Текст книги "Иметь и не иметь"

Автор книги: Эрнест Миллер Хемингуэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Эрнест Хемингуэй
ИМЕТЬ И НЕ ИМЕТЬ

* * *

_________________

Эрнест Миллер Хемингуэй

ИМЕТЬ И НЕ ИМЕТЬ

«Таврия», Симферополь, 1987 г.

Серия: «Морская библиотека», кн. 48

Обложка: твердая

Формат: 84х108/32 (130х200мм)

Страниц: 240

Художник: Л. А. Соколов

Редакционная коллегия:

И. П. Гайдаенко, С. Л. Дондуа,

В. П. Казарин, А. И. Колесниченко,

Л. Ф. Кулиш, В. В. Нарушевич,

А. В. Щербаков

В ПОИСКАХ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СОЛИДАРНОСТИ

В эту книгу вошли три произведения выдающегося американского писателя Эрнеста Миллера Хемингуэя (1899—1961) – роман «Иметь и не иметь», повесть «Старик и море» и рассказ «Нужна собака-поводырь». С каждым из них связана целая эпоха в жизни художника.

К началу 30-х годов Хемингуэй завоевал уже мировое признание. Из числа его книг наибольшим успехом пользовался роман «Прощай, оружие!» (1929), в котором нашли отражение личные впечатления автора – участника первой мировой войны. Об антивоенной направленности романа говорит достаточно ясно уже его название. Вместе с тем, начало 30-х – это годы духовного одиночества и безвременья в жизни писателя. Он ощущал, как слава и пришедшее с ней материальное благополучие стали превращать его в неотъемлемую принадлежность респектабельной витрины буржуазного общества. Преодоление скептицизма и социального пессимизма, прозвучавших в некоторых произведениях Хемингуэя этих лет, тесно связано с романом «Иметь и не иметь» (1937), над которым писатель работал больше, чем над любым другим из опубликованных при его жизни произведений.

Замысел книги формировался постепенно, вырастая из отдельных новелл о флоридском рыбаке и контрабандисте – Гарри Моргане. Толчком к работе над ними послужили впечатления от лета 1933 года, проведенного в Гаване. Это было мрачное время мирового экономического кризиса 1929—1933 годов, до предела обострившего противоречия капиталистического мира. Не случайно именно летом 1933 года на Кубе пала кровавая диктатура Мачадо, правление которого поставило страну на грань экономической катастрофы. В этих условиях, пытаясь смягчить взрыв накопившегося в народных массах недовольства, против диктатуры выступила часть оппозиционно настроенной буржуазии. Она избрала своим оружием террористические акты, не имеющие ничего общего с подлинным революционным движением. По сути, целью разного рода мелкобуржуазных экстремистских организаций была только смена декораций в интересах сохранения основ мира «свободного предпринимательства». Никакой поддержкой у кубинского народа, приобретавшего под руководством находившейся в подполье коммунистической партии и левых профсоюзов трудный опыт организованной борьбы, эти группировки не пользовались. Свидетельством пропасти, разделявшей «леваков» и демократические массы, служит появление осенью 1933 года на политическом небосклоне буржуазной «оппозиции» зловещей фигуры Батисты, тирания которого в недалеком будущем затмит кровавые преступления Мачадо.

Все эти события получат отзвук в опубликованной в апреле 1934 года новелле «Один рейс», которая станет позднее первой частью романа. Здесь мы впервые встречаемся с Гарри Морганом, пока еще молодым, сильным и удачливым. Не случайно в романе первая часть получит подзаголовок «Весна», обозначая счастливую пору в жизни героя. Названием всех трех частей романа станет его имя – «Гарри Морган».

Что привело Гарри в Гавану, где мы застаем его в начале романа? Он привез богатого и капризного бездельника Джонсона, который зафрахтовал его моторную лодку для рыбной ловли. Морган принципиально не хочет каким бы то ни было образом вмешиваться в события, которые разгораются на Кубе. Роман начинается с того, что к нему приходят три кубинских боевика, члены одной из террористических организаций, и предлагают ему за большие деньги вывезти их с острова, так как им нужно срочно скрыться. Страх – вот главное впечатление, которое оставляет встреча героя с ними. Они молоды и красивы, хорошо одеты и, видимо, богаты – не скупятся на деньги, а главное – «по-английски говорили, как говорят кубинцы из богатых». Сначала все трое держатся уверенно, сулят Моргану всякие блага, говорят о близких переменах, заявляют о том, что они умеют хранить тайны, но, встретив отказ, с легкостью переходят к угрозам. Сами постоянно пребывая в плену у страха, они признают его главным аргументом в любом споре. «Все они такие же.., – скажет Морган. – От страха они распаляются, а когда распалятся, им хочется убить кого-нибудь».

Отказ Гарри – проявление сознательной позиции. По его словам, он был бы рад оказать трем незнакомцам услугу, которую так щедро оплачивают, но у него принцип: «Не перевозить в Штаты ничего такого, что может болтать». Можно нарушить закон и переправить партию спиртного или другую контрабанду, можно перевезти даже китайцев, которых все равно никто не понимает, но перевозить кубинцев – это уже политика, а политикой Гарри Морган принципиально не занимается.

Как ни странно может показаться, Гарри близок террористам в самой основе своей жизненной позиции: и он, и они – убежденные индивидуалисты. Джонсон обманет и улетит в Штаты, не заплатив за три недели рыбной ловли. Но Морган предприимчив и не привык сдаваться из боя. У него жена и три дочери, он не может возвращаться домой нищим. Он тут же найдет себе дело – возьмется за нелегальную переброску в Америку китайцев. Узнав о жульничестве посредника Синга, который, оказывается, просто обирает своих соотечественников, предлагая Моргану высадить их, где ему заблагорассудится, намекая, что в его интересах, чтобы пассажиров больше никто никогда не видел, он возьмет на себя роль мстителя, расправившись с негодяем. Герой вернется домой победителем, с крупной суммой денег.

Все внешние признаки победы, одержанной сильным человеком, налицо. Он одолел в единоборстве с обстоятельствами. Но разве не тем же оружием воспользовался он, что и террористы? Самолично он приговорил Синга; под угрозой оружия высадил на берег обманутых китайцев, из денег которых был ему выплачен гонорар; по счастливой случайности не убил пьянчужку Эдди, который оказался на лодке. Последнего следовало убрать, как свидетеля. Такова объективная логика позиции «один против всех». Сегодня ты ради одних бедолаг убиваешь обирающего их хищника, завтра, предохраняя себя, поднимаешь оружие против такого же бедолаги с другим цветом кожи только за то, что он оказался нечаянным очевидцем.

В первой части Гарри удачлив, но только ли благодаря самому себе? Кто помогает ему найти выгодного заказчика Синга и готов держать язык за зубами? Полуграмотный и глухой Фрэнки. Кто помог осуществить операцию с китайцами и добраться до дома? Спившийся Эдди. Одиночество Моргана мнимое, он окружен людьми, и их поддержка приносит ему удачу, делает его сильнее. Беда в том, что сам он этого не осознает, полагая, что всего добивается сам.

В феврале 1936 года под названием «Возвращение контрабандиста» была опубликована новелла, ставшая второй частью романа. Эта часть получила подзаголовок «Осень». Станцию «Лето» роман минует без остановки, сразу сделав нас очевидцами первой серьезной неудачи героя. Это самая короткая из трех частей романа «Иметь и не иметь». В ней Гарри впервые изменит его везение: в перестрелке во время контрабандного рейса он потеряет руку. Но в последний момент его вновь выручит поддержка такого же, как он, рыбака. Братство простых людей помогает Моргану выскользнуть из рук правительственного чиновника. «Моряки все называют друг друга братишками», – с гордостью скажет разъяренному законнику старик Уилли, предупредив Гарри об опасности. В этой солидарности – источник огромной силы, которая, однако, пропадает без всякого приложения, сама себя не осознавая. О трагизме этой ситуации расскажет третья часть, названная выразительно – «Зима».

В 1936 году в Испании вспыхнет военно-фашистский мятеж. Хемингуэй пристально следит за развитием событий. В начале 1937 года писатель вылетает в Испанию, где знакомится с интернационалистами из разных стран, в том числе из СССР. Он жертвует в пользу республиканской Испании личные средства, снимает о ней фильм, пишет многочисленные корреспонденции. Испанские события воочию показали опасность разобщенности сил добра и прогресса перед лицом сплачивающего свои ряды ударного отряда империализма – фашизма. Не случайно именно летом 1937 года завершается работа над третьей новеллой о Гарри Моргане, и все три части сводятся в роман, который выходит в свет в конце этого же года.

Потерявший руку Гарри, у которого еще и конфисковали лодку, бьется в тисках нужды. Он ненавидит мир, в котором живет. «Я не знаю, кто выдумывает законы, но я знаю, что нет такого закона, чтоб человек голодал...» – говорит он. После этого один из героев романа скажет, что Гарри «рассуждает совсем как красный». Но Морган не «красный», он скептически относится к любым формам организованной борьбы – к той же забастовке. Он хочет решить проблему, на что жить ему и его семье, разом, для самого себя и сам. «Одному всегда лучше» – убеждение Моргана. На этой почве он и сходится вновь, как когда-то, с кубинскими террористами, но теперь уже инициатива принадлежит ему.

Как скажет автор, Гарри жесток к себе, но он и к другим не знает жалости. Он страстно хочет вырваться из очерченного судьбой круга нищеты и беспросветности. И он задумывает отнять у экстремистов, готовящихся к ограблению банка, добычу, перехитрив их. Ступив на этот путь, Гарри остается совсем один, так как он теперь должен таить свой замысел от всех, в том числе от тех, на чью помощь рассчитывает. Даже об опасности, которая им угрожает, он не может теперь их предупредить. Ощущение близкой беды, которое не покидает Моргана, окажется пророческим. Он почти осуществит свой замысел, но только почти, потому что в последний момент, когда он, перестреляв соперников, будет истекать кровью на сумках с деньгами посреди океана, некому будет подать руку помощи ему, одинокому борцу за свое собственное благополучие.

«Человек один не может. Нельзя теперь, чтобы человек один... Все равно человек один не может ни черта», – таковы последние слова Гарри. «Потребовалось немало времени, чтобы он выговорил это, и потребовалась вся его жизнь, чтобы он понял это», – скажет Хемингуэй.

Большой художник всегда смел и неожидан в своих творческих решениях. Смелость Хемингуэя проявляется не только в том, с какой легкостью он оставил части романа такими контрастно разными по объему. Все законы формального равновесия им нарушены. С той же легкостью мастера Хемингуэй в третьей части едва ли не половину повествования посвящает событиям, внешне никак не связанным с трагической историей Гарри Моргана: спившиеся американские ветераны первой мировой войны, среди которых человеческий облик сохранили только немногочисленные коммунисты, продажный писатель, богатые владельцы роскошных яхт со своими любовницами и прихлебателями и др. Но опять – это только кажущийся разнобой. На деле – сытая, развратная, грязная жизнь тех, кому дано в этом мире «иметь», служит лучшим объяснением ошибок и заблуждений Гарри Моргана и многих других, обреченных социальными законами «не иметь» ничего и никогда. В их нищете ответ на вопрос писателя, с сатирической заостренностью нарисовавшего коллективный портрет фабрикантов, хлебных маклеров, богатых бездельников: «...но откуда же взялись те деньги, которые они расходуют с такой пользой и удовольствием, чувствуя себя при этом вполне счастливыми?»

Роман «Иметь и не иметь» подготовил появление опубликованных уже в годы второй мировой войны пьесы «Пятая колонна» и романа «По ком звонит колокол» (оба – 1940 г.), отразивших дальнейший рост социальной и политической зрелости автора. Хемингуэй – активный участник борьбы с фашизмом. Он открыто выражает солидарность с героической борьбой советского народа, несет ответственную военно-морскую службу, в качестве военного корреспондента участвует в освобождении Парижа. Отношение писателя к войне однозначно: «Я считаю, – писал он в 1948 году, – что все, кто наживается на войне и кто способствует ее разжиганию, должны быть расстреляны в первый же день военных действий доверенными представителями честных граждан своей страны, которых они посылают сражаться».

Демократические симпатии Хемингуэя предопределили его неизменную симпатию к революционному сопротивлению режиму Батисты на Кубе, где он подолгу живет после войны. Победу кубинского народа во главе с Фиделем Кастро он назовет «первой революцией на Кубе, которую следует действительно считать революцией». Выношенное убеждение писателя в необходимости единства всех честных людей нашло воплощение в повести «Старик и море», работа над которой была начата в 1950 году. Опубликованная в 1952 году, она принесла писателю шумный успех.

В этой повести мы вновь оказываемся на Кубе, где встречается со стариком Сантьяго, сохранившим, несмотря на старость, «веселые глаза человека, который не сдается». Казалось бы, все против этого человека. Он стар. Вот уже восемьдесят четыре дня он отправляется рыбачить и возвращается ни с чем. Появился у него ученик и друг – мальчик, родители которого велели тому плавать с более удачливым рыбаком, который никогда не отплывает далеко от берега...

По мере развития сюжетного действия повести проступает ее глубокий философский контекст. И становится все яснее, что «Старик и море» – это не просто рассказ о еще одной затянувшейся на несколько дней рыбалке, это произведение о смысле жизни. Для Хемингуэя он заключается в борьбе, ибо «ничто на свете не дается легко». Всю свою жизнь старик Сантьяго ходит в море, и каждый раз это единоборство с опасностью и препятствиями. Всегда ли оно заканчивается благополучно? Совсем нет. Восемьдесят пятый день рыбалки принесет старику редкую удачу – он поймает рыбу-меч необыкновенной величины. И победит в борьбе с нею, несмотря на свою старость. Но по дороге домой его будут вновь и вновь атаковывать акулы, которые оставят от его чудо-рыбы один остов.

Победа, обернувшаяся поражением? Еще один вариант судьбы Гарри Моргана, не сумевшего воспользоваться деньгами, отнятыми у террористов? Нет. «Человека можно уничтожить, но его нельзя победить», – эти слова выражают пафос повести Хемингуэя. Старик уступил силе. Он убьет первых хищников, напавших на его улов, но отбиться ото всех он не может. И это грозное предупреждение тем, которые исповедуют философию одиночества. Сам же старик не одинок даже посреди пустынного океана. «Мальчик – вот кто не дает мне умереть», – говорит он. Он должен его сделать настоящим рыбаком, многому его научить, передать ему свой опыт. Кроме того, старика ждут на берегу все те, рядом с кем он жил и рыбачил многие годы. Огни прибрежных поселков становятся тем маяком, на который он правит, возвращаясь из бескрайних и суровых морских просторов.

Гимном человеческому братству стала эта начисто лишенная всякой восторженности, проникнутая трагизмом трезвого видения жизни повесть. Тепло человеческого участия, забота о другом, помогают выбираться из тупиков отчаяния ослепшему герою одного из поздних рассказов «Нужна собака-поводырь» (1957). «Я ведь живу среди хороших людей», – повторял старик в море в самые тяжелые моменты. В этих словах черпал силы не только герой повести, но и ее создатель. В этих словах смысл той нравственной проповеди, с которой неустанно обращался к своей многомиллионной читательской аудитории выдающийся писатель ХХ века.

В. П. КАЗАРИН, кандидат филологических наук

ИМЕТЬ И НЕ ИМЕТЬ
Роман

Часть первая
ГАРРИ МОРГАН
(Весна)

Глава первая

Представляете вы себе Гавану рано утром, когда под стенами домов еще спят бродяги и даже фургонов со льдом еще не видно у баров? Так вот, мы шли с пристани в «Жемчужину Сан-Франциско» выпить кофе, и на площади не спал только один нищий, он пил воду из фонтана. Но когда мы вошли в кафе и сели, там нас уже ожидали те трое.

Мы сели, и один из них подошел к нам.

– Ну? – сказал он.

– Не могу, – ответил я ему. – Рад бы помочь вам. Но я уже вчера сказал, что не могу.

– Назовите свою цену.

– Не в этом дело. Я не могу. Вот и все.

Двое других тоже подошли и смотрели на нас с огорчением. Они были славные молодые люди, и я был бы рад оказать им эту услугу.

– По тысяче с головы, – сказал тот, который хорошо говорил по-английски.

– Мне самому неприятно, – ответил я ему. – Но я вам по совести говорю: не могу.

– Потом, когда все здесь изменится, это вам сослужит службу.

– Знаю. Рад бы душой. Но не могу.

– Почему?

– Лодка меня кормит. Если я потеряю ее, я останусь без куска хлеба.

– За деньги можно купить другую лодку.

– Но не в тюрьме.

Они, должно быть, решили, что меня только нужно уговорить, потому что первый продолжал:

– Вы получите три тысячи долларов, и впоследствии это может сослужить вам службу. То, что тут сейчас, знаете, долго не продержится.

– Слушайте, – сказал я. – Мне совершенно все равно, кто у вас будет президентом. Но у меня правило: не перевозить в Штаты ничего такого, что может болтать.

– Вы хотите сказать, что мы будем болтать? – сказал один из тех, которые до сих пор молчали. Он сердился.

– Я сказал: ничего такого, что может болтать.

– Вы считаете нас lenguas largas?

– Нет.

– Вы знаете, что такое lengua larga?

– Да. Тот, у кого длинный язык.

– Вы знаете, как мы поступаем с такими?

– Не петушитесь, – сказал я. – Вы ко мне обратились. Я вам ничего не предлагал.

– Замолчи, Панчо, – сказал сердитому тот, что говорил первым.

– Он сказал, что мы будем болтать, – сказал Панчо.

– Слушайте, – сказал я. – Я вам говорил, что не берусь перевозить ничего такого, что может болтать. Ящики с вином не могут болтать. Четвертные бутыли не могут болтать. Есть еще многое, что не может болтать. Люди могут болтать.

– А китайцы не могут болтать? – сказал Панчо со злостью.

– Они могут болтать, но я их не понимаю, – ответил я ему.

– Значит, вы не хотите?

– Я вам уже вчера сказал. Я не могу.

– Но вы не станете болтать? – сказал Панчо. Он меня не понимал и оттого злился. Да, пожалуй, и оттого, что дело не выходило. Я ему даже не ответил.

– Вы-то сами не из lenguas largas? – спросил он все еще злобно.

– Кажется, нет.

– Это что такое? Угроза?

– Слушайте, – ответил я ему. – Охота вам петушиться в такую рань. Я уверен, что вы немало глоток перерезали. Но я еще даже кофе не пил.

– Так вы уверены, что я режу людям глотки?

– Нет, – сказал я. – И вообще мне на это наплевать. Разве нельзя говорить о деле и не беситься?

– Да, я взбешен, – ответил он. – Я вас убить готов.

– Тьфу, черт, – сказал я ему. – Да придержи ты язык.

– Ну, будет, Панчо, – сказал первый. Потом мне: – Очень жаль. Я бы хотел, чтоб вы перевезли нас.

– Мне тоже очень жаль. Но я не могу.

Все трое направились к двери, и я смотрел им вслед. Они были красивые молодые люди, хорошо одетые: все без шляп, поглядеть на них, так было похоже, будто у них денег хоть отбавляй. Послушать их, так, во всяком случае, было на то похоже; они и по-английски говорили, как говорят кубинцы из богатых.

Двое из них были, видно, братья, а третий, Панчо, чуть повыше ростом, но из той же породы. Знаете, статная фигура, хороший костюм, блестящие волосы. Я подумал, что не такой уж он, верно, злой, как кажется. Он, верно, просто нервничает.

Как только они вышли из кафе и повернули направо, я увидел, что через площадь мчится к ним закрытая машина. Первым делом зазвенело оконное стекло, и пуля врезалась в пирамиду бутылок в правом углу витрины. Я услышал выстрелы, и – боп-боп-боп, вся пирамида разлетелась вдребезги.

Я прыгнул за стойку и видел все, выглядывая слева из-за края. Машина остановилась, и возле нее присели на корточках два человека. У одного был автомат Томпсона, а у другого магазинный дробовик с отпиленным стволом. Тот, что с автоматом, был негр. Другой был в белом шоферском пыльнике.

Один из кубинцев лежал на тротуаре ничком, как раз под разбитой витриной. Два других спрятались за фургон компании «Тропическое пиво», только что подъехавший со льдом к соседнему бару. Одна лошадь упала и билась в упряжи, другая неистово мотала головой.

Один из кубинцев выстрелил из-за фургона, и пуля отскочила, ударившись о тротуар. Негр с «томпсоном» пригнулся почти к самой земле и выпустил заряд под фургон, – и верно: за фургоном один упал, головой на тротуар. Он судорожно дергался, закрыв голову руками, и шофер выстрелил в него из дробовика, пока негр вставлял новую обойму. Заряд был основательный. По всему тротуару виднелись следы дроби, точно серебряные брызги.

Второй кубинец за ноги оттащил раненого под прикрытие фургона, и я увидел, как негр снова пригнулся к мостовой, чтобы выпустить еще заряд. Но тут вдруг мой друг Панчо стал огибать фургон с другой стороны, прячась за той лошадью, которая устояла на ногах. Он вышел из-за лошади, белый, как грязная простыня, и выстрелил в шофера из своего люгера, держа его обеими руками для большей устойчивости. Он, не останавливаясь, дважды выстрелил поверх головы негра и один раз ниже.

Он попал в шину, потому что я видел, как взвилась струя пыли, когда воздух стал выходить из камеры, и негр, подпустив его на десять шагов, выстрелил ему в живот из своего «томми», истратив, должно быть, последний заряд, потому что я видел, как он отбросил автомат, а друг Панчо с размаху сел на мостовую и потом повалился ничком. Он пытался встать, все еще не выпуская из рук свой люгер, но не мог поднять головы, и тогда негр взял дробовик, который лежал у колеса машины, рядом с шофером, и снес ему половину черепа. Ай да негр.

Я живо глотнул из первой откупоренной бутылки, попавшейся мне на глаза, даже не разобрал, что в ней было. Вся эта история очень мне не понравилась. Я юркнул прямо из-за стойки в кухню и черным ходом выбрался на улицу. Я миновал площадь в обход, ни разу даже не оглянувшись на толпу, которая сбежалась к кафе, прошел через ворота и вышел на пристань прямо к лодке.

Тип, который зафрахтовал ее, был уже там и ждал. Я рассказал ему, что произошло.

– А где Эдди? – спросил Джонсон, этот самый тип, который нас зафрахтовал.

– Как началась стрельба, я его больше не видел.

– Может быть, он ранен?

– Какого черта! Я же вам говорил, выстрелы попали только в витрину. Это когда автомобиль их нагонял. Когда застрелили первого прямо под окном кафе. Они ехали вот под таким углом…

– Откуда вы это все так хорошо знаете? – спросил он.

– Я смотрел, – ответил я ему.

Тут, подняв голову, я увидел, что по пристани идет Эдди, еще более длинный и расхлябанный, чем всегда. Он ступал так, словно у него все суставы были развинчены.

– Вот он.

У Эдди вид был неважный. Он и всегда-то не слишком хорош по утрам, но сейчас у него вид был совсем неважный.

– Ты где был? – спросил я его.

– Лежал на полу.

– Вы видели? – спросил его Джонсон.

– Не говорите об этом, мистер Джонсон, – сказал ему Эдди. – Мне тошно даже вспоминать об этом.

– Выпить вам надо, – ответил Джонсон. Потом он сказал мне: – Ну как, выйдем сегодня?

– Зависит от вас.

– Какая будет погода?

– Такая же, как вчера. Может быть, даже лучше.

– Так давайте выйдем.

– Ладно, как только принесут наживку. Мы уже три недели возили этого молодчика на рыбную ловлю, и я пока не видел от него ни цента, кроме сотни долларов, которые он мне дал еще до переезда на Кубу, чтобы уплатить консулу, получить разрешение на выход из порта, запасти бензину и кой-какой еды. Мы уговорились по тридцать пять долларов в день, рыболовная снасть моя. Он ночевал в отеле и каждое утро приходил на пристань. Устроил мне это дело Эдди, так что пришлось и его взять с собой. Я платил ему четыре доллара в день.

– Мне надо запасти бензину, – сказал я Джонсону.

– Ну что ж.

– На это нужны деньги.

– Сколько?

– Галлон стоит двадцать восемь центов. Надо галлонов сорок, не меньше. Это будет одиннадцать двадцать.

Он вынул пятнадцать долларов.

– Может, остальные засчитаем за пиво и лед? – спросил я.

– Превосходно, – сказал он. – Пусть это идет в счет моего долга.

Я подумал, что три недели – срок не маленький, но если ему вообще можно верить, то не все ли равно, в конце концов. Конечно, лучше бы рассчитываться каждую неделю. Но мне случалось и месяц возить в долг и потом все получать сполна. Это была моя ошибка, но сначала я всегда соглашался ждать, на радостях, что случился клиент. Только последние дни я начал беспокоиться, но не стал ничего говорить, боясь, как бы он не рассердился. Если ему вообще можно верить, так чем дольше он будет ездить, тем лучше.

– Бутылку пива? – спросил он, вскрывая ящик,

– Нет, спасибо.

Тут как раз показался на пристани негр, который наживлял нам удочки, и я сказал Эдди, чтоб он приготовился отчаливать.

Негр с наживкой вошел в лодку, и мы отчалили и пошли к выходу из гавани, а негр стал насаживать макрелей на крючки: он вставлял им крючок в рот, пропускал его под жабрами, вспарывая бок, и, проткнув туловище насквозь, выводил крючок наружу, потом завязывал рот, прижав его к проволочному поводку, и накрепко привязывал крючок, так чтоб он не выскальзывал, и наживка двигалась плавно, не вертясь.

Это был самый настоящий черный негр, подтянутый и мрачный, с голубым амулетом на шее под рубашкой и в старой соломенной шляпе. На лодке он больше всего любил спать и читать газеты. Но он был проворный и хорошо умел наживлять удочки.

– Разве вы сами не умеете наживлять, капитан? – спросил меня Джонсон.

– Умею, сэр.

– Зачем же вы берете негра?

– Когда пойдет крупная рыба, тогда увидите, – ответил я ему.

– А что?

– Негр делает это проворнее, чем я.

– А Эдди не может это делать?

– Нет, сэр.

– По-моему, это лишний расход. – Он платил негру доллар в день, и негр каждый вечер ходил танцевать румбу. Я видел, что его уже клонит ко сну.

– Без негра не обойтись, – сказал я.

Тем временем мы уже миновали смаки, стоявшие на якоре против Кабаньяс, и рыбачьи ялики, бросившие якорь, чтобы ловить рыбу с каменистого дна у форта Морро, и я повел лодку туда, где чернел Мексиканский залив. Эдди достал два больших поплавка, а негр наживил три удочки.

Гольфстрим подходил к самому мелководью, и когда мы приблизились, вода казалась почти фиолетовой в частых водоворотах. Дул легкий восточный ветер, и мы вспугнули много летучих рыб, знаете, таких больших, с черными крыльями: они когда взлетают – точь-в-точь самолет на картинке, изображающей трансатлантический перелет Линдберга.

Эти большие летучие рыбы – самый верный признак. Всюду, насколько хватало глаз, виднелись кучки тех желтоватых водорослей, которые показывают, что главное течение проходит на большой глубине; а впереди над стаей мелких тунцов кружились птицы. Видно было, как тунцы выпрыгивают из воды: маленькие, не больше двух-трех фунтов весу.

– Теперь можете закидывать, – сказал я Джонсону.

Он надел на себя пояс и закинул самую большую удочку с катушкой Гарди на шестьсот ярдов лесы в тридцать шесть нитей. Я оглянулся и увидел, что наживка спокойно плывет сзади, чуть покачиваясь на волнах, а оба поплавка подпрыгивают и ныряют. Мы шли с нужной скоростью, и я направил лодку к главной струе Гольфстрима.

– Укрепите удилище в гнезде у борта, – сказал я. – Тогда не так тяжело будет держать. Освободите тормоз, чтобы можно было отпустить лесу, когда клюнет. Если рыба клюнет при завинченном тормозе, она вас стащит за борт.

Каждый день мне приходилось повторять ему это, но я не сердился. Из пятидесяти любителей, которых приходится возить, умеет ловить рыбу ну разве что один. Да и этот один чаще всего валяет дурака и непременно выбирает такую лесу, которая слишком слаба для настоящей рыбы.

– Ну как денек? – спросил Джонсон.

– Лучше не придумаешь, – ответил я ему. И верно, день выдался хороший.

Я передал штурвал негру и велел ему держать вдоль края Гольфстрима, на восток, а сам пошел к Джонсону, который сидел и смотрел, как его наживка покачивается на волнах.

– Может, мне закинуть вторую удочку? – спросил я его.

– Да нет, не стоит, – сказал он. – Я сам хочу и подсекать, и тянуть, и втаскивать свой улов.

– Хорошо, – сказал я. – Может, Эдди только закинет удочку, а как клюнет, он передаст ее вам, чтобы вы могли сами тянуть?

– Нет, – сказал он. – Пусть будет только одна удочка.

– Ладно.

Негр все еще разворачивался, и я посмотрел и увидел стаю летучих рыб, которая поднялась в воздух немного впереди лодки. Негр, видно, тоже ее заметил. Оглядываясь назад, я видел Гавану, красиво освещенную солнцем, и пароход, который выходил из порта со стороны Морро.

– Я думаю, сегодня вам что-нибудь удастся заполучить, мистер Джонсон, – сказал я ему.

– Пора бы, – сказал он. – Сколько времени мы уже плаваем?

– Сегодня три недели.

– Немалый срок для рыбной ловли.

– Такая уж это рыба, – ответил я ему. – Пока не пойдет, так ни одной нет. Но зато как пойдет, так ее прямо прорва. А пойти она должна. Если сегодня не пойдет, значит, никогда не пойдет. Луна теперь в самый раз. Течение хорошее, и поднимается хороший ветер.

– Мы видели несколько мелких в первый наш выход.

– Да, – сказал я. – Я так вам и говорил. Мелкая рыба разбредается и исчезает, а потом идет крупная.

– У вас, у лодочников, всегда одна и та же песня. Или слишком рано, или слишком поздно, или ветер неподходящий, или луна не годится. А деньги все равно берете.

– Как сказать, – ответил я ему. – Беда в том, что обычно так оно и бывает: или слишком рано, или слишком поздно, и ветер тоже чаще всего неподходящий. А когда выдается такой день, что все как нужно, так сидишь на берегу без клиентов.

– Но сегодня, по-вашему, хороший день?

– Как сказать, – ответил я ему. – Я сегодня уже много чего насмотрелся. Но я уверен, что вы наловите прорву рыбы.

– Будем надеяться, – сказал он.

Мы приготовились к лову. Эдди пошел на бак и улегся там.

Я стоял и следил, не мелькнет ли в воде хвост. Негр то и дело клевал носом, так что приходилось следить и за ним тоже. Бьюсь об заклад, он не терял времени ночью.

– Вам не трудно передать мне бутылку пива, капитан? – спросил Джонсон.

– Нет, сэр, – сказал я и запустил руку в лед, чтобы достать ему похолоднее.

– А вы не хотите? – спросил он.

– Нет, сэр, – сказал я. – Я подожду вечера. Я откупорил бутылку и уже протянул ему, как вдруг вижу, здоровенная бурая рыбина, с мечом чуть не в метр длиной, высунула голову из воды и бросилась на нашу макрель. Она казалась толщиной с бревно.

– Отпустите лесу! – заорал я.

– Она не клюнула, – сказал Джонсон.

– Тогда завинтите тормоз.

Она всплыла из самой глубины и промахнулась. Я знал, что она нырнет и возвратится.

– Теперь смотрите – как только она схватит наживку, сейчас же освобождайте лесу.