Текст книги "Перед стеной времени"
Автор книги: Эрнст Юнгер
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Паровая машина, даже превратившись в сверхмощную турбину, принципиально не изменит своей функции. Она сможет работать быстрее и эффективнее, но по-прежнему будет делать то, для чего когда-то использовались руки и ноги, то есть останется заменителем мускульной силы.
Другое дело – телефон. Его мембраны – это ухо и рот, а провода – нервы. Фотопластинка и кинопленка подражают сетчатке глаза. Фотография соотносится уже не с механическим движением руки, а с творческой работой графика или живописца.
Теперь появляются и такие аппараты, которые, очевидно, имитируют уже не органы чувств, а центральную нервную систему. От этого направления развития техники следует ожидать удивительных результатов. Речь идет не о больших вычислительных машинах – своего рода мозговых протезах, способных выполнять только примитивные логические операции, ограниченные в своем применении миром чисел с соответствующей системой координат. Преимущество таких машин лишь в скорости. Как мотор ускоряет езду, так и вычислительный аппарат ускоряет арифметические действия – правда, до неимоверной степени.
Говоря о возможном прорыве, мы имеем в виду другие исследования – те, что связаны с поверхностями, мембранами и другими системами, чьи клетки, хроматофоры, кристаллы и сетки способны реагировать на раздражители фотогенной, электрической, магнетической или иной природы. Более чем вероятно, что в этой сфере будут также использоваться органические вещества и ткани. Впрочем, одна из особенностей нашего духовного климата – стирание различий между живым и неживым миром. Это различие утратит актуальность, когда мы продвинемся за пределы молекулы. Вселенная живет.
Наконец, следует отметить, что уже на нынешней ступени техника начинает подражать тем силам духа, которые человечество давно утратило. Если телефонный провод можно сравнить с нервом, то беспроводная связь сопоставима с той ясновидческой передачей образов и вестей, которую и сегодня можно наблюдать у народов, ведущих первобытный образ жизни, а также в странах древней духовной культуры. При внимательном рассмотрении нельзя не признать, что даже в рамках высокой цивилизации сохранились рудименты этого явления. Все мы так или иначе сталкиваемся с ним, и моменты его осознания, какими бы редкими они ни были, всегда играют в нашей жизни чрезвычайно важную роль.
Сегодня мы достигли такого уровня технологического развития, что надо лишь еще немного усовершенствовать инструментарий, чтобы техника перестала быть миром абстракций и превратилась в непосредственную реальность духа Земли, с которым мы соединены пуповиной. Если каменный топор служил в качестве удлиненной руки, то техника – это проецированный дух.
Во избежание вероятных недоразумений следует проявлять осторожность: лишь на правах аналогии здесь может упоминаться феномен, о котором время от времени пишут в новостной колонке «Разное», а именно изредка возникающая у наших современников способность слышать радиопередачи без радиоприемника вследствие особенностей строения черепа или внутреннего уха. С нашей точки зрения, это аномалия. Однако, абстрагировавшись от оценочных суждений, мы также могли бы говорить о мутации.
71
Временами создается впечатление, что необычайно сложный путь наших технических усилий – это своего рода пошлина, плата за несложность осуществления. Так, влюбленный может привести в движение весь мир, прежде чем ему удастся обнять любимую. Наше предположение также подтверждается тенденцией к упрощению технических форм. Полет на планере резонно было бы представить себе как плод, произрастающий из теории Леонардо и практических экспериментов Лилиенталя. Однако прежде чем он [пионер немецкой авиации] совершил первый полет [на крыльях из веток и полотна], инженерная мысль прошла моторную фазу, которая оказалась необходимой не только для развития техники, но и для постижения человеком причин парения птиц. Очевидно, это был обходной путь.
Резонно предположить, что те огромные ресурсы, которые мы тратим на попытки победить земное притяжение, – своеобразная пошлина. Это лишь внешний покров духовного преодоления силы тяжести, которое еще не знает своего пути, но уверено в том, что он существует. Опыт, полученный в абсолютном пространстве, восполнит пробел.
Облик нашей планеты уже достаточно своеобразен. Она получила новую кожу – ауру, сотканную из сигналов, сообщений, мыслей, образов, мелодий. Вне зависимости от их содержания и даже вопреки ему, это свидетельствует о достижении некоей ступени одухотворения Земли. Нации и языки, слово и знак, война и мир – в данном случае речь не о них.
То удивление, которое вызывает это небесное тело – ставшее таким маленьким, но так по-новому засиявшее, – не связано ни с оптимистическим, ни с пессимистическим взглядом на прогресс. Оно имеет метафорическую природу и позволяет нам увидеть мир, который лежит за историей.
72
Позволим себе ненадолго остановиться и сделать критическое замечание. Сегодня мы уже не так наивны, чтобы верить в абсолютную реальность исторического портрета, картины эпохи. Мы понимаем, что работаем с трактовками. Это взгляды в прошлое, разоблачения настоящего, прогнозы на будущее. История, доисторическая и праисторическая эпохи сосуществуют в нас, образовывая слои. Поэтому наши предположения одновременно выполняют геологоразведочную функцию.
Говоря о «временах», мы называем их то «эпохами», то «слоями» без достаточно четкого разграничения между первыми и вторыми: это можно сравнить с двумя потоками – казалось бы, изолированными, но все же влияющими друг на друга. Устранять эту двойственность не следует, поскольку она имеет глубокие корни. Даже в геологии слово «слой» употребляется не только в пространственном, но и в хронологическом значении.
73
В повествовании Гесиода о золотом веке прослеживаются теологические черты. Древность предстает перед нами как более плотное и спокойное бытие, она связана с образом Эдемского сада. Для нашей науки «каменный век» – понятие хронологическое, отрезок на шкале времени. У Гесиода цивилизация – деградирующее явление, наука же видит ее как нечто восходящее.
Строить предположения относительно того состояния культуры, которое не охватывается нашим опытом, – предприятие, требующее большой осторожности. Берясь за эту деликатную работу, следует проникать не столько в эпоху, сколько в слой – там скорее найдешь живые источники.
Этнологи единодушны в том, что наблюдение за сегодняшними примитивными племенами не дает нам подлинной картины пракультуры, а дает лишь список с нее, зачастую искаженный.
Если мы, имея в виду наскальные рисунки, станем говорить об «искусстве каменного века», такая формулировка сама по себе будет основана на ряде смелых допущений – как и интерпретация сардинских бронзетто. Мы можем лишь предполагать, что некоторые из этих поразительных маленьких статуэток представляют собой изображения «материнского божества». Даже в отношении идолов, принадлежавших к гораздо более позднему времени, слишком легко сделать ошибочные выводы. Совершив путешествие по так называемому Черному континенту в залах Королевского музея Центральной Африки, что под Брюсселем, или парижского Музея человека, мы увидим, как многообразен идолопоклоннический мир, в котором есть место и благородным формам, и ужасающим фетишам.
По зрелом размышлении нельзя не признать, что картина, представленная поэтом, убедительнее научной. Поэт всегда опережал науку своими указаниями и толкованиями. Не случайно, именно от него мы впервые узнали о том, что было «тогда». В любом «тогда» он больший хозяин, чем кто бы то ни было из людей. До нас он уже правил там как царь и как жрец. Это Гаман и имеет в виду, когда называет поэзию родным языком рода человеческого в своей «Эстетике innuce[55]55
Вкратце (лат.).
[Закрыть]» – сочинении, в некоторых аспектах еще более глубоком, чем гердеревская «Философия истории».
Гердер пишет: «Патриархальный край, шатер патриархов навеки останется золотой порой детства человечества»[56]56
J. G. Herder. Auch eine Philosophie der Geschichte zur Bildung der Menschheit (И. Г. Гердер. Другая философия истории к просвещению человечества).
[Закрыть]. У Гамана золотая пора предшествует патриархальной. Когда Моисей покинул Месопотамию, Ур был почтенным городом, уже успевшим вступить в серебряный век. Золотой же век не мог знать ни крепостных стен, ни городов.
Поэт ведет жизнь, «наслаждение коей в ее нерасчленимости»[57]57
Там же.
[Закрыть]. Шиллер причисляет его к родовому дворянству Земли, а дарованную ему вотчину отождествляет с небесами: «Будь принят в них, когда б ты ни пришел!»[58]58
Ф. Шиллер. Раздел земли. Перевод Л. В. Гинзбурга.
[Закрыть]
Безымянный поэт золотого века предшествует сказителю века медного. Гаман в своем вышеупомянутом сочинении подчеркивает это, утверждая: «Песнь старше декламации». Поэт говорит о себе:
Гомер, разумеется, тоже поэт, но вместе с тем уже и художник в нашем понимании. Метрический стих немыслим без вдохновения, и все-таки он течет более осознанно, чем ранние стихотворения. В эпосе отчетливо ощущается, что теперь существуют границы и их охраняют. Поэтическое творчество предшествующего периода характеризуют, опять же, слова мага[60]60
«Северным магом» публицист и политик Фридрих Карл фон Мозер (1723–1798) назвал Иоганна Георга Гамана (1730–1788), имея в виду метафоричность его стиля, а также заглавие одной из его работ – «Маги Востока».
[Закрыть]: «Покой наших прародителей был глубже нашего сна; их движение было раскачиванием в танце».
Поэзия – одно из проявлений изобилия, присущего золотому веку. Там, где хотя бы раз зашла речь об экономии, начинается угасание. Там, где экономическое мышление возобладало, угасание торжествует. Это значит, что поэзия, наряду с другими щедротами, иссякает.
С другой стороны, поэт – не только провозвестник, но и даритель изобилия. В этом смысле он полезнее всех экономистов, а стихотворение важнее всякой науки. Источник поэтического творчества – нераздробленная целостность. Когда она оскудевает, поэт раньше всех начинает страдать, но он же первым чувствует ее возвращение. Однажды вернется и изобилие (утешительная мысль): иначе быть не может, ведь вселенная не уменьшается, а значит, не перестает быть неисчерпаемой.
Можно предположить, что эпоха первоначального изобилия отводила значительную роль танцу и шутовству. Тот шутовской мир, с которым мы и сейчас встречаемся в самых разных проявлениях, являет нам одну из старейших игр человечества. Говоря, что через нее в нашу жизнь прорывается язычество, христиане дают ей заниженную оценку. Даже в античную эпоху она знаменовала собой праздничное возвращение чего-то еще более древнего.
Шутовство предшествует и времени богов, и даже времени идолов. Благодаря этому оно предоставляет нам одну из лучших возможностей почувствовать себя освобожденными. Это такая же природная метаморфоза, как смена времен года, весеннее цветение, любовные игры, прыжки и танцы зверей, роение пчел и брожение виноградного сока. Никакой священник, никакой заклинатель не руководит ею. Когда сквозь нее проступает нечто индивидуальное, своеобразие этого явления не в особой сущности, не в причастности тайному знанию и не в статусе, но в настойчивости импульса, в мощности потока неразделенной силы земного духа. Так буря отличается от ветра: по природе своей они равны, однако не равны по силе. Поэтому в шутовском мире нет ни распорядителей, ни наместников, ни каких-либо других посвященных, вознесшихся над остальными и облаченных в особые одежды. Хор не нуждается в хормейстере, а танец – в танцмейстере. Есть лишь первый певец, первый танцор – те, кто полнее других отдаются танцу, игре, песне. Здесь костюм – лишь указатель родовой и половой принадлежности, а также атрибут праздника. Отсюда берут начало наши древнейшие шаги и прыжки: триумфальный трипудий[61]61
Древнеримский воинственный танец, основное движение которого – троекратный удар ногой о землю.
[Закрыть], дурацкие кувырки, имитация походки токующей птицы. Ну а дионисии – это уже праздники в более позднем понимании, производное, сквозь которое прорывается первоначальное.
Природная метаморфоза, такая как цветение растений или роение насекомых, имеет определенный ритм, космически обусловленную периодичность возвращений, а также специально предназначенное место, которое нужно найти, как делают птицы, пролетая огромные расстояния.
Такие точки естественного притяжения следует отличать от святилищ (храмов, целей паломничества), хотя вторые, вероятно, зачастую строились там, где находились первые. Когда человек [золотого века] идет куда-то, чтобы почувствовать себя по-особенному свободным и радостным, – это одно дело. Другое дело – когда его потомки приходят туда же, чтобы славить двух богинь, которые зовутся свободой и счастьем, и которых он, тот человек, выпустил из себя, из нераздробленной полноты своей жизни. Он может обходиться без богов, но боги без него существовать не могут.
Это необходимо иметь в виду, если речь идет о метаморфозах. В сплошь чудесном, неисчерпаемо богатом мире перемена – лишь фаза, волна, но не что-то качественно иное. Она остается в рамках идентичности человека, не трансформируя его. Она не чудо и не таинство. Сделаться чудом она может, только если чудесность перестанет быть свойством мира. Более того, в этом случае метаморфоза, вероятно, окажется лишь символом, указывающим на чудесное, ставшее недоступным или необъяснимым.
Итак, те маски, которые мы видим на древнейших рисунках, свидетельствуют об измененной силе, но не об измененной сущности. Человек, превращавшийся в животное в этой пещере или перед входом в нее, – не то же самое, что египетский погребальный бог с головой шакала, хотя сходство очень велико. Звероподобные божества уже не принадлежат к нераздробленной внутренней силе человека, которая выпустила их из себя. Они узурпировали метаморфозу и осуществляют ее через жрецов. Постепенно мир стал кишеть богами, и теперь, если человек хотел приобщиться к древней душевности, он должен был обращаться к ним, чтобы они его преобразовали, или же действовать самостоятельно, втайне от них. Требовались немалые затраты, а значит, и определенная экономия. Слова Гесиода «Скрыли великие боги от смертных источники пищи» несут в себе и такой смысл. Огромные издержки на строительство культовых сооружений – не только выражение почтения к богам. Человек стремился любой ценой хотя бы отчасти вернуть себе то, чего лишился.
75
Такому положению вещей должны были предшествовать тяжкие потери – свободы, а следовательно, и крови. История о золотом тельце может послужить наглядным примером, хотя и относится к другому переходному моменту – гораздо более позднему. Со временем богам приходится отказаться от материальности. Святая святых становится недоступной и невидимой. У народа возникает тоска по прежней зримости, отчаянное стремление вернуться к ней. Даже Аарон сбивается с пути. Возвратившись с горы Синай и увидев людей, поющих и пляшущих вокруг тельца, Моисей в ярости разбивает полученные скрижали Завета. По его приказу левиты убивают своих друзей и братьев – три тысячи человек. Примечательно, что идол был стерт во прах и растворен в воде, которую народу пришлось выпить.
Участь золотого тельца, бывшего на самом деле золотым быком, перекликается с историей царя Мидаса[62]62
Приобретя способность превращать в золото всё, к чему он ни прикоснется, Мидас вскоре обнаружил, что не может ни пить, ни есть. Аполлон избавил царя от этого дара, велев ему искупаться в реке, в водах которой с тех пор появились золотые частицы.
[Закрыть], да и вообще с судьбой всех побежденных: за ними во все времена закреплялась дурная слава.
Рога Моисея уже не бычьи, а бараньи. Возможно, его изображают так по аналогии с Александром Великим. Как бы то ни было, это отсылает нас ко временам гораздо более давним, чем эпоха звероподобных божеств.
76
Моисей не пророк, не священник, как его брат Аарон и тесть Иофор, не князь, не вождь народа и не законодатель – все это действующие элементы силы, достигшей превосходной степени концентрации. Моисей – сосуд откровения, и ничто, никакая сила, не выступает в качестве посредника между ним и тем, что ему открылось. Его образ, не меркнущий на протяжении тысячелетий, возвышается над одним из крупнейших разломов. Он окружен знаками своего непосредственного знания, своей исключительной миссии. Это и горящий куст, и гора Синай, и манна небесная, и живая вода, хлынувшая из мертвой скалы, и мертвая вода Красного моря, и нестерпимо сияющий лик. Нет никаких сомнений в том, что сила творения вновь обрела здесь первоначальный блеск.
Дух Земли сгустился, обретя прежнюю созидательную мощь. Однако он уже не распространяется как нечто нераздельное. Его фрагменты образуют сплошное свечение и движутся единым потоком, но теперь у него есть направление, он знает свой источник, своего творца и свою высокую цель. Ощущается настойчивое вмешательство времени. Отсюда неподвижные магические характеры, увеличенная продолжительность [жизни]. Это уже блуждание в пустыне, чудо, ставшее возможным, а не сон в мире, сотканном из чудес. Сакральное и профанное резко разведены. Появилась нечистота. Древний змей Земли превратился в медного змея, дающего земное бессмертие.
Это картина медного века. Утренняя заря осталась далеко позади. Возникли и состарились народы, пашущие землю, передвигающиеся на повозках и ведущие войны под предводительством царствующих династий. Люди создали письменность и даже алфавит. Обращенный назад взгляд Моисея проникает глубже этой эпохи, во времена Книги Бытия.
Гесиод мало говорит о том веке, который называет серебряным, характеризуя его как начало упадка. Можно предположить, что уже в эту пору боги скрыли от людей источники пищи. Началась работа, принесшая плуг, письменность и постоянные жилища. Моисей же, благодаря чуду откровения, вновь соприкасается с нераздельным (das Ungesonderte), однако оно скоро застывает в его руке. Об уходе первоначального всеобщего духа свидетельствует, в частности, постоянная непокорность народа. Теперь уже не каждый знает необходимое, то есть закон. Поэтому нужен пастух, который видит путь и будет оберегать стадо.
На свете давно появились рабы и слуги: в патриархальные времена, описанные Гердером, они уже существовали. Впрочем, оставим этот вопрос. Картина ушедших эпох как таковая интересует нас меньше, чем сама возможность метаисторического членения времени с целью оценки настоящего.
77
Все, кто повествует о золотом веке, единодушно называют его временем невинности. Следовательно, в ту эпоху не могло быть не только теологии, но и науки, не только алфавита, но даже образного письма. Нераздробленный человечек обладал знаниями, но не ученостью, и разбирался не столько в свойствах, сколько в добродетелях камней, растений и животных, которые разговаривали с ним.
Поэтому можно допустить, что тогдашнее искусство врачевания находилось на более высокой ступени, чем нынешнее, если в этой связи вообще уместно вести речь о ступенях. Даже сегодня врач может лишь прислушиваться к той силе, что говорит с ним из глубины натуры больного, и к тому, чего она требует. Там, на самом дне, обитает нерушимое чудодейственное здоровье, без связи с которым любые средства только помешают.
78
Изначальный человек, говоря и слушая, не отделял первопричину от эффекта и не искал свойств, но улавливал связи, как магнит или как электрический ток. Сегодня эта способность глубоко скрыта, однако и она служит инструментом нашего мышления, подобно тому как электричество служит инструментом передачи наших сообщений. Здесь находят подтверждение слова Хайдеггера о том, что слушание всегда предшествует говорению и пробивает ему дорогу.
Как бы то ни было, сохранились сферы, где по-прежнему предполагается непосредственное цельное видение. Астрология относится к их числу, и хотя бы по этой причине имеет смысл ее изучать.
Особого упоминания заслуживает сказка. Распространившаяся по всему земному шару, она несет в себе наш старейший опыт, передаваемый из уст в уста через прародительниц – великих матерей рода. В сказке человек еще не раздроблен и не отделен от связей, на которых держится мир. Животные, растения и вещи по-прежнему разговаривают с людьми напрямую. Сказка рождает мощные картины изобилия, чудесным образом осуществленной мечты, которые закрепляются в языке и становятся поговорками. Здесь сияет великая полнота, глубинная радость жизни. То, что позднее станет магией и проявит себя, к примеру, в «Тысяче и одной ночи», есть затвердение [силы первоначальности].
Миф резко отделяется от сказки. Херзельбергская «легенда»[63]63
Херзельберг – холм, расположенный в Тюрингском лесу. В древности считался местом обитания богов. Связанные с ним фольклорные сюжеты нашли отражение в творчестве Ахима фон Арнима, Людвига Бехштейна, Вильгельма Гримма. Под именем Венериной горы Херзельберг фигурирует в предании о Тангейзере.
[Закрыть] имеет, несомненно, сказочную природу, чье древнейшее ядро скрыто под более поздними одеждами. Сказка еще не знает имен, а значит, не имеет авторства. Каждый может идентифицировать себя с ее фигурами, как делают дети. Мальчик, Гном, Великан, Брат и Сестра, Охотник – эти образы существенно отличаются от образов Зигфрида или Геракла.
Сказке неведом мифический герой, не говоря уж об исторических личностях. Ей ведомы злые люди, могучие исполины, хитрые карлики. Ей знакомо убийство, но незнакома война – главная, даже, пожалуй, единственная тема мифа. В сказке нет войск и полководцев, рабов и трофеев. Есть изобилие, но нет богов. Миф и сага – мужское повествование, песнь, исполняемая в пиршественном или тронном зале. Сказку рассказывают матери у постели или у очага. Однако заметим в скобках, что исполнитель эпоса – это уже vates (вдохновенный песнопевец и прорицатель), но тоже еще не poeta, не художник в более позднем понимании.
«Один» король, живущий в сказке, – не исторический монарх и не Геракл, героический прообраз всех властителей. Это даритель сокровищ, обладатель изобилия, отец (в первую очередь, королевских дочерей). Роль матери играет Земля.
В сказочном короле не приходится сомневаться: его ранг полностью обоснован его же бытием. Король мифологический уже опирается на определенный порядок и становится предметом оценки, в результате чего иногда выясняется, что характер властителя не соответствует статусу. Так было с Еврисфеем и Гунтером – слабаками, дававшими поручения героям. Агамемнон, пользуясь своим статусом, отнял Брисеиду у Ахилла, обладателя божественной силы.
Деяния сказочных и мифологических персонажей часто очень похожи, что ведет к их полному слиянию в повествовательной практике. И все же они различаются своей принадлежностью к разным уровням сознания. Сказочный герой чувствует Землю и обладает природной интуицией, хотя он дурак и одновременно потому что он дурак. Земля дорожит им, поэтому он непотопляем. «И если они не померли, так, верно, и сейчас еще живут», – эта сказочная концовка, несомненно, очень стара.
Герой мифа по рождению связан с солнцем. Нередко он полубог, имеющий прослеживаемую генеалогию. Исторические властители тоже называли себя потомками богов. Герой распространяет яркий, порой ослепляющий свет. Он уже не живет в полном непрерывном наслаждении щедростью Земли. Ему приходится завоевывать ее богатства, поворачивая реки вспять, осушая болота, убивая монстров. В предшествующую эпоху победа над драконом, львом, вепрем или гидрой не была ничьей миссией. К местам обитания этих существ относились скорее почтительно. Понятие об их «вредоносности» возникло на почве первых хозяйственных соображений, когда человек занялся скотоводством и хлебопашеством. Из мифа явствует, что Земля восприняла такое вмешательство как кощунство и мстила людям за него. Сегодня такие мероприятия, как осушение болот или борьба с вредителями, тоже имеют теневую сторону: они нарушают природное равновесие.
В мифе о Мелампе, великом прорицателе и целителе, описано святотатственное преступление против змеи – животного, которое, прежде всего, выступает как представитель стихии земли. Возле жилища Мелампа рос дуб, где было змеиное гнездо. После того как слуга в его отсутствие убил змею-мать, Меламп вырастил ее детенышей. Однажды, пока он спал, они обступили его и вылизали ему уши, после чего он смог понимать язык птиц и предсказывать будущее.
Обретение дара ясновидения благодаря такому очищению ушей или глаз либо благодаря вкушению змеиного мяса – бесконечно повторяющийся мотив сказок и легенд разных народов.
79
Наиболее очевидное проявление того, что новые силы исказили старый образ Земли и нарушили связанный с ним порядок, – покорение ее первоначальных обитателей. Яркий пример – удушение Антея, получавшего свою великанскую силу от соприкосновения с почвой. Геракл поднял его, и он умер в новом свете, оторванный от матери.
Удивительные свидетельства поражения старого порядка и старого знания содержатся в повествованиях об истреблении кентавров. Эти полулюди-полузвери изображаются не как неуклюжие существа, но как носители утраченной мудрости, в основе которой не рациональное осмысление причинных связей, а чувство Земли, сравнимое с одухотворенным потоком, что течет сквозь планету, однако не может от нее отделиться, хотя и прорывается наружу. Способность к такому видению до сих пор присутствует во всех диагнозах и прогнозах в качестве незаменимой, пусть и бессознательной, силы.
Эта сила руководила Морисом де Гереном, когда он создавал своего «Кентавра» – наглядное подтверждение тому, что поэт более, чем исследователь, способен постигать и показывать глубинные закономерности, а значит, и указывать направления.
Сент-Бёв назвал это стихотворение в прозе бесценным «античным мрамором»; подобные сравнения ошибочны, как и определение «пантеистический», закрепившееся еще в 1840 году. Боги, пусть даже многочисленные и наполовину растворенные в силах природы, не имеют никакого отношения к миру кентавров и их пещер, и даже то, что сам Герен упоминает Аполлона, не должно пускать нас по ложному следу. Лучше было бы сказать не «пантеистический», а «электрический», поскольку знакомое нам электричество при всей своей бездушности, специализированности и абстрагированности все же является природной силой и дает представление о том, какими возможностями обладает дух Земли. Можно также сказать, что в «Кентавре» господствует ночь – особая, магнетическая, провидческая, подобная той, которая царит у Новалиса. Он, Новалис, безусловно, стоит к Герену ближе всех. Впрочем, созвучные мотивы есть и у Гёте в «Первоглаголах».
Там мы могли бы повстречать Пана, которого кентавр видит спускающимся с гор в долину, где реки блестят в ночи, как серебряные жилы. Это первоначальный Пан – одно из тех существ, непосредственно связанных с Землей, что потом получили статус богов, однако плохо прижились на Олимпе.
Обращаясь к мудрому Мелампу, упоминавшемуся выше, кентавр рассказывает о своей жизни. Однажды, пересекая пустынную долину, он увидел у реки первого человека и тут же исполнился презрения к этому существу – жалкому, словно бы ополовиненному. С «другого берега» потока жизни двуногое создание предрекло ему его собственный закат, конец золотого века.
Мир, наверное, объяла великая печаль, когда человек отделился или был отделен от той части себя. В любом случае ему пришлось внутренне сказать этой перемене «да», принять ее, а затем он начал искать способы восполнения недостаточности: превратился в полубога и, войдя в союз с богами, выступил против сынов матери Земли. Мудрость мифа заключена в том, что без помощи Геракла боги не одолели бы титанов. Впрочем, они их и не уничтожили, а только заперли. И на каждом эпохальном повороте из глубины доносится стук.
80
Мы вновь и вновь убеждаемся в том, что любой из таких поворотов – это одновременно и закат, и восход, сумерки старого и заря нового века.
Мы впервые видим утреннее солнце, когда на его фоне вырисовываются зубцы древнего массива. Поэтому аристократия в лице своих духовных представителей всегда идет впереди революции. Когда дело доходит до переворота, все уже давным-давно решено и подписано. Видя подобную ситуацию, представляешь себе человека, который пилит сук, на котором сидит.
Именно это и показывает, насколько неодолим напор нового порядка, вытесняющего старый. C дерева жизни падает не просто ветка, но еще и плод, полный созревших семян. Это в первую очередь демонстрируют те, кто выделяется среди себе подобных.
В племени кентавров таким был Хирон, живший в пещере на горе Пелион. Присущая всем его собратьям мантическая сила, полученная от Земли, нашла в нем наивысшее воплощение. При этом он учитель и воспитатель героев, которые уничтожат его мир. В стихотворении Герена Хирон упоминается как великий мудрец.
Те крупицы информации, которые, как случайные осколки горных пород, переживают великие потрясения и остаются в памяти, чрезвычайно ценны. Хирон не только обучал Асклепия искусству врачевания, но также был наставником Ахиллеса, Ясона и многих других героев. То, что ученики жили в разные времена, объясняется изначальным бессмертием Хирона, от которого он отказался в пользу Прометея, после того как однажды на охоте был неизлечимо ранен отравленной стрелой Геракла. После смерти мудрый кентавр вознесся на небо, превратившись в созвездие. Его еще долго почитали – и в Фессалии, и далеко за ее пределами. Гельдерлин посвятил ему стихотворение, в котором слепой провидец вспоминает прежний, догероический, изобильный мир:
И ты, земля, безмятежная колыбель, и ты,
Дом отцов, – не ведавшие городских стен,
Вы исчезли вместе с тучами диких зверей.
Итак, Хирон передал свое бессмертие Прометею, который, по легенде, вылепил первого человека. В таком случае Хирон был, вероятно, последним человеком в прежнем утраченном или глубоко скрытом смысле, который лишь изредка просыпается в нас. Такой человечности мы обязаны всем, что есть непосредственного в наших знаниях, действиях, предсказаниях и врачевании, в наших научных дисциплинах, которые с наступления нового времени все сильнее обособляются друг от друга. Имя Хирон происходит от слова «рука», Прометей – от слова «предусмотрительный».
Еще в древности кентавры часто воспринимались как грубые полулюди-полукони. На самом деле, как следует из названия[64]64
Tauros – бык (гр.).
[Закрыть] этих существ, они полулюди-полубыки. Бык, подобно змее, представляет стихию земли. Геракл должен быть враждебен им обоим. Тот факт, что носителем этой враждебности становится фигура абсолютно несхожая с Моисеем, свидетельствует о мощности натиска нового века.
Грубость существовала всегда, и все же в прежнюю эпоху культура, надо полагать, была полнее, поскольку дух тогда занимал весь дом человека, а не только один этаж. Животное тоже имело там свое место, причем, очевидно, почетное.
Гельдерлин называет старый мир «не ведавшим городских стен». Прежде всего это означает отсутствие государства, фундамент которого был заложен героями. Когда человек превратился в общественное, государствообразующее существо, не отклонился ли он от траектории своего развития, не стал ли побочной ветвью себя изначального, отрезав себе путь к совершенству, гению и счастью, воспринимаемым не как нечто фрагментарное, но как стабильное состояние? Далее мы еще коснемся этого вопроса.
81
Одно из суждений, с почти догматической настойчивостью пронизывающих этнологию, религиозную философию и другие дисциплины, заключается в том, что «примитивным» людям якобы присуща особая боязливость: боязнь властно руководила их действиями, окрашивала их взгляд на мир и даже почиталась ими.
