Текст книги "Ошибки (Перевод Н М Берновской)"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

– Что? Бежала? – воскликнул барон, потрясённый. – Опять бежала?

В кратких чертах барон рассказал ритмейстеру достаточно для того, чтобы тот мог понять, какое интересное приключение оборвалось.

– Это она! Это она! Ха! Моё предчувствие меня не обмануло!

Так восклицал барон, когда ритмейстер отметил своеобразную деталь – на золотой цепочке дама носила на шее небесно-голубой бумажник. Господин Фукс, стоявший в это время в дверях кондитерской, видел, как старик знаком подозвал проезжавшее мимо ландо, сел в него вместе с дамой и отъехал с быстротой молнии. Потом экипаж ещё видели в самом конце Унтер ден Линден, ближе к дворцу.

– За ней, за ней! – вскричал барон.

– Возьми мою лошадь, – был ответ.

Барон вскочил на лошадь и вонзил шпоры в рёбра храброго коня, который сначала встал на дыбы, а затем понёсся, что есть силы, с быстротою ветра через Бранденбургские ворота прямо в Шарлоттенбург, куда барон прибыл цел и невредим и как раз вовремя, чтобы отужинать у мадам Паули в целой компании знакомых. Все, кто видел его приближение, восхищались чёткостью движений и смелостью наездника, особенно те, кто не знал, что свойственной барону уверенности и ловкости как раз хватило, чтобы справиться с таким диким и робким животным, как лошадь ритмейстера.

А барон между тем проклинал своё существование.

Греческий полководец. Загадка.

Большим утешением для барона было сознание того, что предмет его мечтаний и надежд во всяком случае пребывает в стенах Берлина, и каждую минуту счастливый случай может вновь привести его к встрече с необычной парой. Однако, хотя барон много дней подряд неустанно бродил по Унтер ден Линден, ни малейшего следа старика или дамы он нигде не обнаружил.

Весьма разумным и правильным казалось поэтому отправиться в контору регистрации приезжих и выяснить, где сейчас находится странная пара, прибывшая в Берлин 24-го июля.

Так барон и поступил и при этом дал чиновнику весьма подробное описание забавного старичка и греческой дамы. Чиновник возразил, что давать словесные портреты приезжих иностранцев не имеет никакого смысла, так как они не помогут делу, но выразил готовность проверить, что за иностранцы вообще приехали той ночью. Кроме греческого купца Просокарчи из Смирны не оказалось, однако, ни одного приезжего из чужих стран, сплошь советники, секретари судов и прочее, много чиновников из провинции миновало ворота Берлина в ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое июля. Что до купца Просокарчи, то он прибыл без всякого сопровождения и уже поэтому не мог быть маленьким старичком, к тому же барон к нему отправился и познакомился с красивым высоким мужчиной, весьма приятно образованным, у которого он не без удовольствия приобрёл несколько жевательных пастилок и бальзам из Мекки, способствовавший излечению мага, когда тот вывихнул ногу. В ответ на расспросы барона Просокарчи сообщил, что ему ничего не известно о греческой аристократке, находящейся в Берлине, да такое и вряд ли возможно, так как, если бы это было так, она наверняка бы его посетила. Между прочим, он знает, что где-то в Германии скитается изгнанный губернатор Наксоса с дочерью представители древнего княжеского рода, однако, он их никогда не видел.

Что же ещё оставалось барону – каждый день, если погода благоприятствовала, он совершал паломничество в Тиргартен на то роковое место, где нашёл бумажник: ведь, судя по тому, что было написано на листке из бумажника, оно стало любимым местом гречанки.

"Конечно, – говорил барон, обращаясь к самому себе, – конечно, это божественное, великолепное существо вместе со своим кривым магом часто приходит сюда, но как, если не придёт счастливый случай, как угадать момент, когда они будут здесь?! Никогда, никогда я не должен покидать этого места, вечно находиться здесь, пока её не встречу!"

Из этой мысли родилось решение тут же, позади роковой скамейки, возле дерева с надписью создать убежище отшельника, где в полном одиночестве, вдали от шума и суеты жизни можно было бы целиком отдаться тоске страстной любви. Барон раздумывал только о том, как получить в магистрате Берлина разрешение на задуманную постройку, и о том, не стоит ли к платью отшельника добавить фальшивую бороду, которую потом, когда он найдёт её, можно было бы сорвать с лица весьма эффектно. Пока он предавался этим размышлениям, небо потемнело, задул резкий осенний ветер, зашумела листва, всё это напомнило барону, что, поскольку убежище ещё не построено, стоит подумать о том, чтобы оказаться под какой-то крышей. Но как забилось сердце барона, когда, выйдя из густой листвы аллеи, он увидел перед собой старика и даму под вуалью. Почти в беспамятстве он бросился за ними с громкими криками:

– О Боже! Наконец-то, наконец... Это я, Теодор... голубой бумажник...

– Где бумажник? Вы нашли его? Слава Богу! – воскликнул старик, обернувшись. И тут же добавил: – О, так это вы, милейший барон? Ну, это большое везение. А я было уже решил, что не вижу своих денег!

Маленький человек был не кто иной, как банкир Натанаэль Симсон, который возвращался вместе с дочерью с прогулки, дом его находился совсем рядом с Тиргартеном. Можно себе представить, что барон был немало смущен своей ошибкой, тем более, что раньше он очень ухаживал за хорошенькой, но не такой уж молоденькой дочерью банкира по имени Амалия, а потом её покинул. С ядовитой насмешкой говорила Амалия о несостоявшемся путешествии в Грецию, потому-то барон и избегал её, как только мог.

– Ну, наконец-то вы вновь появились, барон!

Так начала Амалия, однако Симсон не давал ей говорить, непрерывно спрашивая о бумажнике. Оказалось, что несколько дней назад, раньше с ним такого не бывало, в аллее Тиргартена он потерял бумажник, в котором находилась купюра достоинством в 50 талеров, его-то и нашёл барон, как он надеялся. Это недоразумение совершенно сбило с толку барона, он желал бы оказаться за сто километров от этого места. Но пока он думал, как бы вырваться, Амалия без церемоний взяла его под руку и объявила, что дорогого друга, которого так долго не было видно, надо крепко держать. Барон не нашёл отговорок, ему пришлось согласиться отправиться с семейством пить чай. Амалия твёрдо решила вновь завладеть бароном. Она упросила барона рассказать о тех приключениях, которые ему предстояло пережить, ровно столько, сколько можно, не раскрывая глубоких тайн, проникнуть в которые вовсе не было её задачей, и так как всё, что он упоминал, она называла божественным, прекрасным, необыкновенным, то сердце барона открывалось всё больше. Он не удержался и рассказал обо всём, что случилось в ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое июля и потом в кондитерской Фукса. Губы Амалии кривились в улыбке, с трудом подавляя смех, она принялась упрашивать барона хоть раз прийти к ней в новогреческом костюме, который, как говорят, ему очень идёт, потом, как бы впадая в полусон, она произнесла:

– Ну, всё позади!

Естественно, барон стал спрашивать, что позади, и Амалия сказала, что минуту назад её вдруг поразило воспоминание об очень странном сне, который она видела недавно, а вернее, как она вспоминает сейчас, именно в ту ночь с 24-го на 25-е июля. Поскольку она читала многое из того, что написано Фридрихом Рихтером, то без труда создала в тот же миг некую импровизацию, достаточно фантастическую и сводившуюся к тому, что ей явился не больше не меньше как сам барон в новогреческих одеждах, и сердце её воспылало любовью. Барон был сражён. Гречанка, хижина отшельника, голубой бумажник забыты.

В жизни так и бывает, то, к чему страстно стремишься, может оказаться вообще недостижимым, а то, чем вовсе не интересуешься, само идёт к тебе в руки. Лукавый случай дразнит и влечёт!

Короче говоря, барон решил, главным образом, ради Амалии, пока не покидать Берлин и поэтому нашёл необходимым отель "Солнце" сменить на более удобную квартиру.

Как-то, бродя по городу, он заметил на двери большого красивого дома на Фридрихштрассе №... объявление о том, что сдаются меблированные комнаты.

Недолго думая, барон поднялся вверх по лестнице, но напрасно он искал звонка, напрасно стучал в одну, другую дверь – на лестничной площадке стояла мёртвая тишина. Наконец ему почудилось, будто где-то слышится какой-то лепет и болтовня. Он нажал ручку двери той комнаты, из которой как будто бы раздавались звуки, и оказался в покое, обставленном роскошно и с необычайной изысканностью. Особенно бросалась в глаза большая кровать с шёлковым пологом, увитая цветами, с богатой деревянной резьбой, стоявшая посередине.

– Лагос пиперин етриве, какон тюс кефалис ту!

Каркающий голос прокричал эти слова барону, при этом вокруг никого не было. Он осмотрелся и – о небо! – на изящном столике с гнутыми ножками лежал роковой бумажник! Он бросился вперёд, чтобы вновь завладеть утерянным сокровищем, но раздался громкий окрик:

– О диаволос идиа ден юхе, ке тюри эпоулие!

В ужасе он отпрянул, но в тот же миг услышал тихие вздохи, которые, как видно, доносились из большой кровати. "Это она! Это она!" – подумал он, и кровь его застыла в жилах от счастья и блаженного предчувствия. Трепеща, он приблизился и через щель в занавеси увидел кружевной чепец с пёстрыми бантами. "Смелей, смелей! – прошептал он сам себе и отдёрнул полог. С резким криком вскочил тот самый забавный маленький старик, которого барон видел с дамой. Да, это был он, и в женском кружевном чепце на голове он выглядел до такой степени забавно, что каждый на месте барона, занятого исключительно любовным приключением, разразился бы смехом. .Старик, не отрываясь, смотрел на барона большими чёрными глазами и наконец заговорил тихим жалобным голосом:

– Это вы, Высокородный? Ах, Боже мой! Надеюсь, вы не имеете на мой счёт каких-нибудь злых намерений в отместку за то, что я недавно посмеялся над вами на Парижской площади, когда вы решили взять косу под защиту от моих милых мальчуганов. Не смотрите на меня так ужасно, а то я начинаю бояться!

Барон, казалось, ничего не слышал из того, что говорил старик, не спуская с него неподвижного взгляда, он глухо бормотал как будто про себя:

– Король Кандии! Король Кандии!

Тут старик приветливо заулыбался, уселся на подушках и начал говорить:

– Ай, ай, дорогой барон Теодор фон Сю., неужели вы тоже впали в это странное безумие и считаете меня, маленького человека, королём Кандии? Разве вы не знаете меня? Разве вам неизвестно, что я не кто иной, как ассистент канцелярии Шнюспельпольд из Бранденбурга?

– Шнюспельпольд? – повторил барон.

– Да, таково моё имя, – продолжал старичок, – но официально я давно уже перестал быть ассистентом канцелярии. Проклятая страсть к путешествиям лишила меня и службы, и заработка. Мой отец – да будет земля ему пухом пуговичник в Бранденбурге, был такой же помешанный и так много говорил о Турции, где побывал когда-то, что я не мог усидеть на месте. Однажды я встал и отправился в путь через Гентин в Тангермюнде, сел там в ладью и поплыл к Оттоманским воротам. Как раз когда я прибыл, их закрывали и, так как я хотел ухватить Турцию правой рукой, ворота отдавили мне два пальца, что вы, о Высокородный, можете видеть по этим двум восковым пальцам, заменившим мне настоящие. Но поскольку презренный воск вечно плавился, когда я писал...

– Оставьте, – прервал его барон, – оставьте всё это и расскажите лучше о прекрасной чужестранке, которую я видел вместе с вами в кондитерской Фукса.

Тут барон описал, как всё произошло с находкой бумажника, путешествием в Грецию, сновидениями в отеле "Солнце" и в конце стал заклинать старика не противиться его любви, потому что, несмотря на его странные отговорки, несмотря на то, что он желает выдавать себя за ассистента канцелярии Шнюспельпольда из Бранденбурга и не более того, всё равно он является отцом или дядей прекрасной гречанки и решает её судьбу.

– Ах, – сказал Шнюспельпольд, довольно улыбаясь, – ах, как я рад, что вы с помощью голубого бумажника влюбились в греческую принцессу, быть опекуном которой я имею весьма обременительную честь. Высшая судебная палата на Пафосе выбрала меня, так как не могла найти человека, который обладал бы некими тайными магическими свойствами – ну, ну, Шнюспельпольдхен, не выбалтывай секретов, тихо, тихо, мой мальчик! Я не сомневаюсь, Высокородный, что вы будете иметь успех у моей подопечной! Я знаю только одно: она ищет юного принца по имени Теодорос Капитанаки, действительно нашедшего голубой бумажник, но ведь это не вы.

– Что, – прервал старика барон, – что, не я нашёл бумажник?

– Нет! – отвечал старик твёрдо и уверенно. – Вы не находили бумажника и вообще вами владеют какие-то безумные фантазии.

– Напрасно ты снова повис у меня на ногах, грубый король, тяжёлый, как свинец! – воскликнул барон, но резкий голос закричал:

– Аллу та кас карисмата, кай аллу генум и котес!

– Тихо, тихо, маленький крикун, – с нежностью сказал старик, и серый попугай вскочил на последнюю перекладину клетки. Тут старик обратился к барону и заговорил с мягкостью:

– Вас зовут Теодор, Высокородный, и кто знает, какие тайные связи могут ещё обнаружиться и превратить вас в настоящего Теодороса Капитанаки. Собственно говоря, недостаёт одной мелочи, чтобы вы смогли немедленно получить руку и сердце моей подопечной принцессы. Я знаю, что у вас есть очень приятные связи в департаменте внешних сношений. Если бы вы могли воспользоваться ими, чтобы убедить великого султана объявить свободным государством греческие острова, то ваше счастье было бы обеспечено. Но что я вижу!

С этими словами старик глубоко опустился в подушки и с головой укрылся одеялом.

Следуя его взгляду, барон посмотрел в зеркало и увидел гречанку, которая ему кивала.

Она стояла в проёме открытой двери прямо напротив зеркала. Он хотел пойти ей навстречу, но запутался в ковре и растянулся во весь рост. Попугай очень смеялся. Наконец гречанка вошла в комнату и остановилась около барона; как искусный танцовщик, он пытался сделать вид, что не просто упал, а бросился на колени:

– Наконец, о моё божество! – так начал он по-итальянски.

Однако гречанка прервала его и сказала негромко:

– Тише, не буди старика, повторяя мне то, что я давно уже знаю. Встань.

Она подала ему руку, белую, как лилия. Он поднялся в блаженном восторге и сел рядом с ней на роскошный диван в глубине комнаты.

– Я знаю всё, – начала гречанка, оставив свою руку в руке барона, – что бы ни говорил мой маг, ты нашёл бумажник, ты потомок княжеского греческого рода и, хотя ты не тот, за кем я устремлялась всей душой, всё равно ты можешь стать господином моей судьбы, если ты этого хочешь!

Барон разразился потоком уверений. Гречанка задумалась, подпирая голову рукой, и, казалось, не слушала речей барона, наконец она спросила тихо, наклонившись к самому уху:

– А хватит смелости?

Барон заверил, что смелости у него не меньше, чем у льва.

– Смог бы ты, – продолжала гречанка, – старому чудовищу там в постели, пока он крепко спит, вот этим ножичком...

Барон, увидавший в руках гречанки известный нам хирургический ножичек из бумажника, в ужасе отшатнулся.

– ... этим ножичком, – продолжала гречанка, – перерезать косу посередине – нет, не беспокойся, попугай охраняет его, и мы можем говорить спокойно. Значит, из княжеского рода?

Тут барон рассказал о портрете бабушки, о матери, словом, обо всём, что читателю уже известно из разговора барона с дядюшкой.

Прекрасные глаза гречанки засветились от радости, всё её существо, казалось, загорелось новой жизнью. В этот миг она была так необыкновенно хороша, что барон чувствовал себя словно на небесах. Он сам не знал, как это получилось, что она оказалась в его объятиях, страстные поцелуи пылали на его губах.

– Да, – сказала наконец гречанка, – это ты, это ты, избранный моей судьбой. Поспеши вместе со мной назад на родину, в те святые места, где лучшие сыны народа ждут тебя уже вооружённые, они решились на борьбу, чтобы сбросить наконец презренное и унизительное иго, которое заставляет нас влачить тяжёлое и жалкое существование. Я знаю, у тебя уже есть и платье, и амуниция, и оружие. Ты всё подготовил. Храбрый полководец, ты встанешь во главе войска и наголову разобьёшь пашу, ты дашь островам свободу, и, соединившись со мной священными узами, ты вкусишь счастье, которое принесёт любовь и прекрасная победившая родина. Чего тебе бояться, вступая на этот славный путь? Если дело не пойдёт, ты падёшь смертью героя или окажешься в плену, тогда в худшем случае тебя проткнут копьём или насыплют тебе в уши пороху и подожгут его или найдут ещё какой-нибудь достойный вид смерти. Меня же, так как я молода и хороша собой, отправят в гарем паши, из которого меня потом, если ты действительно не юный князь Теодорос Капитанаки, а болван и бездельник из Тиргартена, как утверждает мой маг, освободит мой настоящий принц.

Во время этой речи в душе барона происходили странные изменения. За пламенным горением последовал смертельный холод, а потом как будто бы даже его охватил леденящий страх.

Но глаза гречанки засверкали, весь её облик приобрёл угрожающе серьёзный вид, она поднялась во всём своём величии и заговорила глухо и торжественно:

– А если ты не Теодорос и не бездельник из Тиргартена? Может быть, ты всего лишь тень, тень того несчастного юноши, из тела которого злая Энпуза высосала кровь в отместку за то, что он больно задел её смычком своей скрипки. Ха! Теперь мне нужно вскрыть твою вену и посмотреть на твою кровь, тогда исчезнет это дьявольское наваждение!

Тут гречанка взметнула ввысь гладкий сверкающий ножичек, но барон мгновенно отскочил и в ужасе бросился к двери. Попугай пронзительно кричал:

– Алла паши о гиадарос ке алла эврискуси!

Шнюспельпольд одним смелым прыжком выскочил из постели с криком: " Стойте, стойте, Высокородный! Принцесса ваша невеста! Ваша невеста!" Но барон стрелой понёсся вниз по лестнице и прочь, прочь из этого дома.

Как утверждала Амалия Симсон, ей удалось узнать, что Шнюспельпольд это не кто иной, как учёный еврей из Смирны, который приехал в Берлин посоветоваться с тайным советником Дицем по поводу одного непонятного места в Коране, однако Дица, к сожалению, уже не застал в живых. Греческая принцесса, по словам Амалии Симсон, дочь еврея, которая сошла с ума, потеряв своего возлюбленного.

Но на самом деле всё это не так. Если благосклонный читатель вспомнит о листке и ещё кое о чём, что здесь произошло, то он убедится в том, что загадка осталась неразрешённой.

Как это ни странно, но барон Теодор фон Сю теперь, говорят, действительно уехал в Грецию. Если вскоре он вернётся, то можно будет узнать подробности о Шнюспельпольде и гречанке, которых автор сего никакими силами не мог обнаружить в Берлине. Когда вышеозначенный узнает дальнейшее о бароне и его таинственных знакомствах, то он не упустит возможности на будущий год рассказать об этом благосклонному читателю, идя тем же путём, как и начал.

Тайны

Продолжение фрагмента из жизни одного фантазёра "Ошибки"

Перевела с немецкого Нина Михайловна Берновская

Странная переписка автора с разными лицами

(вместо вступления)

Сударь!

Хотя некоторые писатели и так называемые поэты из-за своей почти непреодолимой склонности к грубейшей лжи и всякого рода фантазиям, вредным с точки зрения здравого смысла, пользуются не слишком хорошей славой, всё же Вас, человека, который занимает официальную должность и, значит, что-то собой представляет, я считал в виде исключения доброжелательным и честным. Однако, оказавшись в Берлине, мне тотчас пришлось убедиться, что дело обстоит как раз наоборот. Чем я, старый, скромный, непритязательный человек, я, с почётом уволенный в отставку ассистент канцелярии, я, человек тонкого ума, гуманных чувств, больших познаний, я, воплощение душевной доброты и благородства помыслов, чем – повторяю – я заслужил от Вас, что Вы выставили меня на показ перед почтеннейшей берлинской публикой и в карманном календаре этого года не только рассказали всё случившееся с господином Теодором фон С., моей высокородной подопечной и со мной, но помимо этого (мне всё известно) велели зарисовать меня с натуры и потом изготовить гравюры на меди, изображающие, как я с моей дорогой девочкой гуляю по Парижской площади и Унтер ден Линден, как я лежу в постели в изящном ночном одеянии и прихожу в ужас от неожиданного посещения господина барона. Может быть, Вам не понравился электрофор, коса, в которой я держу свой дорожный столовый прибор? Или мой букет? Может, Вы недовольны тем, что Надзорная коллегия на Кипре назначила меня опекуном... Да, Вы, конечно, думаете, что сейчас я напишу имя красавицы, чтобы Вы могли его выболтать в своих календарях и журналах. Этого я, конечно, не сделаю, но хочу спросить в общих чертах, может быть, Вы в самом деле недовольны решением этой коллегии на Кипре? Так будьте уверены, сударь мой: Ваша бесполезная деятельность писателя и музыканта никогда не внушила бы к Вам доверия ни одному президенту или советнику какой-либо Надзорной коллегии, будь то здесь или где-то ещё, и никто не назначил бы Вас опекуном женщины неземной красоты и замечательного ума, как сделала та почтенная коллегия. И вообще, если Вы стремитесь что-нибудь представлять собой в этом городе, то, даже если Вы и способны сделать что-то полезное на своей службе, Вам прежде всего надо перестать интересоваться тем, что решают на Кипре, точно так же не следует заниматься моими восковыми пальцами и моим чепцом, которые Вы, видимо, с завистью разглядывали на гравюре господина Вольфа. Благодарите Бога, сударь, что Вы, подобно мне, не попытались войти в Оттоманские вороты как раз в тот момент, когда их закрывали. Вероятно, Вы из особого писательского любопытства засунули бы в них не пальцы, а нос, и теперь вместо того, чтобы нагло показывать восковой нос приличным людям, Вы сами бы такой имели. То, что изящному ночному одеянию из белого муслина с розовыми лентами и кружевному чепцу Вы предпочитаете Варшавский шлафрок с красным колпаком, это дело вкуса, и я не стану об этом спорить. А знаете ли Вы, сударь мой, что Ваша легкомысленная болтовня в карманном календаре сразу после того, как в серьёзных газетах среди вновь прибывших в город было названо моё имя, принесла мне величайшие неприятности? Меня задержала полиция, поскольку Вы наболтали всякой чепухи и раструбили тайны моей дорогой девочки, они вообразили, что я тот самый нахал, который изуродовал похожего на дыню Аполлона в Тиргартене, а может быть, и другие статуи, и мне стоило немалого труда оправдаться перед ними и убедить их в том, что я восторженный почитатель искусств, а не какой-то переодетый суеверный турок. Будучи человеком, искушённым в вопросах права, Вы даже не подумали о том, что проклятый аполлонов нос могли рассмотреть как государственное преступление и отправить меня в Шпандау, что он мог для меня означать порцию самых несправедливых побоев, впрочем, что касается последнего, то великодушная природа навеки избавила меня от этой опасности, укрепив у меня на спине надёжное защитное устройство. Прочитайте 210,211 двадцатого раздела во второй части Всеобщего земельного права и стыдитесь, что отставному ассистенту канцелярии из Бранденбурга приходится напоминать Вам о них. Едва избежав расследования и штрафа, я подвергся столь ужасному нападению в своей квартире, адрес которой узнали, что можно было сойти с ума или придти в отчаяние, если бы я не был человеком твёрдым и уравновешенным, в достаточной степени привыкшим к бедам и опасностям в многочисленных путешествиях. Это была толпа женщин, из тех, кто привык покупать всё, что только пожелаешь, дёшево и без задержки, но именно поэтому упорно и скандально торговаться, когда, закрывая свои лавки, купцы продают на аукционах дорогие модные товары; они потребовали, чтобы я немедленно делал для них турецкие шали с рисунком. Самой невыносимой была мадмуазель Амалия Симсон, она не умолкая просила и молила, чтобы на жакете из красного кашемира я отпечатал на станочке впереди сонет на иврите собственного её сочинения, причём золотой краской. Другие люди самых различных сословий желали посмотреть на мои восковые пальцы, поиграть с косой или послушать, как мой попугай говорит по-гречески.

Молодые люди с осиной талией, в шляпах высотою с башню, в казацких шароварах, с золотыми шпорами озирались, вооружившись лорнетами и биноклями, как будто бы хотели увидеть что-то сквозь стены. Я знаю, кого они искали, да кое-кто вовсе этого не скрывал, бессовестно, нагло и прямо спрашивая о прекрасной гречанке, как будто бы моё небесное благородное дитя это какая-то игра природы, которую я готов выставить на показ для праздной толпы. Эти молодые люди были мне отвратительны, просто отвратительны, но вовсе нестерпимо становилось тогда, когда кто-то приближался ко мне с мистическими разговорами о магнетизме, сидеризме, магических связях, симпатии и антипатии и прочее и делал при этом какие-то странные телодвижения и жесты, стремясь изобразить из себя посвящённого, а я вообще не мог понять, что всё это значит. Гораздо приятнее были мне те, кто с наивной простотою просил погадать на руке или на кофейной гуще. В доме была такая суета, прямо дьявольское наваждение. Наконец, под покровом ночи мне удалось бежать, чтобы обосноваться в квартире, которая удобней, лучше обставлена и больше соответствует желаниям моей подопечной – соответствовала бы, так следует сказать, потому что теперь я один. Мой теперешний адрес не узнает никто и меньше всего – Вы, потому что от Вас я ничего хорошего не ожидаю.

А кто виноват во всём этом спектакле? Только Вы один! Как это Вам пришло в голову представить меня публике в таком двусмысленном виде, что я оказался каким-то мрачным приверженцем каббалы, который находится в странной связи с неким таинственным существом?

Честный отставной ассистент канцелярии предстаёт каким-то чародеем, что за вздор! И какое Вам дело, сударь, до магической связи между мной и моей дорогой девочкой, независимо от того, имеется ли она на самом деле? Может быть, у Вас и достанет таланта кое-как слепить рассказ или роман, если очень постараться, но уже наверняка нет ни в малейшей степени глубокого понимания и утончённых познаний уразуметь хоть один слог, если бы я снизошёл до того, чтобы объяснить тайны Вам союза, который мог бы быть достоин первого из магов, самого мудрого Заратустры. Это не так легко, сударь, проникнуть подобно мне в самые глубокие глубины божественной каббалы, из которых уже здесь на земле возникает высшее существование, подобно тому, как из куколки рождается прекрасная бабочка и смело воспаряет ввысь. Но первая моя обязанность заключается в том, чтобы держать в тайне от всех мои каббалистические знания и связи, поэтому и Вам я их не сообщу, так что Вы можете по-прежнему считать меня всего лишь скромным отставным ассистентом канцелярии и частным опекуном очаровательной молодой аристократки. Очень нежелательно и неприятно будет для меня узнать, что Вы или кто-то другой разведали, что я живу на Фридрихштрассе 9 возле Вадендамского моста. Теперь, когда я достаточно ясно показал Вам, сударь, как плохо Вы поступили со мной, пусть не со зла, но по легкомыслию, хочу добавить заверение в том, что сам я прямая противоположность Вам – человек рассудительный, добродушный, всё, что собираюсь предпринять, как следует обдумываю наперёд. Поэтому Вы можете совершенно не опасаться мести с моей стороны, тем более, что я не располагаю для неё никакими средствами. Будь я рецензентом, я бы основательно разгромил все Ваши сочинения и показал бы публике, что Вы не обладаете ни одним из свойств, необходимых для хорошего писателя, так что ни один читатель не стал бы Вас читать, ни один издатель Вас публиковать. Но тогда надо было бы сначала прочитать Ваши произведения, от чего избави меня Боже, ведь там, должно быть, ничего не найдёшь, кроме полной чепухи и лживых измышлений. Помимо этого не могу себе представить, где мне, самому кроткому и честному существу на свете, взять то большое количество желчи, которое всякий добросовестный рецензент должен всегда иметь в запасе. Если бы я, как Вы пытались внушить публике, действительно был магом, то месть могла бы быть совсем иной. Поэтому я вас пока прощаю и готов забыть всю ту бессмыслицу, которую вы нагородили относительно меня и моей подопечной. Однако если Вам придёт в голову дерзкая мысль хоть словом упомянуть, например, в следующем Карманном календаре о том, что будет происходить с бароном фон С. или с нами, то я полон решимости немедленно, где бы я в тот момент ни находился, превратиться в маленькую фигурку чёрта в испанском костюме, которая стоит на Вашем письменном столе, и не давать Вам покоя, пока мысль о писании Вас не покинет. То вскочу Вам на плечо, начну свистеть и шипеть Вам в ухо так, что в голове у Вас не останется ни одной мысли, даже самой дурацкой. То прыгну в чернильницу и обрызгаю чернилами всю рукопись, так что самый искусный наборщик ничего не сможет разобрать в мраморном узоре. Потом я расщеплю так аппетитно заострённые перья, брошу на пол перочинный ножик как раз в тот момент, когда Вы протянули к нему руку, и так, что лезвие сломается, перепутаю все листы, маленькие листочки с записями положу так, что, как только откроется дверь, сквозняк подхватит их и унесёт, захлопну открытые книги и вытащу закладки на нужных местах, потом я выдерну бумагу у Вас из-под рук как раз, когда Вы пишете, так что уродливые каракули испортят написанный текст, вдруг опрокину стакан с водой, которую вы собирались выпить, всё погрузится в потоп, и Ваши водянистые мысли вернутся назад в свою стихию. Короче говоря, всё своё умение я употреблю на то, чтобы в виде чёртика придумывать для Вас всё новые мучения, и мы ещё посмотрим тогда, будет ли у Вас охота прибавлять новые глупости к тому, что уже написано. Как уже сказано выше, я тихий добродушный миролюбивый ассистент канцелярии, которому совершенно чужды всякие дьявольские фокусы, но знаете, сударь, когда малорослые люди с неправильным телосложением и с длинными косами приходят в ярость, то о пощаде уже не надо говорить. Примите всерьёз моё благожелательное предостережение и воздержитесь в дальнейшем от каких-либо сообщений в карманных изданиях, иначе мы вернёмся к чертёнку с его весёлыми шуточками.

Между прочим, сударь, из всего написанного Вы должны были понять, что я Вас знаю гораздо лучше, чем Вы меня. Приятным наше дальнейшее знакомство теперь уже быть не может, поэтому мы будем тщательно избегать друг друга, я также принял меры к тому, чтобы Вы никогда не узнали моего адреса. Прощайте навсегда!