Текст книги "Мужчины без женщин"

Автор книги: Эрнест Миллер Хемингуэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

10. АЛЬПИЙСКАЯ ИДИЛЛИЯ

Жарко было спускаться в долину даже ранним утром. Лыжи у нас на плечах оттаивали и сохли на солнце. Весна еще только начиналась в долине, но солнце уже сильно припекало. Мы шли по дороге в Голотурп, нагруженные лыжами и рюкзаками. На кладбище, мимо которого мы проходили, только что кончились похороны. Я сказал «Grüss Gott»[19]19
  Бог в помощь (нем.)


[Закрыть] пастору, когда он, уходя с кладбища, поравнялся с нами. Пастор поклонился.

– Странно, что пасторы никогда не отвечают, – сказал Джон.

– Я думал, ему будет приятно сказать «Grüss Gott».

– Они никогда не отвечают, – сказал Джон.

Мы остановились посреди дороги и смотрели, как церковный сторож засыпает свежую могилу. Тут же стоял чернобородый крестьянин в высоких кожаных сапогах. Сторож перестал работать и выпрямился. Крестьянин в высоких сапогах взял заступ из рук сторожа и стал засыпать могилу, разравнивая землю, как разравнивают навоз на грядках. Майское утро было так ясно и солнечно, что свежая могила казалась нелепой. Не верилось, что кто-то мог умереть.

– Вообрази, что тебя хоронят в такое утро, – сказал я Джону.

– Хорошего мало.

– Ну, – сказал я, – пока что этого не требуется.

Мы пошли дальше по дороге, мимо городских домов, к гостинице. Мы целый месяц ходили на лыжах в Сильвретте и рады были очутиться в долине. В Сильвретте мы хорошо походили на лыжах, но там уже наступила весна, – снег был крепок только рано утром и потом к вечеру. В остальное время мешало солнце. Мы оба устали от солнца. Некуда было от него спрятаться. Только скалы и хижина, выстроенная у ледника под выступом скалы, отбрасывали тень, а в тени пропотевшее белье замерзало. Без темных очков нельзя было посидеть перед хижиной. Нам нравилось загорать дочерна, но солнце очень утомляло. Оно не давало отдохнуть. Радовался я и тому, что ушел от снега. В Сильвретте уже слишком сильно чувствовалась весна. Мне немного надоели лыжи. Мы слишком долго пробыли в горах. У меня во рту остался вкус талой воды, которую мы пили, собирая ее с железной крыши хижины. Я не мог отделаться от этого привкуса, когда думал о лыжах. Я радовался, что на свете существуют не только лыжи, и я радовался, что ушел от неестественно ранней высокогорной весны к этому майскому утру в долине.

На крыльце гостиницы, раскачиваясь на стуле, сидел хозяин. Рядом с ним сидел повар.

– Привет лыжникам! – сказал хозяин.

– Привет! – ответили мы, прислонили лыжи к стене и скинули рюкзаки.

– Хорошо было наверху? – спросил хозяин.

– Отлично. Только слишком много солнца.

– Да, в это время уже слишком много солнца.

Повар остался сидеть. Хозяин вошел с нами в дом, отпер контору и вынес нашу почту – пачку писем и несколько газет.

– Давай выпьем пива, – сказал Джон.

– Давай. Только здесь, не на воздухе.

Хозяин принес две бутылки, и мы выпили их, читая письма.

– Не выпить ли еще? – сказал Джон. На этот раз пиво принесла служанка. Она улыбнулась, откупоривая бутылки.

– Много писем, – сказала она.

– Да. Много.

– Prosit[20]20
  На здоровье (нем.)


[Закрыть], – сказала она и вышла, захватив пустые бутылки.

– Я уже забыл, какой вкус у пива.

– А я нет, – сказал Джон. – Там, в хижине, я часто вспоминал его.

– Ну вот, – сказал я, – дорвались наконец.

– Ничего нельзя делать слишком долго.

– Нельзя. Мы пробыли там слишком долго.

– До черта долго, – сказал Джон. – Не годится делать что-нибудь слишком долго.

Солнце светило в открытое окно и пронизывало бутылки с пивом на столе. Бутылки были наполовину пусты. Пиво в бутылках пенилось не сильно, потому что оно было очень холодное. Когда его наливали в высокие кружки, пена поднималась и кольцом окаймляла края. Я смотрел в окно на белую дорогу. Деревья по обочинам дороги были в пыли. Дальше виднелись зеленое поле и ручей. На берегу ручья среди деревьев стояла лесопилка с водяным колесом. Лесопилка была открыта с одной стороны, и я видел длинное бревно и пилу, ходившую вверх и вниз. Никто не направлял ее. По зеленому полю расхаживали четыре вороны. На дереве сидела еще ворона и смотрела на них. На крыльце повар встал со стула и через сени прошел в кухню. Здесь, в комнате, солнце пронизывало пустые стаканы на столе. Джон сидел, положив локти на стол и подперев голову руками.

Я увидел в окно двух мужчин, поднимающихся по ступенькам крыльца. Отворилась дверь, и они вошли. Один из них был бородатый крестьянин в сапогах, другой – церковный сторож. Они сели за столик у окна. Вошла служанка и остановилась у их столика. Крестьянин, казалось, не замечал ее. Он сидел, положив руки на стол. Он был в старой солдатской куртке, с заплатами на локтях.

– Что будем пить? – спросил сторож. Крестьянин не ответил, будто и не слышал.

– Что ты хочешь?

– Шнапс, – сказал крестьянин.

– И четверть литра красного, – сказал сторож служанке.

Служанка принесла заказанное, и крестьянин выпил свой шнапс. Он смотрел в окно. Сторож следил за ним. Джон не поднимал головы. Он спал.

Вошел хозяин и направился к их столику. Он сказал что-то на местном диалекте, и сторож ответил ему. Крестьянин по-прежнему смотрел в окно. Хозяин вышел из комнаты. Крестьянин встал. Он вынул из кожаного бумажника кредитку в десять тысяч крон и развернул ее. Подошла служанка.

– За все? – спросила она.

– За все, – сказал крестьянин.

– За вино я сам заплачу, – сказал сторож.

– За все, – повторил крестьянин, обращаясь к служанке.

Она сунула руку в карман передника, вытащила полную горсть монет и отсчитала сдачу. Крестьянин вышел. Как только за ним закрылась дверь, хозяин вернулся в комнату и заговорил со сторожем. Потом сел за его столик. Они говорили на диалекте. Сторож посмеивался. Хозяин брезгливо морщился. Сторож встал из-за стола. Он был маленького роста, с усами. Он высунулся в окно и посмотрел на дорогу.

– Вот он идет, – сказал он.

– В «Эдельвейс»?

– Да.

Они еще поговорили, а потом хозяин подошел к нашему столику. Хозяин был высокого роста, уже старик. Он посмотрел на спящего Джона.

– Он, видно, устал.

– Да, мы рано поднялись.

– Обедать скоро будете?

– Хоть сейчас, – сказал я. – Что у вас есть?

– Все что угодно. Вам сейчас принесут карточку.

Служанка принесла меню. Джон проснулся. Меню было написано чернилами на карточке, и карточка вставлена в деревянную рамку.

– Вот тебе Speisekarte, – сказал я Джону. Джон взглянул на меню. Он был еще сонный.

– Не выпьете ли вы с нами? – спросил я хозяина. Он подсел к нам.

– Скоты эти крестьяне, – сказал хозяин.

– Мы уже видели этого на похоронах, когда входили в город.

– Он жену хоронил.

– Вот что!

– Скотина. Все эти крестьяне скоты.

– Почему скоты?

– Просто не верится. Просто не верится, какая с ним вышла история.

– Расскажите.

– Просто не верится. – Хозяин повернулся к сторожу. – Франц, поди-ка сюда. – Сторож подошел, захватив бутылочку вина и стакан.

– Молодые люди только что вернулись из Висбаде-нерхютте, – сказал хозяин.

Мы поздоровались.

– Что вы будете пить?

– Ничего. – Франц отрицательно повел пальцем.

– Еще четверть литра?

– Пожалуй.

– Вы понимаете диалект? – спросил хозяин.

– Нет.

– А в чем дело? – спросил Джон.

– Он сейчас расскажет нам про того крестьянина, который засыпал могилу, когда мы входили в город.

– Я все равно ничего не пойму, – сказал Джон. – Они говорят слишком быстро.

– Он приехал сегодня хоронить жену, – сказал хозяин. – Она умерла в ноябре.

– В декабре, – поправил сторож.

– Это все равно. Так, значит, она умерла в декабре, и он дал знать в общину.

– Восемнадцатого декабря, – сказал сторож.

– Но он не мог привезти ее и похоронить, пока не стаял снег.

– Он живет по ту сторону Пазнауна, – сказал сторож, – но он нашего прихода.

– Он никак не мог привезти ее? – спросил я.

– Нет, не мог. Пока не сойдет снег, оттуда, где он живет, можно добраться только на лыжах. Так вот сегодня он привез ее, чтобы похоронить, а пастор, когда посмотрел на ее лицо, хоронить не захотел. Дальше ты рассказывай, – сказал он сторожу, – только говори не по-своему, а так, чтобы все поняли.

– Очень смешно вышло с пастором, – сказал сторож. – В удостоверении о смерти было сказано, что она умерла от сердечной болезни. Мы все знали, что у нее больное сердце. Иногда ей делалось дурно в церкви. Последнее время она совсем не приходила. Не могла подниматься в гору. Когда пастор, откинув одеяло, открыл ее лицо, он спросил Олза:

– Она очень страдала?

– Нет, – сказал Олз. – Я пришел домой и вижу – она лежит поперек кровати мертвая.

Пастор еще раз посмотрел на нее. Что-то, видно, ему не нравилось.

– Отчего у нее сделалось такое лицо?

– Не знаю, – сказал Олз.

– А ты подумай, может быть, вспомнишь, – сказал пастор и опустил одеяло. Олз ничего не ответил. Пастор смотрел на него. Олз смотрел на пастора.

– Вы хотите знать?

– Я должен знать, – сказал пастор.

– Вот тут-то и начинается самое интересное, – сказал хозяин. – Слушайте. Рассказывай, Франц.

– Так вот, – сказал Олз, – она умерла, я известил общину и убрал ее в сарай на сложенные дрова. Потом мне эти дрова понадобились, а она уже совсем закоченела, и я прислонил ее к стене. Рот у нее был открыт, и когда я вечером приходил в сарай пилить дрова, я вешал на нее фонарь.

– Зачем ты это делал? – спросил пастор.

– Не знаю, – ответил Олз.

– И часто ты это делал?

– Каждый раз, когда вечером работал в сарае.

– Ты поступил очень дурно, – сказал пастор. – Ты любил свою жену?

– О да, любил, – сказал Олз. – Я очень любил ее.

– Вы все поняли? – спросил хозяин. – Вы все поняли про его жену?

– Почти.

– А как насчет обеда? – спросил Джон.

– Заказывай, – сказал я. – Вы думаете, это правда? – спросил я хозяина.

– Конечно, правда, – сказал он. – Скоты эти крестьяне.

– А куда он пошел?

– Он пошел в другой трактир, в «Эдельвейс».

– Он не захотел пить со мной, – сказал Франц.

– Он не хотел пить у меня, потому что Франц узнал про историю с его женой, – сказал хозяин.

– Послушай, – сказал Джон, – а как насчет обеда?

– Давай, – сказал я.

Переводчик: В. Топер

11. ГОНКА ПРЕСЛЕДОВАНИЯ

Вильям Кэмбелл участвовал в гонке преследования вместе с эстрадной труппой, взяв старт от самого Питсбурга. В гонке преследования – в велосипедной гонке – гонщики стартуют один за другим через равные интервалы. Идут они очень быстро, потому что дистанция обычно дается короткая, и если кто замедлит ход, другие гонщики, не сбавившие темпа, наверстывают время, которое разделяло их на старте. Как только задний поравняется с впереди идущим и обойдет его, тот выбывает из состязания, слезает с машины и покидает шоссе. Если обгона нет, победителем считается гонщик, больше всех увеличивший разрыв на дистанции. Когда в соревновании участвуют только двое, обгон происходит чаще всего не дальше чем на шестой миле. Эстрадная труппа догнала Уильяма Кэмбелла в Канзас-Сити.

Уильям Кэмбелл рассчитывал идти хоть немного впереди эстрадной труппы до самого побережья Тихого океана. Пока он упреждал эстрадную труппу в качестве устроителя, ему платили жалованье. Когда эстрадная труппа догнала его, он лежал в постели. Он лежал в постели, когда директор труппы вошел к нему в номер, а после того, как директор ушел, Уильям Кэмбелл решил, что теперь вставать совершенно незачем. В Канзас-Сити было холодно, и он не спешил выходить на улицу. Канзас-Сити ему не понравился. Он сунул руку под кровать за бутылкой и выпил. От виски в желудке утихало. Директор эстрадной труппы, мистер Тернер, выпить отказался.

– Тем лучше, – сказал Уильям Кэмбелл. – Потому что на самом деле я ничего не знаю. Это я просто так. – Он снова натянул простыню на лицо. – Как здесь хорошо, под простыночкой! – сказал он.

Мистер Тернер стоял у кровати. Он был человек пожилой, с брюшком, лысый, и его ждало много всяких дел.

– Тебе бы надо задержаться здесь, Билли, и пройти курс лечения, – сказал он. – Если хочешь, я это устрою.

– Никакого лечения я проходить не желаю, – сказал Уильям Кэмбелл. – Не имею ни малейшей охоты проходить курс лечения. Я всем доволен. Я всю свою жизнь был всем доволен.

– Давно это с тобой?

– Что за вопрос! – Уильям Кэмбелл сделал вдох и выдох сквозь простыню.

– Давно ты запил, Билли?

– А что, разве я плохо работал?

– Да нет! Я, Билли, просто спрашиваю. Давно ты запил?

– Не знаю. Но мой волк вернулся. – Он потрогал простыню языком. – Уже с неделю, как мой волк при мне.

– Врешь ты!

– Не-ет! Милый мой волчок. Только я приложусь к бутылке, мой волк уходит за дверь. Не выносит спиртного. Бедненький волчок. – Он вкруговую водил языком по простыне. – Прекрасный мой волчок! Ничуть не изменился. Все такой же. – Уильям Кэмбелл закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

– Тебе надо полечиться, – сказал мистер Тернер. – Ложись в лечебницу Кили. Не пожалеешь. Там неплохо.

– Город Кили, – сказал Уильям Кэмбелл. – Это недалеко от Лондона. – Он закрыл, потом открыл глаза, задевая ресницами простыню. – Люблю простыночки, – сказал он и посмотрел на мистера Тернера. – Слушай, ты думаешь, я пьяный?

– Ты и есть пьяный.

– Ничего подобного.

– Ты пьяный, и белая горячка у тебя уже была.

– Нет. – Уильям Кэмбелл закрылся с головой. – Милая моя простыночка, – сказал он и нежно дохнул в нее. – Красавица моя. Простыночка, ты меня любишь? Это входит в плату за номер. Как в Японии. Нет, – сказал он. – Слушай, Билли, дорогой мой «Билли-вскользь», сейчас ты у меня удивишься. Я не пьяный. Я нашпиговался до ушей.

– Брось, – сказал мистер Тернер.

– Посмотри. – Уильям Кэмбелл подтянул под простыней правый рукав пижамы, потом высунул правую руку из-под одеяла. – Вот, гляди. – На руке от кисти до локтя были маленькие синеватые пятнышки, окружавшие крохотные темно-синие следы уколов. Пятнышки почти находили одно на другое. – Это мое новое достижение, – сказал Уильям Кэмбелл. – Пью я теперь редко и понемножку, только чтобы прогнать волка из комнаты.

– От этого тоже вылечивают, – сказал Билли-вскользь Тернер.

– Нет, – сказал Уильям Кэмбелл. – Ни от чего нас не вылечивают.

– Нельзя же, Билли, ставить на себе крест, – сказал Тернер. Он присел к нему на кровать.

– Осторожней с моей простыночкой! – сказал Уильям Кэмбелл.

– Ну, не повезло тебе, так неужели же ставить на себе крест из-за этого в твои-то годы, Билли, и накачиваться всякой мерзостью!

– Преследуется законом? Вот ты о чем?

– Я не о законе, а о том, что это надо в себе побороть.

Билли Кэмбелл любовно коснулся простыни губами и языком.

– Милая моя простыночка, – сказал он. – Я могу целовать эту простыночку, и в то же время мне сквозь нее все видно.

– Перестань ты про свою простыночку. Нельзя втягиваться в эту мерзость, Билли.

Уильям Кэмбелл закрыл глаза. Его начинало слегка поташнивать. Он знал, что тошнота не облегчится рвотой, а будет все усиливаться, если не принять мер. Вот тогда-то он и предложил мистеру Тернеру выпить. Мистер Тернер отказался. Уильям Кэмбелл отпил из бутылки. Это могло принести только временное облегчение. Мистер Тернер внимательно следил за ним. Мистер Тернер сидел в этом номере много дольше, чем ему можно было, – у него накопилось столько дел. Хотя он всю свою жизнь провел среди наркоманов, наркотики внушали ему ужас, а к Уильяму Кэмбеллу он относился очень хорошо и не хотел оставлять его одного. Он жалел Уильяма Кэмбелла и думал, что курс лечения мог бы ему помочь. Он знал, что в Канзас-Сити от этого лечат. Но ему надо было уходить. Он встал.

– Слушай, Билли, – сказал Уильям Кэмбелл. – Слушай, что я тебе скажу. Тебя зовут Билли-вскользь. Это потому, что ты все скользишь. А меня зовут просто Билли потому, что я скользить не умею. Не умею я скользить, Билли. Никогда не умел. Все за что-нибудь зацеплюсь. Попробую скользнуть – раз! – и зацепился! – Он закрыл глаза. – Не умею я скользить, Билли. А это знаешь как плохо, когда не умеешь скользить.

– Да, – сказал Билли-вскользь Тернер.

– Что «да»? – Уильям Кэмбелл посмотрел на него.

– Ты говорил…

– Нет, – сказал Уильям Кэмбелл. – Я ничего не говорил. Видимо, произошла ошибка.

– Ты говорил про то, что скользить…

– Нет, нет. Про то, чтобы скользить, речи быть не могло. Ты слушай, Билли, я открою тебе один секрет. Люби простыночки, Билли. С проститутками, Билли… – Он запнулся. – С проститутками простись. С проституткой просто ночь, а с простыночкой – ночка. – Он замолчал и сунул голову под простыню.

– Мне пора, – сказал Билли-вскользь Тернер.

– Будешь путаться с проститутками, обязательно подцепишь, – сказал Уильям Кэмбелл. – С ними просто ночь, а…

– Ты это уже говорил.

– Что говорил?

– Про ночь и про ночку.

– А, да. Будешь любить простыночки… – Он подышал на простыню и потерся о нее носом. – Про них я еще ничего не знаю, – сказал он. – С этой простыночкой у меня только началось.

– Мне надо уходить, – сказал мистер Тернер. – Дел всяких много.

– Что ж, пожалуйста, – сказал Уильям Кэмбелл. – Уходить всем надо.

– Ну, я пошел.

– Ладно, уходи.

– Ну, как ты, Билли, ничего?

– Мне в жизни так хорошо не было.

– Правда, ничего?

– Мне очень хорошо. Ступай. Я еще немножко полежу. А к двенадцати встану.

Но когда мистер Тернер вошел к Уильяму Кэмбеллу в полдень, Уильям Кэмбелл спал, а так как мистер Тернер был из тех, кто знает, чем следует дорожить в жизни, он не стал будить его.

Переводчик: Н. Волжина

12. СЕГОДНЯ ПЯТНИЦА

Трое римских солдат в винном погребке в одиннадцать часов вечера. Вдоль стен бочки с вином. За деревянной стойкой Кабатчик-иудей. Римские солдаты все трое слегка на взводе.

ПЕРВЫЙ РИМСКИЙ СОЛДАТ. Красное пил?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Не-е, красного не пил.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. А ты попробуй.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Давай, камрад, наливай нам красного.

КАБАТЧИК-ИУДЕЙ. Прошу, джентльмены. Останетесь довольны. (Ставит на стойку глиняный кувшин, наполнив его из ближней бочки.) Вино хорошее.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Выпей и ты с нами. (Оглядывается на третьего римского солдата, который сидит на бочонке.) Ты что скис?

ТРЕТИЙ РИМСКИЙ СОЛДАТ. В животе крутит.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Значит, воду пил.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Хвати красного.

ТРЕТИЙ СОЛДАТ. Не могу я пить эту паскудную бурду. У меня от нее рези в животе.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Слишком долго ты здесь проторчал.

ТРЕТИЙ СОЛДАТ. Сам знаю, что долго.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Эй, камрад, дай этому джентльмену чего-нибудь от живота. У тебя, наверно, найдется?

КАБАТЧИК-ИУДЕЙ. Как же! Вот, пожалуйста.

Третий римский солдат прикладывается к кружке, в которой кабатчик подал ему какой-то смеси.

ТРЕТИЙ СОЛДАТ. Эй! Чего ты сюда намешал – верблюжьего дерьма?

КАБАТЧИК. Пейте, господин офицер, пейте. Сразу полегчает.

ТРЕТИЙ СОЛДАТ. Да уж гаже, чем сейчас, вряд ли будет.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Рискни, чего там. Камрад недавно меня так вылечил – все как рукой сняло.

КАБАТЧИК. Да, вас тогда здорово прихватило, господин офицер. Я знаю, что помогает от живота.

Третий римский солдат залпом выпивает кружку.

ТРЕТИЙ СОЛДАТ. Ой, Иисусе! (Корчит гримасу.)

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Шуму-то подняли! А тревога ложная.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Как сказать! Держался он молодцом.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. А с креста небось не сошел.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Он и не собирался сходить. Не к тому гнул.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Ты покажи мне такого, который не захочет сойти с креста.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Ты-то что в этом понимаешь? Вот спроси камрада. Хотел он сойти с креста, камрад, или не хотел?

КАБАТЧИК. Да ведь я, джентльмены, там не был. Я такими делами не интересуюсь.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Слушай, я их столько перевидал – и здесь, и в других местах. Покажи мне такого, чтобы не захотел долой с креста, когда подожмет, – понятно? Когда подожмет. Покажи, и я сам туда к нему влезу.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Нет, он ничего держался, молодцом.

ТРЕТИЙ СОЛДАТ. Да, не подкачал.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Вы, братцы, не понимаете, о чем речь. Я ничего не говорю, хорошо он держался или плохо. Я говорю, когда подожмет, вот в чем суть. Как начнут забивать гвозди – не найдется такого, чтобы не положил бы этому конец, если бы смог.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Тебя, камрад, это не касается?

КАБАТЧИК. Нет, господин офицер, мне это не интересно.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Я просто диву дался, на него глядя.

ТРЕТИЙ СОЛДАТ. Чего не люблю, так это приколачивать. Им, наверно, ой как плохо.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Приколачивают – это еще полбеды, а вот когда только поднимут. (Показывает, вскидывая обе ладони кверху.) Когда они обвисают от собственной тяжести. Вот тут-то и нет терпежу.

ТРЕТИЙ СОЛДАТ. Да, тут кое-кто сдает.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Что мне, в первый раз, что ли? Мало я их перевидал? А этот держался молодцом, уж вы мне поверьте.

Второй римский солдат ухмыляется, глядя на кабатчика-иудея.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. А ты, приятель, тоже из Христовых?

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Цепляйся к нему, цепляйся. Лучше бы слушал, что тебе говорят. Он держался молодцом.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Ну как, выпьем еще?

Кабатчик выжидательно смотрит на них. Третий римский солдат сидит, опустив голову. Вид у него совсем больной.

ТРЕТИЙ СОЛДАТ. Не хочу больше.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Две порции, камрад.

Кабатчик ставит кувшин вина, поменьше первого. Перегибается через деревянную стойку.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. А ты его бабу видел?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Да я же возле нее стоял.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Красивая.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Я с ней прежде него познакомился. (Подмигивает кабатчику.)

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Раньше она всюду попадалась, куда ни пойдешь.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Сколько у нее всякого добра было. Кому другому, а ей он счастья не принес.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. И сам не из счастливых. Зато сегодня-то каким оказался молодцом.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. А куда вся его шатия подевалась?

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Все смылись, как один. Только женщины его не бросили.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Трус на трусе. Как увидели, куда его повели, так до свидания, нам, мол, это ни к чему.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. А женщины не бросили.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Да, они не бросили.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Ты видел, как я кольнул его копьецом?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Влетит тебе когда-нибудь за эти штучки.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Почему же не сделать человеку такую малость? Я тебе верно говорю, сегодня он оказался прямо-таки молодцом.

КАБАТЧИК. Мне время закрывать, джентльмены.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Мы еще по одной выпьем.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Да стоит ли? Все равно не берет. Пошли, чего там.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Последнюю. Всем по одной.

ТРЕТИЙ СОЛДАТ(вставая с бочонка). Хватит, пошли. Тошно мне сегодня.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Ну, по одной!

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Нет, пора. Пошли. Всего, камрад. Запиши там за нами.

КАБАТЧИК. Всего хорошего, джентльмены. (Вид у него несколько обеспокоенный.) А вы не дадите мне немножко в счет долга, господин офицер?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Еще что выдумал! Получка в среду.

КАБАТЧИК. Слушаю, господин офицер, слушаю. Всего вам хорошего, джентльмены.

Трое римских солдат выходят из погребка. На улице.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Жидюга этот твой камрад. Они все такие.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Нет, он славный малый.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. У тебя сегодня все славные.

ТРЕТИЙ СОЛДАТ. Пошли в казармы. Тошно мне сегодня.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Слишком долго ты здесь проторчал.

ТРЕТИЙ СОЛДАТ. Да не в этом дело. Тошно мне.

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Торчишь ты здесь слишком долго. В этом вся и беда.

Занавес.

Переводчик: Н. Волжина