, должен знать правду о гибели твоего сына Дурды-бая – его убил Эшши-бай. Дурды сдал свой отряд советской власти, сам тоже ехал в Ташауз, но Джунаид-хан, проведав об этом, послал вслед Эшши-бая… Мне бы хотелось поговорить с Хырсланом… И еще спросить о сестре… Как она живет?

– О Аллах… – вздохнул Сары-ага. – Верю я тебе, но сын мой после смерти Дурды никому больше не доверяет. Поезжай скорее отсюда, пока Хырслан не передумал…

– Я никуда не поеду, пока не повидаю своих земляков, – решительно сказал Ашир. – Позволь мне, Сары-ага, хотя бы с Мовлямом поговорить. Мать его кое-что наказывала. С аульчанами поздороваться надо… Туркмены мы, Сары-ага, или не туркмены?! Если Джемал стала женой Хырслана, ты же, выходит, родня мне…

Сары-ага низко опустил голову.

– Все обычаи порушены… Времена, времена-то какие!.. Пойдем, сынок, я пройдусь с тобой…

Жмурясь от яркого солнца, Ашир вышел из юрты. Басмачи, завидев нового человека, тут же окружили его. Кое-кто узнавал Ашира, радостно здоровался с ним, расспрашивал о родном селе, родственниках, Ашхабаде, передавал с ним поклоны.

– Чем приветы передавать, не лучше ли самим в Конгур податься? – Ашир оглядел собравшихся. Их было с добрую полсотню. – Я-то передам, нетрудно…

– В капкан приглашаешь? Хочешь, чтобы с нами красные разделались, как с Дурды-баем или как с Халлы Меле? Спасибо, землячок, за совет… Тебе легко говорить, твой отец у красных служил… Тебя не тронут…

– А кто вам запрещает служить советской власти? Кто?! Мой отец, пока у него шоры были на глазах, вот так же, как вы, пресмыкался перед Джунаидом… Вовремя опомнился. Сдайте оружие, живите по-людски. Не с винтовкой же вы на божий свет появились?! А про Дурды-бая и Халлы Меле – это все джунаидовские байки. Дурды-бай шел сдаваться советской власти. Он понял бессмысленность басмачества. Джунаид-хан подослал к нему убийц и все свалил на красных аскеров. Послушали бы вы Халлы Меле, он жив, он-то знает, почему Дурды-бай всем родом решил уйти от Джунаид-хана, почему его обезглавили. А Халлы Меле еще в больнице…

– Выдумываешь!.. Хырслан не посмотрит, что ты брат его жены, расстреляет…

– Кто из вас знает Халлы Меле? Подойдите ко мне…

Люди расступились, к Таганову пробрались двое джигитов и по очереди рассмотрели фотокарточку, на которой был запечатлен улыбающийся Халлы Меле, перебинтованный, в больничном наряде.

– Эшши-бай и Хырслан его расстреливали, – Ашир пустил фотографию по рукам. – Раненый Халлы Меле стал обузой Эшши-баю… Сын Джунаида, видите ли, шкуру свою спасал, а Халлы связал его по рукам и ногам. Чтобы не угодить в руки красноармейцев, Эшши-бай решил избавиться от раненого Халлы, поставил к бархану, разрядил в него маузер. Красные аскеры подобрали его полумертвого, выходили, с того света вернули. Никто ему не мстил, хотя Халлы Меле воевал против советской власти. А Хырслан не верит в правду о смерти брата Дурды-бая!..

По рядам собравшихся прошел шепот. Лицо Ашира с чуть заострившимися скулами было сурово и спокойно. Он, взвешивая каждое слово, говорил четко и ясно:

– Джунаид-хан дал вам в руки оружие, и вы, как глупцы, оставили свои юрты, аулы. Одни из вас раньше знали только чабанскую палку, другие лопату. Что, по-вашему, больше красит мирного человека – винтовка или лопата?

В толпе кто-то покаянно вздохнул. Со всех сторон на Ашира смотрели внимательные темные глаза, теперь уже не бесстрастные, как в самом начале беседы.

– Тебе, джигит, сколько лет? – обратился Ашир к стоявшему рядом молодому мужчине в засаленном халате, но увешанному оружием.

– Двадцать пять.

– А тебе? – Ашир показал рукой на другого.

– Двадцать шесть.

– Женаты?

Джигиты отрицательно мотнули головой.

– Вы и в сорок лет не женитесь, если будете бегать по пескам. Хырслан украл мою сестру и сделал женой, но вы же не сотники…

Джигит в засаленном халате горько усмехнулся. Таганов продолжал:

– Я вижу среди вас людей, в чьи бороды уже закралась седина, немало и таких, на чьей голове уже и волос не растет. Скажите мне, много вы добра нажили?

Толпа молчала. Кто-то наконец выкрикнул:

– Джунаид-хан – поборник ислама, справедливости! Он за адат и шариат!

– Вы сами не верите в то, что говорите. Где справедливость, если у Джунаид-хана четыре жены…

– У пророка Мухаммеда было четыре жены. Коран позволяет…

– Зато многие джигиты не имеют даже одной. У Джунаид-хана тысячные отары овец и верблюдов, сундуки с золотом, живет в юрте из белой кошмы, одевается в богатые халаты, справляет пышные тои, стелет под себя дорогие ковры, одаривает ими приезжих англичан… А что у вас, кроме коня и оружия?

– Скажи, Ашир, а правда, скоро начнется война? – высунулся сухой выцветший аксакал с морщинистым лицом. – На советскую власть идут десятки тысяч войск немцев, англичан, французов и даже негров, большевикам будто осталось властвовать считанные дни.

Над толпой повисло гробовое молчание. Ашир улыбнулся и, внимательно оглядев собравшихся, увидел вожака десятки Атали, Мовляма, стоявших неподалеку. Они не сводили глаз с Таганова, ждали, что он ответит на заковыристую речь старичка.

– Все вы слышали о знаменитом Махтумкули-хане, сыне Нурберды-хана, – проговорил Таганов. – Еще при царе он управлял Тедженским уездом, имел чин офицера царской полиции, владел и нашим Конгуром… Что там Конгур?! Это капля его богатства… Ему принадлежали крупные земельные и водные угодья. После революции, летом 1918 года, когда белогвардейский полковник Ораз Сердар с помощью своих английских и меньшевистских хозяев поднял в Ашхабаде контрреволюционный мятеж, то Махтумкули-хан ему сказал: «Куда ты суешься, пьяница? Вы, кучка самозванцев, хотите образовать самостоятельное туркменское государство? Зачем? Чтобы нас англичане или персы проглотили?! Да у вас силенок не хватит бороться с советской властью. Большевики так могучи, что они всесильного царя-батюшку с трона свалили, революцию свершили. А вас, полтора полоумных туркмена, раздавят как мух…» Так говорил мудрый Махтумкули-хан, зная, что на советскую власть пошли войной и немцы, и французы, и японцы, и англичане, и белые чехи. Где власть эмира бухарского, банды Энвер-паши, Ибрагим-бека? И Джунаид-хан загнан большевиками в пески. Нужны ли советской власти ваши заржавелые винтовки? На больших живодернях бывают козлы-вожаки. Они ведут за собой отару прямо к скотобойцу… Козлы остаются жить, а бедняги овцы попадают под нож.

– На все воля Аллаха! – вздохнул старичок.

– Выходит, так Аллаху угодно? – парировал Ашир. – Даже Аллах не за Джунаид-хана, а за нас, за большевиков!

– Аллах и хороших людей прибирает… Шайтан и святого человека может искусить.

– Вы, старина, туману напускаете!

Ашир не удивился, когда заговорил вожак десятки Атали:

– Может, ты и прав, Ашир. Многие знают твоего отца Тагана. Сын такого человека не может быть обманщиком. Но Джунаид-хан и его нукеры близко, они тут хозяева на сотни верст…

Атали не спеша подошел к Аширу и вполголоса добавил:

– Мы все стреляли в красных аскеров. Что с нами будет?

Он замолчал и отошел к Мовляму, изучающе разглядывающему людей. Обычно бессловесные и безропотные, они вдруг заговорили, заспорили, перебивая друг друга. Сердце Ашира екнуло от радости. Он так долго ждал этих слов. От того, как он ответит, решится исход борьбы за этих людей, ради которых Таганов пришел сюда.

– Я уже говорил, что советская власть всех вас простила, и даже тех, кто стрелял в красноармейцев. Это заявляю я, Ашир Таганов, красный командир, член партии большевиков… Именем партии и советской власти! Кто пойдет со мной и осядет на Кесе Аркаче или в другом любом оазисе, тому будут даны земля и вода. Понимаете? Земля и вода! Но поймите, нельзя пахать землю, сеять зерно и чуть что – хвататься за винтовку, бегать по пескам, как джейраны… Поднимитесь на холм, посмотрите с высоты: куда большинство, туда и вы. Вы же задом на золе, а мыслями на сказочной Кап-горе… Басмачество – мираж черных песков, а советская власть – сама жизнь, ваш родной аул, это колодцы с пресной водой, щедрые поля, полноводный Алтыяб, текущий с Копетдага. Это ваш дом, жены и матери, братья и сестры… Даже заяц к родному холму бежит.